Ржавое Солнце Часть 2

«Пустыня не убивает быстро. Сначала она даёт тебе время понять, что ты здесь, на хрен, ни кому не нужен».

Слова караванщика Джона «Пыльного» Уокера.

Жара, в этих местах, стояла такая, что казалось, само солнце решило наконец-то добить эту проклятую планету. Воздух, над поверхностью песка, колыхался, будто над раскалённой сковородой, превращая горизонт в дрожащее, искаженное марево.

Тут, на самом стыке нескольких торговых путей, там, где раньше сходились границы Техасского Содружества и Мексиканской Пустоши, заканчивались все человеческие надежды. В нынешние времена этой местности было присвоено более точное название — Перекрёсток Проклятых.

Со стороны бывшего Техаса приходило две дороги, а уходила одна. Асфальт уже давно потрескался, а местами и совсем исчез, обнажая щебенку. Краска на дорожных указателях облезла, являя миру, вместо информации, струпья ржавчины.

В самом сердце этого Перекрёстка стояла заправочная станция «Красная Ракета». Все здание скривилось от жары, вывески кое-где отвалились, кое-где выцвели. Даже своё имя она носила теперь, как в насмешку. То, что когда-то было сияющим, неоновым, символом прогресса, теперь являло собой лишь хрупкий остов, вцепившийся в раскалённую землю. Макет красной ракеты, на верхушке стелы, некогда рвавшаяся в космос, покосился, его корпус был изъеден дырами, как проказой.

Воздух, над потрескавшейся парковочной площадкой, кипел от жары. Сквозь щели в бетоне пробивалась жухлая, сухая трава — последние, жалкие усилия жизни прорости в месте, которое сама природа старалась забыть. Внутри, за зияющим дверным проёмом, царила могильная прохлада из полумрака и пыли. Там, среди теней и перекошенных конструкций, виднелся желтый бак с надписью «ВОДА».

А над всем этим запустением простиралось небо. Чистое, бездонное, безучастно-голубое небо. Для него не существовало ни войны, ни жары, ни забытых мечтаний. Оно просто было, вечное и спокойное, с редкими птицами, смотрящими вниз, на этот безумный памятник тому, как всё когда-то закончилось.

На пороге заправочной станции сидел человек, с длинной седой бородой, загорелым лицом, и в широкополой шляпе, кое-как прикрывавшей голову от палящего солнца.

Когда-то, давным-давно, этого человека звали Резак, и вся округа боялась его пуще огня. Но те времена давно прошли. От Резака ничего не осталось, даже имени. Сейчас его все звали Часовой, и никто не боялся. Но и настоящим часовым он не был. его так прозвали торговцы, проводящие караваны мимо станции. Видимо в насмешку.

Но не все было так безрадостно. Было у Часового занятие, которое позволяло ему неплохо жить в этих местах. Он торговал водой. Чистой, холодной водой.

Любой человек, побродив по этим дорогам, без питья, пару дней, готов был отдать за глоток воды: и патроны, и жратву, а если понадобится, то и лишний глаз.

Часовой нашел воду лет десять назад. Совершенно случайно. Тогда он еще не был Часовым, и грабил торговцев, с бандой таких же отморозков. Но все перевернулось в один день. По совершеннейшей глупости. Однажды он упал и сломал себе ногу. Черт дернул его залезть на крышу того грузовика.

Сломанная нога, в этой проклятой местности, означала только одно — смерть. Медленную и мучительную. Приятели бросили его прямо в том месте, где всё и случилось, для начала обобрав до нитки. Почему бы не забрать у будущего покойника, то, что ему уже ненужно. Если честно, он бы и сам так поступил, случись такая неприятность с кем-нибудь ещё.

