Риверхилл

Его город не сохранился ни на картах, ни в мировой истории. Риверхилл сгинул из памяти мира вместе с жизнями жителей, чьи даты рождения и смерти когда-то писались в книге Церкви-на-Холме. Когда-то там была записана и дата рождения Вестника Майло...

Майло не помнил, что это за дата. Знал лишь, что родился он на заре века. И знал лишь, что в то время стояла «самая дождливая осень», как говорила мама.

Он был ни первым ребёнком, ни последним. Два старших брата и одна сестра умерли ещё в детстве. Младший брат, родившийся годы спустя после Майло, утонул в Гринуотер. Он убегал от группы мальчишек, ранее побивших его деревянными мечами. Забежал далеко в воду, зацепился за торчащий на дне корень, и его утянуло под воду. Выплыть он так и не сумел. Прознав об этом, Майло лично нашёл всех малолетних хулиганов, участвовавших в погоне, и накричал на них — как они посмели допустить такое! Поднять бы на них самих руки... Но, разумеется, это уже не имело значения, и ни крики, ни кулаки бы это не исправили.

Позднее он решит для себя — ещё наступит то время, когда его слова будут иметь значение и будут менять течение жизни.

Поэтому, оставшись единственным наследником дела своего отца, он отдался сему занятию полностью.

Эллиот, отец Майло, был потомственным целителем и алхимиком, уважаемым человеком как в Риверхилле, так и за его пределами. К нему приезжали как из соседнего замка Эшстоун, так и из дальних городов и поместий со всей Англии. Однажды, как он рассказывал, когда Майло ещё не было на свете, его даже приглашали в Лондон — нездоровилось одной важной особе. Людское доверие и уважение построили над Эллиотом и его семьёй настолько прочный защитный купол, что его не задели ни надуманные слухи, ни волны гонений алхимиков, ни призывы на войну с Францией. На последнее он согласился добровольно, считая себя истинным сыном родной страны и гордым слугой короля.

Он покинул Риверхилл, оставив жену и здравие города на попечение Майло. Домой он с тех пор не возвращался.

К тому моменту, Майло активно принимал горожан наравне с отцом, а потом и без него. Их дом, находящийся в одном из средних «колец» городских улиц, выделялся двумя коваными вывесками, прибитыми к фасаду в один ряд. На верхней пестик условно толок травы в ступке — здесь Эллиот мог продать вам лекарства от всех болезней, на нижней змея обвивала горящую свечу — здесь же его сын Майло на месте лечил страждущих снадобьями и чудодейственной силой рук. И даже, когда отец оставил Риверхилл, Майло сохранил обе вывески, став полноправным наследником его призвания.

Градообразующим центром Риверхилла была Церковная площадь, обычно усеянная торговцами, путешественниками и разгильдяями. Называется она так не напрасно: словно отстраняясь от лавок и шумных людей, площадь сужалась перед самым входом в Церковь святого Варфоломея, которую в простонародье прозвали Церковью-на-Холме. Собственно, весь город находился на одном возвышении, которое и венчала церковь.

Из декады в декаду с момента основания количество домов росло и росло. Они строились до тех пор, пока очередное кольцо улиц вокруг церкви не достигло берегов Гринуотер, довольно узкой, но глубокой реки. Нашлись, однако, смельчаки, рискнувшие поставить себе дома и на другом берегу Гринуотер — для этого водрузили даже не один, а два деревянных моста, один из которых разрушился, а второй позднее переделали из камня. Риск состоял в том, что второй, менее заселённый берег был болотистым, и фундаменты домов, особенно близких к воде, то и дело размывало.

Предки Эллиота и Майло жили в Риверхилле со времён основания. И похоронены они были на втором кладбище, что располагалось как раз на болотистом берегу.

Но ни у кого их них не было этой загадочной силы, обитавшей в душе Майло с самого рождения.

Эллиот начал обучать его алхимии и целительству ещё при жизни младшего брата. Он знал наверняка — маленький Майло был особенным мальчиком, способным и умелым. Как можно больше знаний отец давал ему, как можно скорее обучал его формулам, идеям, правилам и трюкам. Он словно бы спешил, опасаясь чего-то. Боялся, что не успеет оставить после себя последователя.

Майло всё схватывал на лету. Сначала он научился чтению и письму у отца Якова из Церкви-на-Холме, потом отправился в Оксфордский университет, где учился и его отец. Он мечтал быть, как он. Быть лучше, чем он. Быть законным последователем, чтобы им по-настоящему гордились. Он не смел подвести. И для этого юный Майло каждый день экспериментировал с зельями и настойками, читал взапой современные учения, пытался изучить свой «внутренний свет», на что он способен, кто ещё мог обладать им.

