Ржавчина и Маки

Глава 1.

Первый год войны пахнул мокрым брезентом, страхом и непривычным запахом порохового дыма. Лиса (Произносить так же, как имя Лиза), тогда еще девочка с наивными глазами и крепко сжатыми губами, прибыла на передовую весной, когда земля только начала отходить, обнажая грязные раны воронок. Ей было всего девятнадцать, и она толком не знала, зачем приехала сюда. Газеты писали о долге, о героизме, о враге, которого надо остановить. Она верила газетам. Или просто хотела, чтобы у ее жизни появился ясный смысл, которого не находилось в мирном тылу. Ее определили в санитарки, но уже через месяц стало ясно - Лиса не из тех, кто будет прятаться за спинами бойцов. В первом же серьезном бою, когда крики раненых смешались с грохотом артиллерии, она не растерялась. Страх был - липкий, парализующий, но было и что то другое. Нечто, что заставляло ее двигаться, ползти под обстрелам к тем, кто кричал громче всех. Она тащила на себе раненых, перевязывала под пулями, действовала почти на автомате. В тот же день она впервые увидела смерть так близко, что могла коснуться. И впервые почувствовала странную дикую сосредоточенность.

Потом были еще бои. И еще. Страх притупился, сменившись усталостью и какой то холодной решимостью. Она стала замечать мелочи - цвет неба, запах полевых цветов, если таковые вообще росли рядом с окопами. Мир сузился до передовой, до следующих нескольких метров, до лица товарища рядом и неясной серой массы впереди - врага.

Впервые ее сильно ранило осенью. Осколок мины вспорол бок и застрял где то глубоко. Боль была острая, пронзительная, но первым чувством было не страдание, а злость. Злость от того, что ее выключили из боя. Ее подобрали, вытащили и погрузили в военный броневик медиков. Дорога казалась бесконечной агонией, но даже сквозь муть сознания она цеплялась за мысль: "поскорее бы обратно..."

Госпиталь. Белые стены, запах дезинфекции, тишина, которая звенела в ушах после грохота фронта. Ее оперировали, долго лежала, прикованная к койке. Соседи по палате говорили о доме, о планах на "после войны", о мирных глупостях. Лиса слушала их как будто из под воды. Все это казалось нереальным, далеким, чужим. Единственное, что занимало ее мысли - фронт. Что там сейчас? Кто вместо нее? Она рвалась встать, пройтись, почувствовать силу в ногах, чтобы можно было как можно скорее подать рапорт о возвращении. Врачи крутили пальцем у веска: "Такие ранения требуют времени, девушка, минимум пару месяцев!"

Она злилась. Каждая неделя в госпитале была потерянным временем. Она почти перестала есть, спала урывками, постоянно просила принести газеты с новостями с фронта.

Глава 2.

Через полтора месяца, когда шов еще ныл и тянул, Лиса уже стояла в кабинете начмеда, требуя отправки на фронт. Ее отговаривали, напоминали о возможных осложнениях, но ее глаза горели упрямым, почти безумным огнем, что в конце концов ей подписали бумаги.
Возвращение было сродни вдоху после долгого удушья. Грязь, шум, усталые, осунувшиеся, но родные лица товарищей. Она чувствовала себя на своем месте только когда снова сжала холодный металл винтовки М4а4. Теперь ее назначили стрелком. Ее меткость и полное отсутствие страха перед огнем противника быстро сделали ее ценным бойцом, но и мишенью тоже. Второе ранение не заставило себя долго ждать. Пуля навылет прошла через плечо. На этот раз боли почти не было, только шок, потом какое то равнодушие. Главное - сумели отбиться. Главное - жива. Снова госпиталь. Те же белые стены, те же разговоры о мирной жизни. Но теперь Лиса участвовала в них еще меньше. Она лежала, уставившись в потолок, и в ее глазах не было ни страха, ни надежды. Только ожидание. Ожидание момента, когда можно будет снова взять оружие в руки и вернуться. Она уже не просто хотела вернуться - ее тянуло. Как магнитом. Это стало потребностью, единственным смыслом существования. Мир вне фронта казался серым, нечетким, ненастоящим.
За несколько лет войны этот цикл - бой, ранение, госпиталь, возвращение - повторился столько раз, что шрамы покрыли ее тело, как причудливая карта. Осколок в бедре, пулевое в руку, контузия, сломанные ребра, пробитая на вылет голень. Каждое возвращение было триумфом воли над искалеченным телом. Врачи в госпиталях знали ее по имени и шрамам. Некоторые смотрели с восхищением, другие - с жалостью, третьи - с плохо скрываемым ужасом. Ее товарищи по оружию шептались, что она заговоренная, что пуля ее не берет, или наоборот - что смерть уже забрала ее душу, а по полю боя ходит лишь пустая оболочка, движимая жаждой боя.
Ее глаза изменились. В них не осталось той девичьей наивности. Они стали жесткими, пустыми, иногда в них всплывало что то дикое, первобытное. Улыбка стала редкостью, а смех - пугающим. Она перестала говорить о будущем, потому что для нее не существовало будущего вне войны. Тяга к бою превратилась в одержимость. В редкие минуты затишья ее мучила тревога, беспокойство, казалось, кожа зудит от желания снова оказаться под огнем. Только там, на линии соприкосновения с врагом, она чувствовала себя по настоящему живой. Или вернее, полной. Как будто бой заполнял ту пустоту, которая образовалась у нее внутри.
Она уже не понимала, почему воюет. Ненависть к врагу была абстрактной. Долг- забытым словом. Осталась только чистая, иррациональная потребность. Потребность в грохоте, в запахе крови, в риске, в абсолютной, сводящей с ума сосредоточенности момента, когда решается твоя жизнь. Она искала самые опасные участки. Просилась в разведку, в штурмовые группы. Командиры знали ее репутацию и одновременно боялись ее. Она была невероятно эффективна в атаке, но ее действия становились все более рискованными, граничащие с самоубийством. Несколько раз ее приходилось буквально оттаскивать назад.
Ее руки дрожали в перерывах между боями. Она могла часами смотреть в одну точку, не видя ничего перед собой. Иногда бормотала что то про маки, которые почему то постоянно видела на поле боя, даже зимой. Или про ржавчину - цвет крови, цвет старого железа, цвет бесконечной, съедающей ее войны. Она была молода, ее тело еще могло восстанавливаться после ранений, но ее разум... ее разум остался там, в грязи окопов, среди ржавчины и кровавых маков. И требовал вернуться обратно. Снова. И снова. До последнего вздоха или последнего патрона.

