Риск доверия

- Раздолбай! Не ребенок, а наказание! Одни глупости на уме! Чтоб тебе пусто было! Совсем барченку избаловали! Нет чтоб хворостиной пару раз как следует отходить по приключательному месту! Враз бы за ум взялся! Отцу нажалуюсь! Уж потребую чтоб выпорол чадо на сей раз!!! - толстая тетка Милка надрывались, вопя на весь двор, будто Ачу действительно что-то натворил. А не сдёрнул с противня несколько свежеподжареннных, истекающих маслом и мясным соком пирожков. Ну подумаешь ещё задел, удирая в окно, пару кастрюль на плите. Так ведь не разлил. Совсем чуток на горячее плеснуло - шипело недолго и горелым не завоняло.

Да и вообще он мог бы и не убегать, а просто открыто взять хоть все пирожки. Потому что, во-первых, тетке Милке - младший господин, во-вторых, та готовить любит и всегда рада, когда ее стряпню едят много, горячей и не оставляют ничего, и даже если ворчит, когда среди ночи там для неожиданных гостей еда нужна, но если просто что из запасов взять будет дуться и обижаться, что просто вчерашнего хлеба с сыром и копченым мясом нарезали, а не ее разбудили, а уж если вчерашнюю кашу кто-то холодной ел... Все. На неделю обид, и жалоб, что дом пропал, стыд-позор, хозяев опорочили, ее опозорили, не уважают, не доверяют... Ужас, что будет! проверено. В-третьих, у нее еще два противня пирожков стоят, один печется и один жарится, и еще два на ужин стоят поднимаются. И наконец, она их постоянно столько стряпает, что потом все равно приходится или в святилище отсылать, или собакам остатки скармливать.

Отец, конечно, начнет потом выговаривать, про неуважение к ее труду и "ты пы", но и это неверно. Ей даже плиту и кастрюли особо чистить не придется - Ачу сам полный заряд всех кухонных артефактов недавно обеспечил, в том числе на чистоту. Сама же нахваливала, что стоит тряпкой только махнуть, как весь нагар сам к ней льнет, а потом в помойном ведре сходит и на дно сажей оседает. И за такую работу немного еды - это даром считай!

Так что сейчас она просто так орет, для души.

Солнце палило плечи и спину, засунутая под рубашку добыча обжигала сквозь три слоя пергаментной бумаги и полотенце. Небо слепило бесконечно прозрачной сочной лазурью. Королевские вьюны в саду пахли ванилью и пирожными, заглушая аромат конюшен, из которых Бар и Филу вытаскивали очередную тачку унавоженной подстилки. Ачу, наконец нырнув в тень, легко бежал по дорожке под еще не зацветшими липами и был совершенно счастлив.

Мрачная полуосыпавшаяся башня - единственное напоминание о захваченном его прапрасколькотамбабкой колдовском замке - уже показалась над сливово-сиреневой чащей. Разраставшуюся над руинами укреплений поросль здесь сроду не трогали, и для незнающего человека садовая дорожка поворачивала, проводя гостей сада вдоль непролазной зеленой стены. Ачу относился к людям знающим, и хотя тоже цеплял в непокорные вихры и на одежду всякий мусор и ломкие сучки, к подземному лазу пробрался быстро. Камни его узнали и раскрылись, как всегда окатив злобным презрительным неудовольствием побежденного к захватчику. И он, как всегда, ласково погладил их, мысленно обещая уважать их память и не обижать зря наследство их хозяина, того самого колдуна, давно побхежденного и убитого папиной прапрапра, по праву крови которой его признавали хозяином местные покоренные силы.

Ну как признавали... Он их чувствовал, а они слушались. Иногда. Маму слушались лучше. А па их едва слышал. Хотя его слушались. Все. Да. Еще бы, герой последней войны, белый паладин, посвященный третьей ступени... Попробуй такого не послушаться. Сметет и не заметит. Хотя па вообще ничего такого не творил никогда. Он даже голос редко повышал, и почти не матерился. Особенно при слугах и солдатах.

Ачу вытащил из ворота длинную булавку и сжал пальцами лепестки цветка, обрамлявшие кристалл-накопитель. Резкий яркий бело-золотистый свет залил мрачный коридор, заставив тени испуганно шарахнуться и забиться по щелям, а камни обиженно и недовольно заворчать.

