Робинзонада

Если директор школы желает видеть тебя лично, жди неприятностей. Поэтому, признаюсь, я напряглась, когда сразу после виртуального зачёта по истории перед глазами всплыло сообщение с просьбой немедленно зайти к Альберту Карловичу.

Юрка, мой лучший друг, маялся в коридоре.

– Ух ты, – сказала я, беря его за руку. – Сегодня ты справился быстрее меня.

– А, – отмахнулся Юрка, – задачка для малышей.

Ну да… Всегда у него так. Какое задание ему не подкинь, это задачка для малышей. Хотя половина наших одноклассников – без пяти минут выпускники школы, между прочим, – потела сейчас в комнате виртуальной реальности в образе Архимеда, пытаясь придумать систему блоков и рычагов и с их помощью спустить на воду «Сиракузию», тяжёлое торгово-транспортное судно. Конечно, решить эту задачку плёвое дело, когда есть доступ в сеть. Но в том-то и дело, что в классе доступ в сеть заблокирован. Зато всегда работал генератор случайных задач.

Честно говоря, я никогда не понимала, зачем нужна школа, когда любую информацию можно получить в считанные секунды, стоит только отправить мысленный запрос нейросети. Но Юрка говорит, что в школе весело, а я просто прагматик, лишённый романтизма. За время учёбы, говорил он, где мы только не побывали и кем только не были! Бродили по зиккурату Мардука, возглавляли Куликовскую битву, исследовали дно Тихого океана. Мы становились электронами и покидали атомную оболочку, вызывая статическое электричество, а потом превращались в эритроцит и переносили кислород по сосудам. И я с ним соглашалась. Школа – хорошее место для развлечений, но не для получения знаний.

– Мне надо к Альберту, подождёшь? – сказал Юрка одновременно со мной и рассмеялся.

– Почему он не захотел общаться с нами по видеосвязи? – спросила я.

– Стареет, – философски заметил Юрка. Бессмысленное утверждение в наше время. Директор был вдвое старше моего отца, но вряд ли вы бы заметили разницу в возрасте.

Мы подошли к двери директорского кабинета, и я осторожно постучала.

– Проходите, – сказал Альберт Карлович, когда мы замерли на пороге. Он кивнул в сторону кресел. Настроение у него было хорошее, и меня это успокоило. Пока мы рассаживались, Альберт Карлович открыл крышку робота-пылесоса и переместил спрессованную пыль в резервуар репликатора «Атомиум», который стоял в углу кабинета.

– Кофе? – спросил он. Мы отказались. Альберт Карлович на миг замер, отдавая мысленный приказ репликатору, и когда тот загудел, уселся за стол и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

– Скажи мне, Женя, – начал Альберт, – чем ты займёшься после школы?

Я едва не поперхнулась. Ведь он прекрасно знает ответ. Он вообще всё обо всех знает. Я, ожидая подвох, ответила:

– Поеду в Базель в университет имени Василия Журавского, хочу заниматься биоинжинирингом.

Вообще-то, мы с Юркой давно всё спланировали. Про создание семьи я даже не заикаюсь. Наши отношения с ним настолько очевидны, что их не заметит разве что слепой – если такие ещё остались на Земле. После университета мы отправимся с ним на Луну в лабораторию, где создают растения, способные расти и развиваться в условиях лунной среды. Ну, если быть точным, пытаются создать. Все кустарники загибались на вторые лунные сутки. И я нисколько не сомневалась, кто решит эту проблему. Больше всего мне хотелось создать флуоресцирующие деревья, которые светились бы долгими лунными ночами. Я даже консультировалась с «Гипатией», своей нейросетью, гены каких флуоресцирующих организмов лучше всего добавлять… Единственное, что меня огорчало, это полное равнодушие Юрки к биологии. Его скорее интересовали нанотехнологии. Однако он подкинул идею, которую я нигде больше не встречала. Лунные биологи, говорил Юрка, зациклены на редактировании генома земных растений. Но для появления у растений устойчивости к радиации, огромным перепадам температуры, нехватке питательных элементов, отсутствию кислорода этого мало. Нужен гибрид живого растения с нанороботами. Пострастение. Он посмеивался над моей уверенностью, что именно наш тандем совершит прорыв в этой области, и замечал, что там работают умы куда круче, чем у двух школьников.

Была ещё одна причина, почему я так рвалась на Луну. Мой дед, биоинженер, пропал на Луне, когда мне было шесть. Я дала себе клятву пойти по стопам деда и обязательно его разыскать. И от своей клятвы отступать я не собираюсь.

Но я отвлеклась. Альберт неожиданно подался вперед и спросил:

– Тогда зачем ты собираешься перечеркнуть своё будущее?

– А?

Я уже поняла, о чём он.

– Я про твою заявку на участие в Робинзонаде. Дружба, – он кивнул в сторону притихшего Юрки, – это прекрасно. Но между вами есть огромная разница. Тебе, в случае проигрыша, есть что терять. Свою мечту попасть в Базель. Юре терять нечего. Зато он много приобретает в случае выигрыша.

– Я не проиграю!

– Правда? – Альберт почесал переносицу. – Скажи, а часто ли ты отключала у себя нейрочип?

– На виртуальных зачётах мы изолированы от сети.

– Но чип при этом продолжает работать! Он создаёт для тебя виртуальную реальность с полным эффектом погружения. Всего лишь на пару часов ты переключаешься с общедоступной сети на закрытую сеть класса. А теперь представь: тебя отключат от нейрочипа на целых две недели. Ты уверена, что справишься?

Тон, которым был задан вопрос, поколебал мою уверенность. Но я постаралась скрыть свои сомнения, что было абсолютно бессмысленным, если Альберт запустил сейчас программу распознавания эмоций.

– Твой рейтинг научной компетентности и социальной ответственности приблизился… – взгляд Альберта на миг замер, – к десяти тысячам баллам. Такой высокий показатель позволяет тебе пройти в любой ВУЗ мира. Тебе не обязательно участвовать в нашем челлендже. Конечно, тебе решать. Участие в нём – дело добровольное. И создан он для тех, кто хочет подтянуть свой статус. Для твоего друга, например. Сколько у тебя?

Юрка пожал плечами:

– Вы и сами знаете.

– Знаю.

– И вовсе не обязательно было обнулять его рейтинг! – не удержалась я.

«Атомиум» неожиданно звякнул. Альберт развернулся в кресле, открыл дверцу репликатора и поставил в него чашку. Кабинет наполнился запахом ароматного кофе.

Альберт хлебнул из чашки и только потом сказал:

– Мы это обсуждали не раз.

