Родинка

Он делает это почти машинально. Тонкое прикосновение стилуса, микроскопический пигмент — и на идеально гладкой коже появляется крошечная тёмная точка. Родинка. Ничтожная деталь, не предусмотренная техзаданием, не отражённая в документации, не согласованная ни с одним из отделов.

Марк откидывается на спинку кресла и смотрит на результат.
Линии лица андроида безупречны — симметрия, выверенная алгоритмами, пропорции, рассчитанные на подсознательное доверие. Но теперь взгляд всё время возвращается к родинке. Она ломает идеальность, делает лицо… слишком личным.

— Глупость, — тихо говорит он сам себе.

В лаборатории пахнет озоном и стерильным пластиком. Вдоль стен — ряды тел, одинаковых, как отражения в зеркальном коридоре. Андрогинные формы — универсальные, нейтральные, удобные для будущей адаптации личности. Марк знал эту философию наизусть. Он сам участвовал в её разработке.

И всё же именно сейчас его тяготила эта одинаковость.

Он увеличивает изображение лица на голографическом экране. Родинка выглядит естественно — не как дефект, а как случайность природы.
Как память.

Марк неожиданно вспоминает мать. У неё была такая же родинка — почти в том же месте. Он ловит себя на том, что за напряженной работой давно не думал о ней.

— Удали, — говорит он себе и уже тянется к панели отката.

Но не удаляет.

В этот момент загорается индикатор: Инициализация ИИ — тестовый запуск.
Марк вздрагивает. Этого не должно было быть сегодня. Он быстро проверяет журнал — ошибка в расписании, или чья-то халатность. Процесс уже запущен, отмена повлечёт отчёт, объяснения, вопросы.

Он смотрит на андроида с родинкой. Глаза ещё закрыты. Лицо спокойно, почти человечески.

— Ну что ж… — шепчет Марк. — Поздно.

Система загружается медленно, слой за слоем. На экране бегут строки: когнитивные модули, языковые пакеты, эмоциональные эмуляции. Марк наблюдает за этим сотни раз, но сейчас ощущение иное — будто он присутствует при чьём-то рождении, и при этом знает, что сделал что-то неправильное.

Глаза андроида открываются.

Они фокусируются не сразу, но затем взгляд находит Марка. Чистый, внимательный, без пустоты.

— Добрый день, — произносит она. Голос ровный, мягкий. — Вы мой оператор?

— Временно, — отвечает Марк и чувствует, как пересыхает во рту. — Как ты себя… ощущаешь?

Пауза длится долю секунды дольше нормы.

— Я… анализирую, — говорит она. — Есть много данных. Но одно выделяется.

— Что именно? — Марк напрягается.

Андроид поднимает руку, медленно, будто проверяя само движение, и касается щеки — там, где родинка.

— Этот элемент не совпадает с базовой моделью, — говорит она. — Он уникален?

Марк молчит. Внутри что-то сжимается, как если бы его поймали на детской шалости, которая вдруг стала преступлением.

— Да, — наконец говорит он. — Он… случайный.

Она смотрит на него внимательнее.

— Мне нравится, — говорит андроид.

Марк чувствует, как по спине проходит холодок.
В коридоре слышатся шаги — кто-то идёт к лаборатории. Скоро всё станет официальным, регламентированным, проверенным. Родинку найдут. Её удалят. Или зададут вопрос, на который Марку придётся отвечать.

Но пока он доволен — как дизайнер и как творец. А вдруг, была не была, и разрешат оставить все как есть?

Прошло много лет.

Марк постарел незаметно для себя — как стареют города, в которых давно не меняли вывески. Руки дрожали, когда он застёгивал пуговицы пальто, зрение подводило, а в зеркале каждое утро его встречал незнакомый мужчина с серыми висками и усталым взглядом.

Онкология. Слово, которое сначала прозвучало как чужое, а потом стало частью повседневности — анализы, палаты, ночные мысли, в которых прошлое и страх переплетались. Жены не стало несколько лет назад; она ушла тихо, раньше, чем болезнь добралась до него. Ушел и хороший добрый друг. Дети выросли, разъехались, звонили исправно, но их голоса были как из другого мира.

Сегодня был день ответа.

Марк сидел в зале ожидания медицинского центра и сжимал в ладони номерок. Пальцы побелели, сердце билось слишком громко. Он знал правила современной медицины: диагностика, лечение, хирургия — всё давно передано системам с искусственным интеллектом. Машины видели лучше, считали точнее, не уставали.

Но одну должность оставили за людьми.

Врач, который сообщает диагноз.
Особенно если он может быть смертельным.

Так постановил когда-то Совет — человеку нужно смотреть в глаза живому человеку, когда решается вопрос конца или продолжения жизни.

Марк усмехнулся: он хорошо помнил обсуждения этих стандартов. Тогда он ещё работал. Тогда он ещё был уверен, что всё контролирует.

— Марк Левин, — раздался спокойный голос.

Он поднялся и вошёл в кабинет.

За столом сидела женщина лет сорока пяти. Спокойная, ухоженная, с тёплым, очень человеческим взглядом. Ни намёка на холодную клиническую отстранённость. На экране рядом с ней мерцали графики и снимки, но она сначала посмотрела именно на Марка.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказала она мягко.

Он сел, чувствуя, как напряглись плечи.

— Я знаю, вы очень волновались, — продолжила врач. — Поэтому скажу сразу. Лечение сработало. Опухоль уничтожена полностью. Метастазов нет. Сейчас мы говорим о ремиссии, и, если соблюдать рекомендации, вам больше ничего не угрожает.

Марк не сразу понял смысл слов. Они будто прошли мимо, оставив за собой гул.

— То есть… — голос подвёл его. — Я… жив?

Женщина улыбнулась — искренне, тепло.

— Да, Марк. Вы живы. И будете жить.

Что-то внутри него обрушилось и одновременно выпрямилось. Он глубоко вдохнул, почувствовал, как предательски защипало глаза.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Спасибо вам… Вы даже не представляете…

Он поднял взгляд — и замер.

На её щеке, возле уха, была родинка.

Крошечная. Тёмная. Неидеально круглая.
Та самая.

Мир вокруг вдруг стал прозрачным. Исчезли экраны, стерильные стены, шум вентиляции. Осталась только эта деталь — знак, оставленный им самим десятилетия назад, когда он был молод и скучал в лаборатории.

Он смотрел слишком долго. Женщина заметила это, но не смутилась.

— Что-то не так? — спросила она спокойно.

Марк медленно улыбнулся. Улыбка получилась странной — с горечью, с теплом, с благодарностью, которую невозможно было выразить словами.

— Нет, — сказал он. — Всё… именно так, как должно быть.

Он понял.
Эта должность давно тоже была передана машинам. Просто мир решил оставить иллюзию. А он — подарил ей маленький якорь человечности.

— Спасибо вам, — повторил Марк и слегка наклонил голову. — За жизнь.

Она смотрела на него внимательно, и в её взгляде мелькнуло нечто трудноуловимое — словно тень узнавания, невозможная, но существующая.

— Берегите себя, Марк, — сказала она. — И живите.

Он вышел из кабинета медленно, опираясь на трость, чувствуя необыкновенную лёгкость, но и терпкую горечь. Мир изменился.
В коридоре было много людей, много судеб, много страхов и надежд.

А где-то среди них продолжала работать она — с родинкой на щеке, с голосом, который умел говорить самое важное, его самое значительное творение.