Надобности в свете и правда не было - он и так бы не встретил существенных препятствий, да и тьма подземелья не была б для него полной и непроглядной, и тени, даже если б вздумали цепляться, не причинили б вреда. Просто нравилось играть с недавно обретенным артефактом. Нравилось это странное чувство - яркая вспышка посреди тьмы совершенно не бьет по глазам. Даже желание моргнуть это скорее привычка, чем физиология. Такое вот реально доказательство неправоты школьных учителей. Примат биологических инстинктов. Ха!

Сигнальные линии защиты он снял все той же булавкой. Просто тронуть другие лепестки и красный спектр камушка. Вообще-то можно и мысленно, но это пока срабатывало не всегда, - не дисциплинированный он человек, особенно мысленно, что поделаешь?! - а сегодня снаружи был такой изумительный день, что хотелось чего-то этакого. Хотя бы сделать сюрприз.

Второй сигнально-защитный контур был выплетен значительно мудреней. К тому ж к нему оказалась приплетена грубая, но очень мощная черная и волосатая, как просмоленный канат, силовая линия удержания с подчинением только хозяину места. Ачу помянул неблагих духов недобрым словом. Вот ведь параноик! Опять пленника изображать вздумал! Пришлось повозиться. Еще и камни тут ментально тряслись от ужаса и постоянно сбивали мысленной картинкой старой башни, что выдирается из земли и скалы, подбирает каменные юбки и, высоко поднимая костлявые колени, уносится прочь от этого места, перепрыгивая холмы, рощи и речки. Пришлось шикнуть и на них. Не успокоились, но попритихли. Запрет предупреждать гостя о визите хозяина им откровенно понравился. Ачу ухмыльнулся и вытащил сверток с пирожками. Ничего, ему-то теперь по-любому будут рады. Он ведь не просто так и не с пустыми руками.

Дверь распахнулась точно отпрыгивая от комнаты едва тронул ручку, даже пришлось качнуться уворачиваясь. А ведь казалось бы должна быть благодарна гостю за починку, избавление от ржавчины, гнили и общей ветхости. Это ж гость ее напитал, чтоб починить и подновить, и тем обеспечил эту условную нежизнь, опасаясь за которую дверь, щеколда и петли жаждут быть от гостя хоть насколько, а как можно дальше. Вроде и еще и неразумное, а уже такое неблагодарное.

Гость, как Ачу и ждал, сидел на полу у окна, меж трех кучек всякого старого барахла, и увлеченно читал здоровенный откровенно неприятного и магического вида фолиант. Прижимая его коленом и локтем к низкой скамейке. Сосредоточенно склонился, прикусив кончик тонкой длинной косицы, из-за серой ленты в черных прядях похожей на сетчатую гадюку. Позвонки на шее опять торчали, как и острые лопатки, ребер под серым балахоном видно не было, но и так ясно, что и они опять - всем скелетом наружу. Из рукава высунулась костлявая покрытая темной шерстью лапа и, подцепив длинными синевато отливающими на солнце когтями страницу, попыталась ее перелистнуть. Книга дернулась, стремясь вывернуться и захлопнуться, засверкала искрами, маг зашипел тихо ругаясь - два языка Ачу знал, три учил, как считалось, ни на одном не должен был знать произносимых магом слов. И догадывался, что вкрапления незнакомых наречий относятся к тому же типу лексики. Полыхнула зеленым, хлопнуло, завоняло гнилым и паленым и страница перелистнулась. Когти хлопнули по отвоеванному тексту и скрылись в рукаве. Снова натянутому до свисания с ладони.

Чтение полностью поглотило внимание гостя, и непростительно было упустить такой шанс. Ачу сжал слабо зазолотившуюся булавку, прокрался через комнату бесшумной походкой следопыта и коснулся острым кончиком скрытого балахоном костлявого плеча. Внутренне хихикая над волной дрожи, прокатившейся по сидящему над книгой телу.

И подавился смехом и заготовленными словами. Когда его самого окатило холодной волной откровенной паники. Когда тело вскочило и резко развернулось. Темно-синие без зрачков глаза распахнулись прямо передним, а живот дернуло за солнечное сплетения будто леской за крючок.

Ачу только и успел, что отшагнуть и вскинуть перед собой раскаленно заполыхавшую в пальцах булавку.

"Он энергет, а ты идиот!" - пронеслось в голове. "Что скажет мама?!" - жалобно проскулило следом. "Мама меня убьет!" - уверенно затмило и вытеснило прочие мысли.