Во всём была виновата Нина Петровна, наша наставница. Мы её немного побаивались. За всю жизнь никто ни разу не видел улыбки на её вечно суровом лице. Время от времени мы запускали программу распознавания эмоций, но она упрямо отказывалась что-либо определять. Ребята в шутку говорили, что Нина Петровна не человек, а робот из будущего. Однако Юрке всё же удалось поколебать монументальную невозмутимость наставницы, за что она его и невзлюбила. Хотя, я полагаю, терпеть его она не могла с самого начала. Блузка и пиджак Нины Петровны всегда аккуратно застёгнуты на все пуговицы. Она свято верила, что и ученики должны выглядеть так же опрятно и достойно. Представьте себе её негодование, когда Юрка снова и снова являлся в класс взъерошенный и с расстёгнутой рубашкой, которую даже не пытался заправить в брюки.

Нопо-настоящему классная наставница взъелась на Юрку позже. Это произошло во время нашего с Юркой спора о флуоресцирующих растениях. Как обычно, он пренебрежительно заявил, что биология – занятие для малышей. После чего пошёл и купил детский набор генного инженера. С помощью своей нейросети он отредактировал геном бактерий: встроил в них «молекулярные ножницы» и плазмиду с геномом флуоресцентного белка медузы. Не знаю, как он заразил любимую кошку Нины Петровны, но вскоре шерсть любимого питомца нашей наставницы начинала светиться с наступлением темноты. За эту шалость рейтинг Юрке укоротили. И если раньше Нина Петровна относилась к Юрке с прохладной строгостью, тот теперь смотрела на него с ледяной ненавистью.

Однажды Юрка заговорщически подмигнул мне и сказал, что скоро эта ведьма будет обожать его. Знала бы я, что он задумал! Его нелюбовь к биологии его же и подвела! Он взломал мозговой чип Нины Петровны для нейрокомпьютерного интерфейса и сделал так, чтобы её мозг вырабатывал окситоцин всякий раз, когда эта старая мымра видела его. Вы наверняка знаете (а если нет, нейросеть вам в помощь), что окситоцин – это гормон родительской любви или гормон привязанности. Посмотрите на кошку или волчицу, которые вылизывают своих детёнышей. И с какой яростью они их защищают, стоит появиться чужаку! Это всё благодаря окситоцину. Выброс окситоцина произойдёт, если вы неожиданно встретите на Луне человека, который учился с вами в одной школе. И хотя до этой встречи вы с ним даже не были знакомы, вы кинетесь друг к другу, словно старые приятели. Под влиянием окситоцина люди становятся друг к другу добрее, внимательнее… Вот этого эффекта и хотел добиться Юрка. Однако он не учёл одного факта. Окситоцин укрепляет любовь к тем, кто нам дорог, но одновременно усиливает ненависть к тем, кого мы презираем. Можете представить, какой «любви» добился Юрка!

Его эксперимент закончился плачевно для него и по другой причине. «Полис», наша городская нейросеть, с небольшим опозданием обнаружила взлом нейрочипа. Юрку задержали. А потом обнулили ему рейтинг. Директор собрал всю школу в актовом зале и объяснил, почему Юрку наказали так сурово. Общество должно уметь защищаться от потенциального диктатора, способного через нейрочипы управлять настроением и действиями людей. В этой истории был и плюс. Гильдия программистов наградила Юрку пятьюстами баллами за то, что он сумел найти прореху в защите чипа.

Но вернёмся к Альберту.

– Знаете, почему это испытание называется Робинзонадой?– спросил он. – Робинзоны прошлого выживали на диком острове – без людей, без удобств, без помощи. Им приходилось самим справляться с жизненными трудностями. А вы, хоть и будете жить в городе, тоже окажетесь отрезанными от мира. Без нейросетей – вы словно в пустыне. Сорвётесь и половину баллов потеряете. Выдержите, приобретёте вдове больше. Поверьте, до финала добираются далеко не все.

Альберт пристально посмотрел на меня, и мне показалось, что он сканирует мои эмоции.

– Это испытание крайне важно для нашего общества. Научных сотрудников – пруд пруди, а учёных – единицы. Сейчас любой профан может стать научным сотрудником. Он – всего лишь оператор, формулирующий запросы для нейросети и получающий готовые ответы. Но учёный – это другое. Учёный должен уметь мыслить самостоятельно, сомневаться, искать, принимать решения, когда нет готового шаблона. Робинзонада и есть тот фильтр, который отделяет зёрна от плевел.

– А если... – начала я.

– Никаких «если». Оправдания не принимаются. Ты знаешь, как я потерял руку?

Я посмотрела на правую руку Альберта Карловича и кивнула. Она ничем не отличалась от левой. Когда он участвовал в Робинзонаде, ещё студентом, то стал свидетелем катастрофы – легковой автомобиль слетел с подвесной магнитной дороги и загорелся. Отключенный от сети, Альберт не мог вызвать помощь и бросился к горящей машине. Едва успел вытащить раненого водителя, как взрывом ему оторвало руку. Теперь у него суперсовременный протез. Когда наука научилась использовать теорию биоэлектрического поля Майкла Левина для восстановления утраченных конечностей, Альберту предложили избавиться от протеза и отрастить новую руку. Но он отказался. Ещё бы. Его искусственная рука, управляемая нейрочипом, была намного чувствительней настоящей. По желанию он мог многократно увеличивать её силу или различать вкус предметов кончиками пальцев.

– Юрке надо пройти испытание, значит, я пойду с ним до конца, – я постаралась придать голосу уверенности, хотя в душе её не было.

Юрка с благодарностью посмотрел на меня.

Альберт Карлович задумчиво кивнул:

– Я нисколько в тебе не сомневался. Молодец.

Он открыл ящик стола и вынул два браслета.

– Испытание начнётся завтра. Утром, ровно в восемь, наденьте эти браслеты. Они отключат все ваши чипы, заблокируют доступ к сетям и начнут передавать данные о прохождении испытания на сервер. В школе получите задание.

***

Мы не стали подниматься на подвесную дорогу, а пошли, как обычно, пешком. Тем более, погода в конце мая стояла прекрасная – бездонное голубое небо, тёплое солнце, повсюду цветущие сирень и яблони. Мы прошли мимо стадиона, когда Юрка вдруг сказал:

– Тебе не обязательно так рисковать своим будущем ради меня.

Я сунула ему кулак под нос.

– Ещё слово и мои виртуальные тренировки по боксу станут реальными.

Юрка чмокнул мой кулак.

– Я знаю, как много значит для тебя университет Журавского. Если я пройду испытания, я поступлю с тобой. Если проиграю…

– Никаких «если»! – сказала я, имитируя интонации Альберта Карловича.

– … устроюсь работать техником по обслуживанию «Полиса». Но мы всё равно будем вместе. Будем каждый день использовать виртуальные созвоны.

Мы уже делали так, когда я уезжала в Кота-Кинабалу, в лагерь для ботаников. Виртуальная связь давала не только иллюзию реальной встречи, при которой ты ощущал прикосновение человека, его запах, его дыхание… Ты мог выбрать любую локацию для совместных виртуальных прогулок, при этом в реальности вас разделяют тысячи километров. Но подобные разговоры выводили меня из себя.

