Родник

Стелился утренний туман. Степь вдохнула прохладой и появилась роса, источая нежный свет, теплый свет утреннего восходящего Солнца. Старый табунщик затушил остатки костра и направился к рыжему гривастому жеребцу, который тотчас же заржал. В лучах звезды его вздрагивающие бока горели, и облако пара, смешавшись с ржанием, растворялось в воздухе, улетая куда-то вглубь гор, что раскидывали свои каменные громады далеко на юг. Табун оживал. Табунщик легко накинул узду и молниеносно вскочил на вздыбившегося было коня. Так начался день.

Для меня это была двенадцатая золотая осень, и мои черные косы уже почти достигали колен. Отец уже объехал табун и возвращался - сегодня был день, когда он может выполнить любое мое желание. У меня было их очень много, и я не знала какое мне лучше выбрать.

Он спрыгнул с Рыжего и обнял меня:

- Ну, лапушка моя, дружок, что ты сегодня пожелаешь? А? Малыш мой? - он ласково погладил меня по спине. Не успела я ответить, как в табуне раздалось громкое ржание, и табун зашевелился. Мы удивленно переглянулись. Чья-то серая точеная голова, возвышаясь над остальными, стремительно пробиралась сквозь живые массы лениво жующих, сонных тел.

- Ромул!

Он вырвался и встал - застыл как статуя между табуном и нами, и лишь шаловливый ветерок, пробегая по августовской траве, шелестя, играл с непослушным его хвостом и перебирал длинную гриву.

- Что с ним?

- Не знаю...

- Ромул?

Он не шелохнулся и лишь напряженно вслушивался, стоял и вслушивался как человек, как будто мы должны были что-то сказать, что касалось только его. Его ноздри дрожали и судорожно схватывали воздух. Его серая шерсть переливалась в лучах едва взошедшего Солнца и светилась серебристо-оранжевым светом на взволнованных боках и дрожащих мелкой дробью ногах...

Перед моими глазами на какое-то мгновение остро вспыхнуло детское воспоминание... Часто я играла в мои тряпичные куклы прямо под ногами табуна - лошади не боялись меня, да и я их. Они были героями моих игр - мои куклы смело неслись по полям и лугам на резвых конях. И я неслась тоже с ними на моем любимом коне - Ромуле. Рома чувствовал мою симпатию и иногда во время моих игр подходил ко мне сзади, тыкался теплыми ноздрями мне в спину или в плечо. Я смеялась, и, откидываясь на спину, пыталась поймать его огромную голову ладошками. Он поддавался, и я ласково гладила его по пушистому храпу. Ему это нравилось. Рома ниже и ниже склонял голову, а я с ним говорила, говорила. О куклах, о планах папы, о Солнце, о других звездах, о том мире, где я путешествую с ним... Иногда мой взгляд падал на его подернутые белесой плёночкой глаза. Тогда я со слезами просила Всемогущего Бога смилостивиться над Ромулом и вернуть ему зрение... Слезы сами собой начинали капать, и, когда одна из них обжигала его нос, он всегда вздрагивал.

Сейчас он стоял и дрожал. К горлу подступил комок:
- Папочка, я очень хочу, чтобы наш Ромул видел! - отвернувшись, я уткнулась головой ему в грудь, и вновь мои щеки почувствовали горячую влагу. - Ромочка...
- Ну, ты чего? Совсем как маленькая. Реветь в собственный день рождения? Негоже... - вдруг он замолчал. Я поняла, что что-то произошло, и взглянула сначала на отца, потом туда, куда он с удивлением и опаской глядел, и... увидела перед собой ноздри Ромула. Он никогда не приближался сам так близко к отцу! Теперь же он стоял рядом, и по его бугристой щеке капали крупные слезы...