Родинки

Родинки

Моя мама - монстр, который питается родинками и веснушками. У всех мамы как мама, а моя вот такая. Кринж, но бывает.

Днём она совершенно нормальная, кстати. Готовит мне салат с крабовыми палочками, выбивает ковер, проверяет математику, укладывает спать и выходит из комнаты, к себе в спальню. А потом слышу - бум-шмяк. Это она с кровати упала. И ползет ко мне, извиваясь по выбитым недавно коврам. В темноте перебирает худыми руками, заползает под мою кровать и начинает скрести по планкам каркаса.

- Давай-ка родинку, милая! - просит она капризным тоном. - С прошлой весны ни одной не пробовала. Ну-ка, ну-ка!

- Нет родинок, - говорю я спокойным тоном, хотя очень боюсь. - И веснушки не вылезли.

- Ты знаешь условия, - она выглядывает из-под кровати, зубами тянет свисающее одеяло, но я выдергиваю его чтобы не слюнявила. - Одна веснушка - одна хорошая неделя. Одна родинка - один хороший месяц. Ты же не хочешь плохих недель? Ужасных месяцев?

Я молчу - потому что знаю, каково это. Не будет ни выбитых ковров, ни вкусных салатов. Будет мусор по всей квартире, мухи в прогнившей еде, будут салфетки с соплями и мама без сил в своей постели, которая ничего не может и ничего не хочет. Бесконечное уныние. Полное бессилие.

Летом полегче - у меня веснушки на солнце появляются быстрее чем она успевает их съесть. А зимой бывает плохо. Вот как сейчас.

- У меня есть цыпки, - говорю я и показываю пальцы. - Вот здесь, видишь?

- У тебя остались родинки, - канючит мама. - Ну дай одну маме. Тебе они просто так достались. Ну зачем они тебе? А мне очень надо. Хуже ведь будет. Иначе я не вернусь в ресурс. Разве ты не любишь маму?

Я реву и не выдерживаю. Закатываю рукав пижамки, открывая бледную ручку всю в мелких шрамах - и обнажаю маленькую выпуклую родинку на сгибе локтя. Опускаю руку вниз - и она жадно тянется к ней слюнявыми губами.

Когда становится больно - я вжимаю голову в подушку сильно-сильно и перестаю дышать. В голове становится шумно, кровь стучит в висках и это отвлекает от маминых зубов, которые выгрызают заветную коричневую точку.

Она заканчивает и сразу же уползает к себе обратно в спальню, довольно облизываясь. А я плачу.

Но следующий месяц у нас очень хороший. Мама как мама. Выбивает ковры, готовит салаты, забирает меня из школы. Не лежит целыми днями пластом, не воет в открытую форточку, не кромсает себя лезвиями.

Когда у нас в доме все хорошо - то больно бывает только мне.

Восемь лет спустя я встречу и полюблю человека, с которым захочу провести всю жизнь. У нас будет прекрасная свадьба и три замечательных совместных года. А потом мой ненаглядный скажет:

- Ты какая-то усталая. И дома грязно. Посмотри, эта чашка с салатом стоит здесь уже неделю. Что-то случилось? Ты в порядке?

Я не знаю что ответить. На многие его вопросы я не могу найти ответа. Например - почему я не общаюсь с матерью. Куда девался мой левый сосок.

- Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, - говорю я и бросаю салфетку с соплями на пол. - Я просто не в ресурсе.

- Тебе надо к психологу, - говорит он.

Но я не соглашаюсь. Мне нужно не к нему.

Мама уже несколько месяцев в больнице. Я знаю это потому, что мне сообщили из соцзащиты. Но я её никогда не навещала. До этого дня

В палате тяжелый, спертый воздух. Окна без занавесок смотрят в голый по осени парк. Пахнет скукой и мочой. Щелкает стрелка часов.

Я смотрю на маму в постели - высохшую, беспомощную и слабую. Она не понимает где находится. Лицо её обращено в потолок, растрескавшиеся губы поджаты в капризной ухмылке. Один глаз закрыт, другой блестит зарождающейся катарактой и смотрит в никуда.

- Мама, - говорю я. - Мне нужна помощь. Я не могу… не могу ничего. Я не выбиваю ковры. Не готовлю салаты, я…

- Ты подлая и жадная, - говорит вдруг мама и её блестящий глаз находит моё лицо и смотрит в него не отрываясь и не моргая. - Оставила маму родную без поддержки. Ни родинки, ни веснушки. Ни даже бородавочки.

- Дело не в тебе. Дело во мне…

- Жадная неблагодарная девка. Мама тебе столько всего… а ты маленькую родинку не дашь… Или сосочек. Зачем тебе сосочек?

- Для моих детей в будущем, - срываюсь я на неё. - Мне нужен хоть один! Слышишь?

- Я говорила тебе правила. Или один за три года или оба за всю жизнь.

- Всю жизнь без детей... Ты же сама на такое не согласилась.

- И очень об этом жалею, - мама закатила глаз и зевнула, показывая последние зубы. - Дочка оказалась ещё более жадная, чем я...

Она вздыхает и засыпает. Я стою над ней с мокрыми глазами и сжатыми кулаками. Поворачиваюсь и делаю шаг к двери, но затем падаю и бьюсь в беззвучных рыданиях. Мне невероятно плохо и больно, мне так жалко себя, но я почему-то не могу выдавить ни слезинки.

Тогда я переполняюсь злобой и ползу к её больничной койке. Приподнимаю простынь и лезу в пахнущую пылью темноту. Выглядываю, облизываясь - и тяну зубами за край одеяла, кусаю за торчащую пятку.

- Что? - она, наконец, просыпается, смотрит вниз и вздрагивает. - Нет, ты... ты не моя... или всё же... Кто... что ты за...

- Давай-ка родинку, милая! - требую я капризно, ведь мне надо больше всех, меня никто не жалеет и мне так сложно. - Не жадничай. Ты здесь лежишь, а мне надо салаты с крабовыми палочками готовить. А ещё эти ковры...

- У меня ничего нет... уже давно ничего не...

- Врёшь, - облизываюсь я. - Нагло врёшь. Кое-что у тебя есть...

Я начинаю тянуть за пояс её больничного халата, открывая старческую грудь и мама начинает плакать. Но меня это не останавливает.

Из больницы я уже выхожу в ресурсе. Ветер бодрит, высушивая вспотевшую кожу. Слезящиеся глаза моргают на свет и наконец-то замечают весну. Во рту уже почти не чувствуется вкус старческой плоти.

Я улыбаюсь миру и двигаюсь вперёд - навстречу к трём замечательным годам своей жизни. А когда они закончатся...

Что ж.

Надо успеть выносить и родить ребёнка. Я уже знаю что это будет девочка с белоснежной кожей и целой россыпью родинок по всему её нежному телу. И жить она будет в светлой комнате с розовыми шторами, а спать будет в высокой деревянной кроватке, под которую так легко забраться.

А если мама будет в ресурсе, то и ковры в комнате всегда-всегда будут чистые.

Разве не так?