– Юрка, ты нарываешься на драку. Мы этот вопрос обсуждали сотни раз. Забыл симуляцию?

Юрка задумчиво кивнул. Нейросеть создала симуляцию нашего будущего, в котором мы с ним живём в разных городах. И что бы мы ни предпринимали, симуляция заканчивалась всегда одинаково, или почти одинаково, с небольшими вариациями – мы созванивались всё реже и реже и относились друг к другу всё прохладнее и прохладнее. В конце концов, за мной стал ухаживать старшекурсник, который показался мне интересным, а Юрка увлекся коллегой на работе. Или что-то в этом роде…

А университет Журавского действительно меня завораживал. Прежде всего потому, что когда-то там работал Василий Журавский, один из самых талантливых и загадочных учёных нашего времени. Загадочных, потому что на пике карьеры он вдруг исчез. И что особенно странно – я не смогла найти ни одной его фотографии. Словно кто-то тщательно вычеркнул его из всех цифровых ресурсов.

Мы шли по коттеджному городку. Мне всегда нравилось здесь гулять. Подвесная автомагистраль была далеко в стороне, людей здесь жило мало, и в городке всегда царила тишина и покой. «Городок» – слишком громкое название для этого места. Всего несколько домиков, разбросанных вдоль реки. Здесь хорошо проводить время на выходных.

Я подумала о времени, и перед глазами появились часы.

– Великий Хиггс! – Я хлопнула себя по лбу. – Совсем забыла!

Юрка бросил на меня хмурый взгляд.

– Обещала отцу посмотреть его новый роман, – пояснила я.

И надо же было вспомнить об этом у дома, который все называли Домом Старика. Каждый раз, проходя мимо него, мы ускорялись, и даже разговоры обрывались на полуслове. Пугающе-загадочное место, а от его обитателя мороз шёл по коже. По крайней мере, у меня. Странный он... Во всём коттеджном городке только дом Старика был обнесён забором. Зачем? Воровство – это атавизм, пережиток прошлого. Мы живём в мире изобилия. У всех всё есть благодаря искусственному интеллекту, домашним нанофабрикам и дешёвой энергии. В нанофабриках дезассемблеры любой хлам разбирают на атомы, а ассемблеры собирают из них всё, что угодно: от чипа до куска говядины или сложной детали личного самолёта. Загружай только нужную программу. А если всё-таки найдётся чудак, которому взбредёт в голову забраться в чужой дом, уже через минуту нейросеть дома будет знать всё о непрошеном госте. Ни в одном доме, ни в одной квартире вы не увидите замка в дверях, не говоря уже о заборе.

Но дом Старика был окружён забором.

– Поищем ближайшую переправу, – сказал Юрка. Он вызвал спутниковый снимок и перекинул мне, пометив кружочком нужное место. Мостик был буквально в нескольких шагах от нас. Но самое гнусное – он находился прямо во дворе Старика!

Сколько раз мы видели Старика, копающегося в огороде (ещё одна его странность). Но сегодня двор был пуст.

– Рискнём? – Юрка перешёл на внутреннюю связь, и теперь его голос звучал прямо у меня в голове. Не знаю, как у него, а мой нейрочип всегда придаёт юркиному голосу чуть больше глубины и мужественности. Не без моего, конечно, участия.

– А если он дома? – спросила я его мысленно.

– Не дрейфь. Во дворе его нет. Мы быстро прошмыгнём.

Но быстро прошмыгнуть не удалось. С той стороны дома на веранде сидел Старик и писал что-то карандашом. Я хоть и была напугана, при виде этой картины страшно удивилась. Этот старик просто какой-то музейный экспонат.

Под моей ногой хрустнула ветка. Рыжий вислоухий пёс, дремавший у ног Старика, приоткрыл один глаз и вяло тявкнул на нас. Жаль, реакция Старика не была такой же, как у его пса. Он поднял голову, лицо, напоминающее печёное яблоко, побагровело.

– Кто вам позволил сюда явиться?! – он вскочил и замахнулся на нас тростью.

И хотя до Старика было далеко, Юрка инстинктивно отодвинул меня за спину. Готова поспорить, он лихорадочно загружал в чип какие-нибудь курсы по самообороне – вроде «Защита от удара палкой».

– Мы лишь хотели перебраться на тот берег, – пискнула я из-за юркиного плеча. Я впервые видела Старика так близко. Боги! Таких дряхлых людей я встречала лишь на виртуальных уроках истории!

– Убирайтесь! Или вам не ясно, для чего нужен забор? Тогда спросите свою чёртову нейросеть! – его морщинистое лицо перекосилось и стало напоминать потрескавшуюся землю. Неужели, это про него ходили слухи, что он убийца? Я запустила программу распознавания лиц, но ничего в сети не нашла.

«Из какого музея его откопали?» – мысленно спросил Юрка, а вслух спокойно произнёс:

– Позвольте задать вам вопрос относительно целесообразности традиционного выращивания овощей на земельном участке, учитывая современные возможности производства продуктов питания посредством трёхмерной печати и нанотехнологий. Является ли выбранная вами стратегия поведения результатом убеждений или это просто форма досуга? Учитывая состояние вашего организма, предположу, что первое, поскольку такое пренебрежительное отношение к своему телу говорит о скептическом отношении, и даже, презрении, к достижениям науки.

У Старика на миг отвисла челюсть. Трудно сказать, что сильнее поразило его – невозмутимый тон Юрки или же витиеватая формулировка его слов.

– Что ты мелешь, малец? Или твоим глупым языком движет нейросеть? И между прочим, я вовсе не пренебрегаю своим здоровьем.

Он кивнул в сторону брусьев и турника. Юрка хмыкнул:

– А чем вас не устраивают нейросети?

– Вы совсем свихнулись на своих нейросетях! Кто вы без них? Всего лишь безмозглые, ни на что не способные чурбаны! Без нейросети и высморкаться не сможете.

– Не скажите, – возразил Юрка. – Нейрочип ускоряет образование синаптических связей и обеспечивает моментальное приобретение новых навыков.

– Тьфу, чума! – Старик сплюнул и, опираясь на трость, спустился с веранды. Рыжий пёс почесал за ухом и нехотя поплёлся за хозяином. – Ты по-человечески можешь говорить? Или у тебя там…

Заскорузлым пальцем он постучал по юркиному лбу.

– … микросхема вместо мозгов?

Юрка вскинул голову:

– Да хоть бы и так! Что такого? В конце концов, все мы превратимся в постлюдей, в гибрид человека и машины, в котором технологии перевесят биологию.

– Много ты в этом понимаешь, – Старик презрительно скривил губы.

– Много. Но не понимаю только одного. Почему вы отвергаете биотехнологию? Вам нравится быть развалиной?