Оставшись один Резак наложил себе, на ногу, шину из куска доски. И решил прямо на дороге не помирать — очень уж донимала жара. Даже в тени, от грузовика спасения от неё не было. Приспособил кусок трубы вместо костыля, и отправился прочь, к небольшому утесу, видневшемуся в полукилометре от дороги. В камнях прохлады побольше, да и не побеспокоит никто, кроме ящериц. Помереть можно более комфортно.

Вот там-то, в камнях Резак и нашел старую скважину. Ржавую трубу, уходящую вертикально в глубь земли. Из трубы раздавалось журчание воды. Рядом с трубой лежала свернутая, капроновая верёвка, с привязанной к ней консервной банкой. Вокруг не было ни души.

Резак выжил благодаря этой скважине. Воды было вдоволь, а питался он ящерицами, которых вокруг было в изобилии.

Нога, конечно, срослась неправильно, подарив ему хромоту, до скончания дней. И о былом промысле не стоило и помышлять, но жизнь это не останавливало.

В качестве жилья Резак приспособил ближайшую автозаправку. Выменял на воду кой-какое барахлишко, и зажил, никому не мешая проходить мимо. Отпустил бороду, что бы не дай Бог никто из торговцев не узнал в нем бывшего налётчика. И даже имя своё никому не называл. Мало ли что…

А кличка Часовой сама собой прилипла.

Однажды к заправке прибился маленький щенок. Тощий и невзрачный. Часовой отпоил его и откормил, часто не доедая сам. И назвал Пулей.

Вот так они и жили вдвоём, продавая воду и никому не мешая.

Развлечений здесь было не так много: можно было смотреть на кактусы, слушать шипение песка и ждать торговых караванов. Которые приносили еду и кое-какие новости из внешнего мира. С опозданием на пару недель.

С юга везли чёрный сахар, крепкий табак и наркоту, от которой этот мир казался более сносным. На юг же вели живой товар — колонны людей в импровизированных кандалах — и ещё оружие, из старых Пентагоновских арсеналов.

Этакий круговорот дерьма в природе…

В тот исторический момент Часовой сидел у порога, пытаясь прищуриться так, чтобы солнце выжигало глаза меньше, но получалось ровно наоборот. Он было уже собирался зайти в здание, вздремнуть часок другой, как вдруг Пуля занервничал. Вылез из-под порога, и рыча уставился вдаль, в сторону бывшей Мексики.

— Ты чего? — насторожился Часовой, на караваны Пуля так не реагировал, это точно было не что не понятное.

Пуля только зарычал громче.

Сначала это было лишь движение на краю горизонта, искажение в мареве. Фигура, не вписывающаяся в устоявшийся пейзаж. Часовой медленно поднял голову. Фигура росла, приобретая черты, которые отказывались складываться в знакомую картину. Два силуэта в одном.

Старик протёр глаза, но картина не поменялась. Сначала решил — это двое, просто друг за другом идут. Потом — все-таки один, но больше похожий на галлюцинацию. Когда существо приблизилось, Часовой понял, что сегодняшний день решил преподнести ему сюрприз. Очень большой сюрприз. Под два с половиной метра.

Пуля, рыча, прижался к ноге хозяина, когда с дороги к заправочной станции свернул двухголовый человек. Не смотря на жару шел он в длинном брезентовом плаще и высоких кожаных сапогах.

«Поди упрел весь» — подумалось Часовому. Он вскинул приклад двухстволки к плечу:

— А ну-ка стой!.. — Палец лег на спусковой крючок, готовый нажать его в любой момент. — Стой... мать твою... стой, а то пристрелю...

Двухголовый остановился, внимательно оценивая четырьмя глазами обстановку. Потом левая голова зло улыбнулась:

— Не вздумай нажимать на курок, старый дурак... или я тебе твою пукалку запихаю... прямо туда, чем ты сейчас думаешь... А думаешь ты, я смотрю, явно не головой.

Из-за плеча двухголового вынырнула штурмовая винтовка. Черный ствол смотрел прямо в лоб Часовому.