Глава 3.

Она стояла у окна палаты в очередном госпитале. За окном была зима. Белый, чистый снег покрыл деревья и крыши. Мирный пейзаж. Лиса смотрела на него невидящим взглядом. Ей казалось, что снег пахнет не свежестью, а чем то едким, металлическим, похожее на запах уничтоженной техники, которая долго стояла на поле боя. Ей чудились тени в сугробах - то ли товарищи, то ли враги, затаившиеся в ожидании.
Ранение в этот раз было особенно неудачным - в ногу, с повреждением кости. Врачи говорили о долгом восстановлении, возможно хромоте. Для Лисы это звучало как приговор. Долгий? Хромота? Это означало - не вернуться. Или вернуться, но "неправильной" обузой. Тревога, которая раньше была лишь фоном, теперь стала давить, душить. Она не могла лежать спокойно. Просила обезболивающее, но не от боли в ноге, а от боли внутри, от зуда в руках, которые хотели сжать автоматическую винтовку. Ночью она пыталась подняться, опираясь на спинку кровати. Шов разошелся. Кровь быстро просочилась сквозь бинты, оставив на белой простыне расплывчатое пятно цвета ржавчины. Прибежали медсестры, перепуганные, ругающиеся. Лиса смотрела на кровь с какой то отстраненностью. Это был ее цвет. Цвет ее жизни.
Дни в госпитале тянулись, как вечность. Она стала еще более замкнутой. Отвечала односложно, если вообще отвечала. Часто сидела, глядя в одну точку, или тихонько бормотала себе под нос. Иногда это были обрывки команд, иногда - какие то несвязные фразы про крики, про грязь, про запах гари. Про маки. Красные-красные маки, которые растут прямо из земли, пропитанной кровью.
Однажды к ней приехал офицер из штаба, наградить за храбрость. Он говорил торжественные слова о долге, О победе, прикрепил к ее больничной пижаме орден. Лиса посмотрела на него так, будто видела его впервые. Она взяла орден, повертела его в тонких, покрытых шрамами пальцах. Он был холодный, гладкий, совсем не похожий на грубую сталь автомата или шершавый песок окопов. Она уронила его на пол. Звякнул. Офицер смутился, поднял награду. Лиса даже не посмотрела в его сторону. Для нее это было бессмысленно. Настоящая награда - это возможность вернуться в бой.
Ее состояние ухудшалось. Ей начали сниться кошмары, которые были настолько реалистичны, будто она снова переживала этот момент. Но в этот раз это было пугающим. Она видела, как убивают ее товарищей, как союзные "Абрамсы" в прямом смысле разрывают на куски вместе с экипажем внутри. Даже были сны, где она была в палате и потолок для нее был низким небом над траншеей, и вот вот начался бы артобстрел. В палате она видела тени тех, кого саморучно отправила на тот свет. Она вскакивала с койки, пытаясь под нее спрятаться. Кричала. Ее приходилось успокаивать силой. Психолог, не привыкший к ужасам войны, проводил с ней часы. Он пытался достучаться до нее, найти ту Лису, которая приехала на фронт несколько лет назад. Но той Лисы больше не существовало. Осталась только оболочка, движимая инстинктом выживания и болезненной зависимостью от войны. Когда он спрашивал ее о чувствах, о страхах, она могла лишь равнодушно ответить:
"Мне надо обратно. Там."
"Где там, Лиса?"
"Там, где пахнет ржавчиной."

Со временем стало понятно, что даже если нога заживет, Лиса не сможет вернуться в строй в прежнем смысле. Ее признали "негодной к строевой службе" по состоянию психического здоровья. Для нее это было хуже смерти. Она сопротивлялась, плакала впервые за долгое время - горькими, сухими слезами. Умоляла отправить ее хотя бы в тыловую часть, санитаркой, кем угодно, лишь бы быть рядом. Ей отказали. Последняя надежда рухнула, оставив после себя лишь холодную, давящую пустоту. Врачи и офицеры видели в ней сломанную девушку, непригодную для строевой службы. Но для Лисы это означало не только конец ее пути солдата, но и потерю смысла жизни. Война была ее воздухом, ее единственной реальность, ее одержимостью, которая теперь оставила ее одну, посреди мирной, но чужой тишины. Она смотрела на свои шрамы, на заживающую, но уже чужую ногу. Ее руки больше не сжимали автомат, ее глаза не искали врага в тенях. Но война осталась внутри. Запах ржавчины, въевшийся в ее память, и алые маки, цветущие на полях ее кошмаров, были единственным, что осталось от ее жизни. Лиса вернулась, но не смогла уйти. Она была не просто человеком, пережившим войну, она была самой войной, заточенной в теле, которое больше не могло сражаться, и в разуме, который никогда не сможет забыть.