Не знаю, какой курс по самообороне загрузил в себя Юрка, но, похоже, стратегию поведения он выбрал правильную. Теперь Старик оказался в роли защищающегося.

– Я хочу жить простой жизнью обычного человека. А ты не думаешь, что человечество настолько полагается на искусственный интеллект, что оно просто без него погибнет? Вы пассивно мыслящие существа, живущие в эпоху упадка творческого мышления.

Я не видела лица Юрки, но готова спорить, он закатил глаза.

– Это не так. Такого расцвета творчества, как сейчас…

– Чёрта с два! – перебил его Старик. – Что вы создаёте? Ничего! Четыре пятых населения Земли пассивно потребляют то, что им за пару минут сгенерирует нейросеть. Картинку, виртуальный триллер, фильм.

Но Юрка сдаваться не собирался:

– Нейросеть – это инструмент в руках человека. Наши интеллектуальные возможности усилились в тысячу раз.

– Да ну?

– Благодаря им только за последний год было сделано научных открытий больше, чем за всю историю человечества. А вы какой-то луддит, технофоб, не знаю, как вас ещё назвать? Антисайенсер?

– Луддит, – хмыкнул Старик. Он стоял опираясь на трость, – слово-то какое знаешь. Вспомнил бы ты его без своего усилителя разума?

– Фанатизм и мракобесие. Эти слова я и без усилителя разума, как вы изволили выразиться, найду.

– Что ты знаешь о фанатизме, парень?

Он смотрел на Юрку с прищуром, от которого у меня похолодело в животе. На память снова пришли слухи о жутком прошлом Старика.

– Что ты можешь без нейрочипа? Ничего.

– Вот завтра и посмотрим, – пробормотал Юрка и сказал погромче: – Так мы можем воспользоваться вашим мостом?

Старик пожал плечами и шагнул в сторону, пропуская нас. Но разговор, похоже, его завёл, поэтому он снова заговорил:

– Собирают бригаду строителей на Марс для постройки первого города. Там безграничного доступа к нейросети не будет.

Юрка тоже не хотел уходить, не ответив:

– Вы, дедуля, отстали от жизни. Локальную нейросеть можно сварганить и на Марсе. А кроме того, вы, похоже, не знаете, что сейчас информацию записывают на молекулу ДНК. И если заменить генетический мусор в нашем геноме синтетической ДНК с записанной базой знаний, как предлагал Журавский, то мы станем ходячим носителем безграничного объёма информации.

Не замечая, как багровеет лицо Старика, Юрка продолжал развивать свою мысль:

– Через чип мы сможем получать доступ к любой информации, даже в тех местах, где полностью отсутствует сеть. Журавский…

– Ваш Журавский – идиот! – заорал вдруг Старик. – Убирайтесь вон! Чтоб духу вашего тут не было! Журавский… Тьфу!

Рыжий пёс, виляя хвостом, подбежал к хозяину и заискивающе посмотрел ему в глаза.

Я не выдержала и сказала:

– Что вы можете знать про Журавского? Он великий человек.

– Он – дурак и подонок, – тихо сказал Старик. – Я убил его. И не жалею.

Наверное, челюсть моя отвалилась до пупка.

– Что?

– Я убил его. И если вы не хотите, повторить его судьбу, валите отсюда, сейчас же.

Я схватила Юрку за руку и потащила к мостику.

***

Дома, кроме папочки, никого не было. Он – писатель, поэтому предпочитает трудиться в тишине собственного кабинета, пока я в школе развлекаюсь на виртуальных уроках, а мама гоняет нейросеть в лаборатории, пытаясь найти нужную комбинацию генов для полезных вирусов.

– Привет, па! – я чмокнула его в щеку. Он выглядел, как типичный писатель: носил халат, очки и небольшое пузико. Откуда у него очки и пузико? Да потому что я так захотела. Завтра, ровно в восемь утра, всё это исчезнет.

– Привет, принцесса. Как дела в школе? – спросил он, больше для порядка, чем из интереса. Ему не терпелось показать мне своё новое произведение.

Папа – элитарный писатель. Большинство людей потребляет визуальные истории, созданные нейросетью по их запросам. Истории красочные, увлекательные, но, на мой взгляд, абсолютно пустые. Через день ничего уже не помнишь. Папочка сочиняет всё сам. Используя свои нейросети «Чарльз Диккенс» и «Мортон Хейлиг» он создаёт виртуальные романы с полным погружением. Для папы важно вызвать в читателе нужную эмоцию, поэтому он тщательно работает над каждым кадром своего романа.

– Нормально, – машинально ответила я на его формальный вопрос. – Я хотела бы, э-э-э…

– Отлично, – обрадовался папочка. Его глаза блестели за стёклами несуществующих очков. – Я сейчас работаю над новым проектом. Представь: книги будут нам сниться. Потребляя роман, мы будем проживать две жизни. Одну жизнь –в реальности, другую –во сне, где ты сам становишься героем истории.

Он с воодушевлением принялся рассказывать о своём проекте, но тут заметил, что я рассеянно киваю и часто поддакиваю невпопад.

– Что не так, солнышко?

– Ты же знаешь, что я завтра отрубаю свой нейрочип?

– Ах, точно. Ты всё-таки решилась?

– Я не уверена, что сделала правильный выбор. А что, если из-за этого выбора я распрощаюсь со своей мечтой? Или, в лучшем случае, отодвину её на неопределённый срок?

– Эх, маленькая моя, – папа прижал меня к груди и поцеловал в макушку. – Выбор… Вся наша жизнь – это череда решений, маленьких, средних или больших.

– Но какое решение правильное? Как выбрать?

– Представь, ты предпочтёшь не участвовать в Робинзонаде и гарантированно получаешь место в Базеле. А твой друг пролетает. И потом всю жизнь тебя будет грызть один-единственный вопрос: правильный ли ты сделала выбор? А вдруг, если бы ты проходила испытание вместе с ним, он бы тоже справился? С другой стороны, если ты всё-таки примешь участие в игре, и вы оба провалитесь, ты всегда сможешь сказать себе: я хотя бы попыталась. Знаешь, что твой дед говорил? Правильный выбор – не тот, что легче, а тот, после которого не стыдно просыпаться.

Больше я не сомневалась.

***

Ровно в 7-50 мозговой чип послал сигналы подкорковым отделам мозга и простимулировал выброс нейромедиаторов. Я спрыгнула с кровати и приказала подняться шторам. В окно хлынул солнечный свет, такой же радостный, как и моё настроение. Я решила, что оптимизм мне не помешает, поэтому накануне в настройке будильника усилила степень уверенности и бодрости.

Однако мой оптимизм испарился уже через десять минут – будто капля воды, упавшая на раскалённые камни пустыни Гоби. Я надела браслет, который отключил чип. Ощущение было такое, словно тебя на секунду окунули в ледяную воду. А когда вынули, ты не можешь сообразить, где очутился. Дополнительная реальность отключилась, и вместе с ней исчезли и круглое окно с видом на лунный пейзаж с флуоресцирующими растениями, и старинный интерьер в моей комнате. Зато появились жёлтые интернет-обои, мебель в стиле хайтек и масса разбросанных вещей.