Слова мутанта прозвучали не громко, но с такой убеждённостью, что они казались свершившимся фактом, а не угрозой. Часовой медленно опустил стволы. Действие это было не поражением, а признанием очевидного.

— Ты кто такой? — хмуро спросил старик.

— Ужас этих мест... вот кто... Говорят у тебя есть вода, и если ты мне её не дашь, то у тебя будут проблемы.

Пуля снова зарычал, но уже без былой уверенности.

— А пес-то твой посмелей тебя будет, — Движение руки мутанта было небрежным, почти ленивым. Кусок сушёного мяса упал к ногам пса. — На-ка, друг... пожри малость...

Пуля замер. В его собачьем мозгу шла гражданская война: инстинкт самосохранения кричал одно, а врождённый, непобедимый интерес ко всему, что пахнет едой, — другое. Интерес победил. С жадным чавканьем он вцепился в угощение и потащил под порог, подальше от посторонних глаз.

Двухголовый понаблюдал за обрубком хвоста, виляющим из-под порога как метроном.

— Ну так что насчёт воды, дед? — спросила ухмыляющаяся голова.

Часовой перевёл взгляд с пса на гиганта. Вторая голова смотрела, хмуро, даже не пытаясь улыбнуться.

— На что менять будешь?

— Вот это другой разговор.

Одна из рук, больше похожая на лапу медведя, скинула с плеча потрёпанный рюкзак. Другая рука полезла внутрь и вытащила свёрток из шуршащей кожи. С четким шлепком сверток упал к ногам Часового, подняв облачко пыли. Развязав шнурок, гигант вытряхнул на землю несколько пластов сушёного, тёмного, как старый башмак, мяса. Оно выглядело жёстким и пересушенным до каменного состояния.

Для Часового, у которого во рту не было ни одного зуба, это было хуже, чем ничего. Это было издевательство. Он было издал протестующее урчание:

— На хрена мне эти кирпичи?

— Зато не сгниет… — ответил голос, и в нём звенела странная, отстранённая практичность. — Рассасывать будешь… Давай воду...

Старик посмотрел на еду, потом на двухголового здоровяка, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Потом снова на еду.

— Ладно, — скрипнул зубами Часовой, — черт с тобой, я не сожру, так хоть Пуля поужинает нормально.

Он скрылся в темном дверном проёме и вскоре вернулся с канистрой, прихрамывая на правую ногу. Вода в ней была тёплой, недельной давности. Но для такого обмена вполне годилась.

— Эй, тебя как звать-то? — спросил Часовой, наблюдая, как двухголовый пьёт.

— Меня Ки зовут, — сказала улыбчивая голова. Вторая, хмурая, наконец изрекла первое за всю встречу слово, кивнув:

— Хрон…

— Хрон и Ки, получается? — Уточнил Часовой, уже чувствуя себя почти хозяином положения.

Теперь, когда сделка шла к логическому завершению, страх сменился усталым любопытством. Часовой даже заругался, когда несколько драгоценных капель пролилось на песок:

— Эй, осторожнее!

Двухголовый не отреагировал, но и это было уже кое-что.

— А куда ты идешь-то?

— Куда глаза глядят… — Ки оторвался от канистры, передавая её Хрону. — Пока на Север… вдоль побережья… а там посмотрим.

Часовой кивнул, глядя, как этот двухголовый ужас разворачивается и уходит обратно в марево, растворяясь в дрожащем воздухе.

— Вот ведь, — хмуро произнес Часовой, обращаясь к Пуле, и снова опускаясь на корточки. — Живёшь себе, живёшь, торгуешь водой, думаешь, что видел всё. Ан нет. Явятся тебе два с половиной метра с двумя головами, и одним чувством юмора на двоих… И ведь даже не поговорили нормально.

Он потрогал дуло своей двустволки. Вот дела-то, чёрт побери… день выдался совсем не скучным.