Но нет — этот свет жил только внутри него. И каких-либо упоминаний о схожем феномене среди иных, известных источникам людей, в библиотеке университета он так и не обнаружил.

Так или иначе, в родной город он вернулся полноправным представителем своей профессии.

Проходили годы. Старики сменялись младенцами. А сколько бы Майло ни старался, признавали его медленно.

Майло было далеко за тридцать, когда в их аптекарском доме остались лишь он да пожилая мать. Заботы свалились на него грудой камней: изготовление лекарств, ведение их учёта, забота о матери, которая едва справлялась с домашними хлопотами. Она постоянно сетовала: не хватает тебе женских рук, вот так и прервётся наш род. Но женщины Майло мало интересовали. Лишняя трата времени, а толку никакого. Ему не нужна любовь, это жертвование собой и многими ради одной неизвестной женщины, когда он приносит в жертву всего себя ради великого дела, гораздо более важного, чем мимолётные влечения.

Однажды, заработавшись допоздна, Майло заснул за рабочим столом, усыпанным бумагами с формулами и подсчётами средств. Проснулся он от громкого падения на пол. Сначала он не осознал, что произошло. И тогда сердце закололо, будто ужаленное изнутри, захлестнуло ядом. Ступенькой за ступенькой яд разливался быстрей, прожигая ночь. Майло ринулся в спальню матери — и его сердце отпустило.

В ночной сорочке она лежала у кровати, вскинув руки. Он кинулся к ней, взял за руку, как брал за руку пациентов, вмиг воззвал к внутреннему свету... Нет, он опоздал. Нити её жизни, за которые он бы мог ухватиться, ускользнули в темноту...

С тех пор Майло ожесточился к людям. У него не было друзей — единственным человеком, кого он считал своим другом, был отец Яков. Кроме него, он почти ни с кем не общался, если не считать пациентов, приходящих к нему лично, или же вызывавших его на дом. Малейшее недопонимание между ним и жителями города вызывало в Майло либо пылкий гнев, либо тяжкое безмолвие. Будь его воля, он бы бросил всё и присоединился бы к монахам, кочующим по стране. Повидал бы новые земли, пустил бы свет по ветру, дабы все страждущие исцелились им... будь это возможно.

Только Майло прекрасно осознавал ответственность перед Риверхиллом. Как он и говорил: великое дело важнее мимолётных слабостей.

Увы, сие бремя для города было необратимо — как-никак, он был признан самым лучшим целителем. Медленно, но верно, жители свыклись с его крутым нравом, и вот его стали уважать на равном уровне, что и его отца. Ребятня, прибегавшая к нему за настойками для родителей, просто и легко прозвала его «доктором Майло», и так вскоре стали его звать и взрослые.

Однако, Майло не был единственным доктором в Риверхилле. Если к Майло относились как к мистику и чудаковатому волшебнику, то врачом с рациональной точки зрения был Хьюго Блейкторн. В отличие от Майло, Хьюго в основном занимался хирургическими операциями, на которые Майло был мало способен — потому что, принося в процессе боль другим, он душевно причинял её и себе. Поэтому, несмотря на негласную конкуренцию, они неплохо общались и даже помогали друг другу. Ведь Хьюго не был местным — он переехал в Риверхилл с севера несколько лет назад, поселившись в одном из домов на болотистом берегу.

Однажды весной Хьюго вызвали в родной город. Горожане уж решили: не увидят они больше Блейкторна. Прошли целое лето и осень, прежде чем он воротился. И прибыл он не один. С собой он привёз девушку из бедной семьи, которая за неделю до Рождества венчалась с ним в Церкви-на-Холме и стала законной женой.

Элейн была скромной, молчаливой, но меж тем своенравной, себе на уме. Она легко позволяла себе ходить по городу и уходить за его пределы без сопровождения мужа, а он со своей сторони ни разу не запрещал ей делать то, что ей только возомнит. Именно так, в гордом одиночестве, она приходила и к Майло.

Она подолгу стояла перед шкафами со снадобьями и лекарствами, любуясь формой бутылок и пузырьков. Сначала она приходила по просьбам Хюьго, дабы, например, купить обезболивающие или сонные травы. Но всё чаще и чаще Элейн посещала дом Майло из пытливого интереса. Она умела писать и читать, но ей хотелось большего. Для простой бедной девушки она и так знала больше положенного. А она открыто стремилась к равенству с мужчинами, если и не во всём, то хотя бы в знаниях.