Но минуту спустя удивление от «незнакомой» обстановки прошло и на меня накатила волна ужаса. Мне захотелось рухнуть на пол и заползти в любую щель. Представьте, что вы внезапно посреди улицы ослепли, оглохли, онемели и вдобавок к этому лишились всей одежды. Вы в панике крутитесь, не зная куда идти. Вы голый и беззащитный перед враждебным миром. Вот примерно так я себя и ощущала. Разумеется, в виртуальном классе нас отрубали от общей сети. Но это другое. Там, всё-таки мы оставались подключенными к сети класса. Мы могли вызывать любые образы, нужные для урока или зачёта.

Я подумала о времени и… ничего не случилось. Всегда, как только подумаешь о времени, и ты уже знаешь, который час. Просто знаешь. Стоило только появиться вопросу, как секунду спустя у тебя уже был ответ. Словно ты всегда его знал. Но сейчас, стоя в такой чужой для меня комнате, я всем телом ощущала пустоту и одиночество. Не сыпались уведомления из соцсетей, в голове не играла музыка, не приходили привычные подсказки, что делать дальше. Полная тишина. Даже данные о моём самочувствии – и те исчезли.

Я спустилась вниз. Папа – без животика и очков – пил кофе. По привычке мысленно я велела кофеварке сварить двойной капучино. Но кофеварка даже не фыркнула. Теоретически её можно включить вручную... но, чёрт побери, кто вообще помнит, как это делается? И, конечно, я снова наступила на те же грабли – послала мысленный запрос «Гипатии», своей нейросети, забыв, что чип всё ещё отключён. Папа с иронией наблюдал за моими манипуляциями с кофеваркой, и это бесило меня ещё больше.

– Сварить тебе кофе, милая?

– Я сама!

Я потратила уйму времени на приготовление капучино и уже опаздывала в школу.

Юрка терпеливо ждал меня во дворе. Мы могли бы отправиться на магнитобусе, но деньги за проезд автоматически списывались при сканировании радужки. А вне сети, сами понимаете, глаза у нас были просто глазами. И скамейка из программируемой материи, стоявшая в беседке, тоже оказалась бесполезной. Без работающего нейрокомпьютерного интерфейса превратить её в электросамокат было попросту невозможно.

В результате в школу мы пришли последними. У кабинета Альберта Карловича столпилось человек пятнадцать, среди которых выделялись сёстры-близняшки – Лиза и Лена. Эти две пустышки умом не блистали, поэтому им оставалось лишь блистать внешностью. Блистать в буквальном смысле. Сёстры щеголяли в ультракоротких блузках и юбках, полностью покрытых сверкающей чешуёй. Даже волосы у них сверкали – у одной ярко-малиновые, у другой – ядовито-синие. Произвести впечатление интеллектом они не могли даже с помощью своей нейросети. Кажется, и сама нейросеть у них заметно поглупела, подстраиваясь под их примитивные мыслительные процессы. Робинзонада – последний шанс для сестёр повысить свой социальный статус.

Я ткнула Юрку локтем, чтобы он прекратил пялиться на них. И одна из девиц, послав мне ехидненькую улыбочку, проворковала:

– Надеешься, Женечка, пройти испытание с отключённой «Гипатией»? Ну-ну… Кто ты без чипа?

– Ну, вам-то это будет сделать гораздо легче, ваш чип самоотключился сразу же после имплантации.

Сестрица нахмурила лоб, пытаясь осмыслить сказанное, но в своих размышлениях до финиша добраться не успела. Из кабинета вышел директор, поприветствовал нас и толкнул краткую напутствующую речь, в конце которой добавил, что каждый, кто продержится две недели (он саркастически хмыкнул), получит по пять тысяч баллов. И эти баллы удвоятся, если мы сумеем создать новый вид искусства. В нашем распоряжении любой источник информации – от компьютера с доступом в интернет до такого раритета, как бумажная книга. Боюсь, в этот миг мои брови подскочили до самой чёлки. Вы пробовали читать книгу без чипа? Это мазохизм чистейшей воды! Если в обычном состоянии ты усвоишь книгу за четверть часа, то без нейрочипа на её прочтение уйдёт не меньше двух недель. Если раньше не окажешься в клинике психокоррекции после попыток разобраться, что к чему.

Все разошлись.

У меня не было никаких идей. Лишь пустота в голове, паника и ощущение своей безграничной тупости. Хотя я не права, когда говорю об отсутствии мыслей. Одна всё-таки мысль крутилась в голове, как белка в колесе. Даже если мы что-то придумаем, как мы это «что-то» создадим? Без нейрокомпьютерного интерфейса я нормально кофе себе сварить не могу. Что говорить о нанорепликаторах или три-дэ принтерах? Управлять ими вручную? Как? Какую программу запустить? Поэтому я не понимала, почему у Юрки довольная физиономия.

– Чего сияешь, как плевок на солнце?

– Ты помнишь тату на запястье у Старика?

Я машинально приказала «Гипатии» извлечь из облака фотографии вчерашнего дня. Но вновь столкнулась с грустной реальностью – мне не доступно даже такое элементарное действие.

– Откуда мне помнить? Я же за твоей спиной пряталась.

– Атом Бора.

– Ретроград.

– Вот о чём я подумал. А что если люди смогут создавать цветные татуировки прямо на своём теле – силой мысли? В будущем из этого можно было бы устроить целые соревнования: кто быстрее и точнее нарисует на себе, скажем, портрет Эйнштейна… или кота Черчилля. Идём!

И он потащил меня в библиотеку. Ну что ж… Я ведь собиралась быть ему опорой в этом челлендже.

Всю следующую неделю мы собирали информацию по крупицам. Рисунок на коже будет появляться благодаря нанороботам, управляемым магнитным полем. Это очевидно. Создать их не проблема, когда ты подключён к чипу. С нейросетью всё просто: за считанные минуты можно узнать всё, что нужно – от принципов работы нанороботов до их классификаций и способов передвижения. Достаточно отправить запрос – и вот ты уже создаёшь бота в репликаторе. А чтобы «оживить» его и запустить в действие, загружаешь внутрь нужную программу, сгенерированную всё той же нейросетью.

Но в том-то и дело – всё просто с нейросетью. И с нейрокомпьютерным интерфейсом. Дайте неандертальцу смартфон и посмотрите на его реакцию. Он, скорее всего, уставится на это ниспосланное ему чудо с открытым ртом, может быть, начнёт тыкать случайным образом экран и иконки, но вряд ли поймёт, что с этим делать и как решить хоть одну задачу. Примерно так же выглядели и мы с Юркой – таращились на репликатор, как два неандертальца.

И снова возвращались в библиотеку и садились за компьютерный стол. Столешница представляла собой сенсорную клавиатуру. Изображение висело прямо в воздухе перед нами. Компьютер был подключён к школьной нейросети «Коменский», и управлять им можно было либо через клавиатуру, либо голосом. Ужасно неудобно, честно говоря.

Мы нашли инструкцию к репликатору и сделали неожиданное открытие – оказывается, в мире существуют и другие языки! Я впервые увидела текст, написанный хираганой. Я ведь немало путешествовала, бывала в разных странах, но благодаря нейрочипу все надписи всегда отображались для меня на родном языке. Мы загрузили инструкцию в «Коменского» для переводана русский и поиска нужных программ.

Создать в репликаторе наноботов было не сложно. Куда сложнее было написать для ботов программный код. Даже с помощью «Коменского».

***

Выдержать неделю без нейрочипа оказалось не так трудно, как казалось вначале. Когда у тебя есть захватывающая задача и ты полностью сосредоточен на ней, время летит незаметно. Настроение у нас было на высоте и без нейростимулятора.

Мы возвращались домой довольные и счастливые. На поясе у Юрки висела сумка, в сумке находился контейнер, а в контейнере – готовые наноботы. Испытать их мы пока не могли. Без подключения к нейрокомпьютерному интерфейсу они были всего лишь мёртвым нанопеском.

Мы бурно обсуждали, кто будет защищать наш проект, когда испытание закончится. Вдруг Юрка резко остановился, будто уткнулся в невидимую стену.

– Ты чего? – спросила я.

– Слышишь?

Я прислушалась. Из дома Старика доносился тоскливый, протяжный вой, от которого душа в пятки уходила.

– Что-то случилось, – Юрка снял кепку и нервно провёл рукой по своим взъерошенным волосам. – Надо посмотреть.

– Нет. Мы туда не пойдём.

Я схватила Юрку за руку и потащила. Но он вырвался.

– Не может собака просто так выть. Что-то случилось.

– Господи, Юрка! Он же псих. Он нас покалечит.

Но я всё-таки последовала за ним. Внутри медленно холодело – от страха перед тем, что нас ждёт.

Мы поднялись по ступенькам и вошли в дом. Рыжий пёс, жалобно поскуливая, бросился к нам.

– Хороший мальчик, – Юрка ласково потрепал пса за ухом.

И тут я увидела ноги в старых домашних тапочках, безжизненно торчавшие из-под стола. Юрка побледнел, шагнул вперёд, сдвинул стол и опустился рядом со Стариком. Под его коленом треснул шприц.

– Дышит… Надо вызвать врача.

Мы бросились искать в доме средство связи. Но тут были полки с книгами, старенький репликатор, стол, заваленный исписанной бумагой. Но ничего такого, что напоминало бы компьютер.

– Ах, чтоб у тебя чип перегрелся! – Юрка зло дёрнул себя за волосы. – Ты ведь понимаешь, что нам остаётся?

Он взялся за браслет.

– Юрка, не смей! Должен быть другой выход! Мы можем смотаться в школу и оттуда вызвать врачей.

– До школы не меньше двадцати минут бегом. Слишком долго…

Меня начало трясти. Я уже понимала: войдя в этот дом, я перечеркнула своё будущее. Старик сказал, появитесь здесь, и я вас убью. Он убил нас, лишив возможности закончить Робинзонаду. Потому что браслет кому-то из нас придётся снять.

– Сбегаю к соседям, – принял решение Юрка. – У них-то связь должна быть.

Он умчался. До соседнего дома метров триста. Вернётся вмиг. Но он отсутствовал бесконечно долгих пять минут. За это время я успела осмотреться. Везде – на книжных полках, на столе, на подоконнике, на стенах – были портреты молодой девушки. На полу валялись листы бумаги – они упали, когда Юрка двигал стол. Я подняла один листок. Старик писал от руки, поэтому надписи для меня скорее были бессмысленным узором, чем текстом.

Вернулся Юрка. В руках у него была коробка с надписью «Аптечка первой помощи», на плече висели искусственные руки.

– Позвонил?

– Дома никого не оказалось. А интернет-стена решила, что радужка моего глаза совсем не похожа на радужку глаза хозяина. Прихватил с собой аптечку.

– Господи, Юрка! Ты решил войти в историю, как первый грабитель за последние полвека?

– Может, полицейские отвезут Старика в больницу?

Полицейские? А они вообще существуют? Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

Юрка опустился на колени, вынул из аптечки медицинский трикодер и поднёс его к губам Старика.

– Хм… Гипергликемия. Знать бы, что с этим делать. Я снимаю браслет.

– Стой! – я схватила его за руку. – Если снимешь ты, твой рейтинг обнулится. Если я – всего лишь уменьшится.

Что говорил мой отец про выбор? Если я не сниму браслет и Старик умрёт, всю оставшуюся жизнь меня будет терзать вопрос – спасли бы мы его, если бы я браслет сняла? А так... я хотя бы попытаюсь. Я глубоко вздохнула и отстегнула застёжку ремешка.

На меня хлынул такой мощный поток информации, словно полноводная река сломала плотину и несётся, смывая всё на своём пути. Меня качнуло, голова закружилась и я почувствовала дурноту. Я взяла себя в руки и вызвала Скорую. Передо мной возникла фигура медсестры в голубом халате.

– Нам срочно нужна помощь. Гипергликемическая кома.

– Э? – во взгляде медсестры одновременно читалось удивление и укор. – Девочка, ты насмотрелось исторических виртуальных фильмов.

– Чёрт! – услышала я вопль Юрки. – Он не дышит! Сердце остановилось!

Я повернулась к нему, и в поле зрения медсестры попало тело Старика.

– Ах ты… – не знаю, человеком ли была медсестра или нейросетью, но она сильно побледнела. – Координаты приняла. Вертолёт будет у вас через пятнадцать минут.

– Нужно сделать… – начал Юрка.

– Знаю! – крикнула я.

Я не успевала думать. Руки сами сложились в замок, опустились на грудную клетку Старика, и я начала ритмично, с отчаянной скоростью, надавливать на грудь. Пёс метался рядом, скуля, и всё время лез под руки, будто пытался защитить хозяина от меня. Толкал мордой, мешал, но я стиснула зубы и продолжала.

Юрка вынул из сумки контейнер с наноботами. Браслета на руке уже не было. На контейнере появились цифры для сопряжения с Юркиным нейрочипом.

Мои руки устали. Старик всё также не дышал.

– Что ты делаешь? – не выдержала я. Не время забавляться со своими игрушками. И тут же ответ пришёл мне в голову. Он же пытается загрузить в своих наноботов новую программу, которая за минуту создаст ему нейросеть. Не знаю, что задумал Юрка, но «Гипатия» уже подкинула готовое решение. Лучшим вариантом было бы заставить наноботов связать молекулы глюкозы в плазме крови и направить их к органам выделения. Похоже, именно этим Юрка и занимался. Можно, конечно, синтезировать лекарство и в репликаторе – для этого он Старику и нужен был – но времени на это ушло бы немало.