Этим она и привлекла Майло, тем самым, наконец, смягчив его затвердевшее сердце.

Он отвечал на все её вопросы — для чего какой пузырёк, из чего изготавливаются лекарства, что написано на каждой из бутылок, ибо все этикетки были либо на латыни, либо на французском.

— А что вот это значит? — как-то спросила Элейн, щёлкнув ногтями по склянке с густой синей жидкостью. — Кура... Кьюра...

— «Cura te ipsum», — поправил Майло, расставляя по верхним полочкам новые лекарства. — Очень сильно заживляющее средство. Но я стараюсь не продавать его, поскольку у многих горожан, которым я его рекомендовал, после него проявились... побочные действия. Потому я готовлю его и храню преимущественно для себя. Изначальный рецепт сочинил мой отец, а я его дополнил. По всей вероятности, поэтому другим людям оно не пригодно, ибо мы проверяли его эффективность исключительно на себе.

— А что означает... «cura te ipsum»? — снова спросила Элейн, прощупывая его узорчатую склянку.

Майло поставил последние бутылочки и, слезая с лестницы, замер на ступеньках так, что он смотрел вниз на Элейн с уровня её роста.

— Есть такая пословица на латыни: «Медик, вылечи себя сам». «Medice, cura te ipsum». Заботясь о других, доктор обязан помнить и о себе. Он как центр огромной паутины. Если медик будет страдать от бед, болезней и иных страстей, страдать будут и люди, окружающие его, и как по нитям паутины разойдётся сей яд.

—Понимаю, — закивала Элейн, наблюдая, как он с шумом спустился вниз. — Если Вам будет угодно, то, в таком случае, — замялась она на месте, — если Вы... пожелаете проверить действия... новых лекарств, я готова... Вам в этом помочь.

Такое предложение, хоть и польстило Майло, но и удивило не на шутку:

— Зачем Вы предлагаете мне это?

— Я хочу быть полезной науке! — яро заявила она, выпятив грудь. — Коли женщинам моего склада не дано обучаться наукам, то пусть будет иной путь, дабы я приобщилась к ним.

Майло слабо улыбнулся. Ни за что на свете он не ожидал встретить девушку с таким пытливым умом и жарким рвением к познанию.

— А что же... доктор Блейкторн не считает должным утолить жажду знаний у любимой жены?

— Нет, — как отрезав, сказала она. — У него без меня забот предостаточно. Да и какая идёт речь о любви, если он продал душу долгу дела?

Внутренний свет обжёг ему сердце. Она словно говорила это и о нём.

— Одни люди подобно отцу Якову жертвуют мирской жизнью ради служения Господу. Другие люди подобно мне... или же доктору Блейкторну жертвуют жизнью ради служения людям. Любые намерения достигаются непростым путём.

— Я тоже готова жертвовать, — настаивала Элейн, не спуская с него ясных глаз, голубых как небо. — Я готова заплатить монетами! — спохватилась она, похлопав себя по льняному платью. — Если Вам нужны деньги...

—Довольно, — прервал её Майло вытянутой ладонью. — Для меня не имеет значения, мужчина Вы или женщина, но коли Вы стремитесь к познанию мира, я не смею Вас в этом останавливать. Более того... я буду более чем счастлив помочь Вам в этом добровольно.

Она расцвела, словно колокольчик на просторных лугах:

—Спасибо. Спасибо Вам от всего сердца!

А он заулыбался от ощущения, будто он сделал шаг навстречу чему-то важному. Так ярко, так волнительно затрепетал его свет!

— Я полностью в Вашем расположении. Всё, что не даёт Вам покоя, всё спрашивайте!

С того дня частота посещений Элейн увеличилась вдвое.

С того дня по городу поползли о них грязные слухи. И Майло, и Хьюго упорно убеждали горожан, что между Майло и Элейн не происходит ничего дурного. Пусть это и чистая правда, народу мало пустых разговоров.

А потом относительно спокойная жизнь Майло окончательно пошла под откос...

Хьюго вновь отозвали в родной город. А спустя пять дней пришли страшные вести: на него напали лесные разбойники. Лошадь угнали, ценности забрали, а его самого оставили умирать. Его нашли бродившие поблизости охотники, которые подоспели лишь к тому, чтобы стать свидетелями его ухода.

Последними словами Хьюго стали: «Передайте Майло Риверхилльскому, чтобы он позаботился об Элейн».

После его смерти Майло впервые видели в таверне.

А Элейн бесповоротно превратилась в изгоя.