Старик судорожно вздохнул и снова утих. Юрка выскочил наружу и вскоре вернулся с шлангом для полива.

– Сделай воздуховод! У него западает язык.

– Юрка, я устала!

– А вторые руки тебе на что?

Он бросился к контейнеру и воткнул в него шприц, набирая раствор с ботами.

Я накинула на плечи пару искусственных рук и от неожиданных ощущений покачнулась. Я чувствовала их! Голова шла кругом от попыток понять, где мои руки, а где роботизированные. Но буквально через секунду мозг адаптировался. Роботизированные руки продолжили делать массаж сердца. А я своими – настоящими – схватила шланг и начала резать, чтобы соорудить импровизированный воздуховод.

Роботизированные руки активировали дефибриллятор и дали электрический разряд. Старик задышал. Юрка, не теряя ни секунды, воткнул шприц в выпуклую вену на локте Старика и ввёл дозу наноботов. Его руки слегка дрожали, но движения были чёткими и уверенными, как будто он делал это уже сотню раз.

На крыльце послышался топот. Вошли врачи, следом полиция. Врачи склонились над Стариком и стали колдовать. Полицейские отошли в сторонку, чтобы не мешать врачам, и один из них повернулся к мужчине в деловом костюме.

– Кажется, это ваши грабители, – неторопливо, словно в старом детективном кино, проговорил он.

– Грабители? – тип в деловом костюме приподнял бровь. – Я не вижу тут грабителей. Зато вижу двух подростков, которые только что спасли человека.

Я ужасно устала. Плюхнулась в кресло и машинально взяла в руки первую попавшую страницу рукописи. «Гипатия» перешла в режим распознавания рукописного текста. Пока я читала, внутри меня постепенно всё леденело. Прочитать две сотни страниц за пару минут было невозможно, поэтому я попросила «Гипатию» обобщить текст. А потом лишь быстро и лихорадочно листала рукопись.

Старика положили на носилки. Он застонал и открыл глаза. Пёс бросился вылизывать ему лицо. Я подошла к носилкам и сказала:

– Мы взяли на себя смелость ввести в ваш организм наноботов, несмотря на ваше их неприятие. Но… Вы должны жить, чтобы закончить свою рукопись, доктор… Журавский.

Юрка вытаращил на меня глаза.

Старик взял мою руку и пожал её. Его ладонь была сухой и холодной.

– За Рыжим присмотрите…

Дом опустел. Я прицепила поводок к ошейнику пса, и мы вышли во двор.

– Ну-с, – сказал Юрка и взъерошил свои нечёсаные патлы. – Поскольку испытание мы провалили, чем теперь займёмся? Посмотрим кино? Или оценим новый опус твоего папаши?

***

Если директор школы желает видеть тебя лично, то неизвестно чего ждать. В актовом зале награждали победителей – тех, кто прошёл испытание до конца. Я решила отсидеться в классе. Но Альберт Карлович попросил прийти.

Робинзонаду выдержало пять человек. Но каково же было моё удивление, когда среди пятёрки победителей оказались сёстры-близняшки Лиза и Лена. Они представили своё творение. И честно говоря, ума не приложу, как двум легкомысленным девицам удалось синтезировать РНК-цепочки, реагирующие на свет определенным образом. Под синим излучением нити сворачивались в буквы, образуя имя Лиза, а под зелёным – точно так же складывались в Лена. Зал рукоплескал.

Потом Альберт Карлович вызвал нас с Юркой на сцену. Я плохо помню, что он говорил. От волнения я чувствовала, будто оказалась в густом тумане, и откуда-то издалека доносился голос директора. Робинзонада, говорил он, проверяет не только нашу способность действовать самостоятельно, без помощи искусственного интеллекта, но и раскрывает нашу суть. Два ученика проявили лучшие качества – умение пожертвовать своими интересами ради спасения другого человека. И затем он вручил нам приглашения в университет Базеля.

Выступления продолжались, а я сидела, сжимая в руке приглашение, и не могла поверить, что всё это происходит наяву. Когда всё закончилось, директор позвал нас в свой кабинет. Там нас ждал второй сюрприз – Василий Журавский. Он поднялся, вышел нам навстречу и крепко пожал каждому руку.

– Э… Вы неплохо выглядите, – сказала я только потому, что нужно что-то было сказать.

Журавский улыбнулся. Улыбка была доброй, отеческой. От неё сразу теплело внутри.

– Меня немного подлатали. Избавили от любимого диабета.

Он на мгновение замолчал.

– Наверное, я был неправ в своём ослином упрямстве и фанатизме. Всю жизнь бросаюсь из одной крайности в другую – что в молодости, что сейчас.

Он посмотрел на меня:

– Ты же читала рукопись и знаешь, что тогда случилось?

– Только в обобщённом виде.

Мы уселись в кресла. Альберт налил нам кофе. Рядом с Журавским он заметно волновался.

– Я пришёл сюда не только для того, чтобы поблагодарить вас, но и…

– Предостеречь, – подсказала я, когда Журавский на миг задумался. Альберт Карлович осуждающе сдвинул брови. Боюсь, я не смогла скрыть лёгкий сарказм в своём высказывании.

– Благословить, – поправил меня Журавский. – Вы очень умные, целеустремлённые и увлечённые ребята. Такими и мы были с Мари-Луизой Гейзенберг, девушкой, с которой я планировал прожить всю свою жизнь. Но…

Он умолк, а мы сидели, затаив дыхание.

– Наверное, ты права, несмотря на свой сарказм. Предостеречь тоже. Я задумывал свою книгу, как исповедь... и как манифест против технологий, которые, как я тогда считал, погубили Мари. Но теперь к книге я отношусь иначе. Мы должны учиться на чужих ошибках. Пусть моя книга, если она будет когда-нибудь опубликована, станет чем-то вроде учебника. Учебника по жизни. По тому, как не повторять чужих ошибок.

Я до безумия любил Мари. И она отвечала мне тем же. Она была не просто красива – пленительно прекрасна, и при этом невероятно умна, внимательна к другим людям, заботлива. Словно идеал, созданный нейросетью по специальному запросу. Но у неё была ещё одна особенность – она была одержима работой. Работала на пределе, без сна и выходных. И всё время спешила, словно боялась ничего не успеть в этой жизни. На её фоне я сам себе казался деревенским увальнем, вечно спокойным и медлительным.

Мы тогда работали над одним проектом – по передаче и хранению информации на ДНК. Эта технология не нова, её используют больше века. Очень удобный, ультракомпактный способ хранения данных.

У Юрки загорелись глаза.

– Более двухсот миллионов гигабайт в одном грамме ДНК, – Юрка снова оседлал любимого конька. – Энергия для хранения не нужна, данные сохраняются вечно! И...

Журавский добродушно похлопал Юрку по руке.

– Всё так. Но работали мы над другим. Мы пытались внедрить синтетические ДНК с записанной информацией в живые организмы. Такие ходячие базы данных. Начали с простого: бактерии, грибы, растения, дрозофилы, мыши...

Юрка понимающе закивал – он знал публикации Журавского наизусть.

– С помощью молекулярных ножниц, – продолжил профессор, – мы удаляли фрагменты естественной ДНК и заменяли их на искусственные. Не помню, когда мы стали фантазировать о человеке как носителе информации, которую мгновенно можно было бы извлекать с помощью нейрочипа. Поначалу интерес был чисто теоретический. Всего около 2% ДНК человека действительно кодируют белки. Однако это вовсе не значит, что оставшиеся 98% – так называемая «некодирующая ДНК» – бесполезны. Многие из этих участков выполняют важные регуляторные и структурные функции, и их бездумное удаление было бы чистым безумием.Мы решили сосредоточиться на фрагментах, представляющих собой остатки древних вирусов.Кроме того, те участки некодирующией ДНК, которые выполняют структурную роль, по нашему мнению можно было заменить синтезированными последовательностями, добавив те же функции структурной поддержки.

Журавский на секунду замолчал. Взгляд его стал тяжёлым.

– И тут мы совершили первую серьёзную ошибку: полностью доверились нейросети. Да, она исключительно эффективна в обработке информации, анализе, поиске решений, генерации идей. Мы загрузили в нейросеть наши геномы, чтобы понять, какие участки ДНК, можно безболезненно заменить. Но мы не учли одного – нейросеть всегда подстраивается. Она говорит тебе то, что ты хочешь услышать. А Мари-Луиза очень хотела доказать, что заменить фрагмент собственной ДНК так же просто, как у кишечной палочки.

Она предложила провести эксперимент на себе. Я был категорически против. Тогда она вспылила, обозвала меня малохольным трусом, неспособным достичь настоящих высот в науке. Мы поругались. Но вскоре она вернулась, была со мной невероятно ласкова, извинилась за грубость, признала, что я прав: без дополнительных экспериментов превращать себя в ходячую энциклопедию ещё рано.

Потом мне пришлось улететь на Луну на целый год. А когда я вернулся – Мари-Луизу словно подменили. Она стала чужой, холодной. Я не понимал, что случилось. Спрашивал, но она отвечала, что ей никто не нужен. Ей со мной не интересно: я всего лишь червяк, который выше комка грязи никогда не поднимался и думает, что в этом комке вся вселенная. Червяк, которому не стать бабочкой. Вот тогда у меня и закралось подозрение, что она отредактировала свой геном и, возможно, были удалены и какие-то важные участки.

Я погрузился в депрессию. Мы с Мари-Луизой не общались несколько недель. Я ждал, надеялся, злился. Думал, всё вернётся на круги своя. И вдруг, поздним вечером раздался звонок в дверь. Было уже за полночь, и я насторожился. Открыл дверь. На пороге стояла старуха. Из-под кепки с логотипом университета торчали белые спутанные космы. Под красными глазами виднелись тяжёлые мешки, как у бладхаунда. «Помоги мне», – просипела она, и я едва не потерял сознание. Это была Мари-Луиза.

Она попросила меня создать наноассемблеров, способных манипулировать молекулами ДНК, перекраивать её структуру. Таким образом Мари-Луиза хотела остановить стремительное старение и обратить его вспять. Мне бы обратиться за помощью в университет. Но я испугался. О чём жалею до сих пор.

Весь следующий день я потратил на создание ассемблеров. А Мари таяла на глазах. Когда я ввёл ботов ей в кровь, она ушла, хотя я и предлагал остаться. Два дня от неё не было вестей. Я сильно тревожился и поехал к ней. То, что я увидел, много лет преследовало меня в ночных кошмарах. У стены её спальни стояла кровать. Точнее, половина кровати. Вокруг неё была масса шевелящейся серой слизи.

Журавский на миг умолк. Не знаю, как насчёт шевелящийся слизи, но мои волосы сейчас точно шевелились.

– Слизь? – не выдержала я.

– Да. Миллиарды и миллиарды работающих ассемблеров.

– Что же произошло?

Журавский пожал плечами.

– Могу лишь предполагать. Мари-Луиза страстно хотела омолодить свои клетки. Нейросеть уловила её желание… но интерпретировала его по-своему. Она отдала команду, которую ассемблеры восприняли слишком буквально. И начали перерабатывать клетки организма – превращать их в себе подобных.Может, у них была программа, построить новое тело с нуля? Атом за атомом? Не знаю… Но когда я увидел, что слизь начала перерабатывать и кровать, я понял: ассемблеры вышли из-под контроля. Нейросеть Мари-Луизы перестала работать. Она больше не могла отдавать команды. Я обильно полил это мессиво спиртом и поджёг.

У меня случился нервный срыв и пару недель я провёл в клинике психокоррекции. Университет начал расследование. Мои воспоминания, загруженные в облако, тщательно проанализировали. В конце концов, университет пришел к выводу, что моей вины здесь нет, дело замяли, а мне позволили остаться на кафедре. Однако я всё бросил и ушёл в добровольное изгнание. Как-никак, но в её гибели есть и моя вина.

– Мари-Луиза погибла из-за любви к науке, – сказала я с восхищением.

Журавский недовольно поморщился.

– Нет, – возразил он. – Она погибла из-за гордыни. Есть немало примеров, когда учёные рисковали собой не из тщеславия, а ради истины или спасения других. Эммерих Ульман испытал на себе вакцину от бешенства, чтобы доказать её безопасность. Анатолий Смородинцев первый ввёл себе вакцину против клещевого энцефалита, которую он же и разработал. Барри Маршаллу и Робину Уоррену не поверили, что гастрит и язву вызывают бактерия хеликобактер, и тогда Маршалл выпил жидкость с культурой этих бактерий. Жак Понто позволил укусить себя гадюке трижды за один день, чтобы проверить действие своей сыворотки – и выжил. Вернер Форссман первым провёл катетеризацию сердца… на себе, и опроверг мнение, что это вызовет шок и остановку сердца. И таких учёных было немало. Думаю, вы из той же породы людей.

Журавский вздохнул, хлопнул себя по колену и поднялся. Он протянул руку сначала мне, потом Юрке. Ладонь у него была широкая, жёсткая и шершавая – рука человека, который не понаслышке знал, что такое физический труд.

– У вас впереди долгая жизнь, – он задумчиво хмыкнул, – очень долгая, учитывая возможности генной инженерии. Надеюсь, вы проживёте её счастливо, добьётесь всего, о чём мечтаете… Только оставайтесь собой и не теряйте здравого смысла. Без него даже вечная жизнь может оказаться катастрофой.