Родник холодный

...и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь.

(От Матфея 24:12.)

Как родник холодный из земли бьет,

Да в ручей превращается,

Да ручей тот в реку течет,

Да река та в море-океан стремится.

Так удаче моей быть — началу с везения малого.

(Из древнего заклинания.)

Бекас сразу понял, что с Топазом будет полный порядок, что из этого пса выйдет толк. Это показала первая же осень ходовой охоты. Силой заставить охотничью собаку работать по зверю — труд напрасный, если нет у собаки азарта; сколько ее ни воспитывай, а Топаз сразу проявил такое желание и учился быстро. Одного короткого «нельзя» было достаточно псу, чтобы понять — сегодня по белке мы не работаем, дальше облаивать белок, прячущихся в ветвях деревьев, не надо, а надо искать глухаря. Иная дурная собака так загоняет охотника по глухой тайге, идущего на лай, таких километров намотает страдалец от белки к белке, что впору само ружье вешать на крюк, а собаку с рук сдать кому-то, а тому новому хозяину собаку во дворе на цепь посадить, чтобы курятник сторожила — вот и всё, на что годна такая нерабочая собака.

Поиск и чуйка были у Топаза сильные, вставал на охотничью тропу надежно, след терял редко, работал широко — триста, а то и пятьсот метров от Бекаса. Единственное, чего не хватало ему — псу меньше средних размеров, — так это выносливости и громкого голоса. Вечерами отлеживался он на стане подолгу, вымотанный до самого своего донышка.

Хороший был пес Топаз.

Бекас, с рассветом отправившийся на поиски не вернувшегося к вечеру на стан пса, нашел его у края небольшого кочкового болотца и сразу понял по следам, как всё произошло.

Трое волков: один матерый, крупный, два других помоложе, — загнали Топаза в болото и там задавили. От пса осталась одна голова и обгрызенный позвоночник, остальное растащили волки по тайге.

Бекас сначала отвел глаза в сторону от этой картины, но после подумал, что сейчас, когда Топаз вот такой, не стоит отворачиваться от него. Бекас снял с себя куртку. Сначала хотел завернуть останки в нее, но холодный воздух ранней весны сразу прохватил его вдоль вспотевшей спины. Тогда он снял с себя флиску, надел обратно куртку и завернул Топаза уже во флиску. Принял винтовку в положение на плечо, чтобы были свободны руки, прижал к себе флиску с завернутым в нее всем тем, что осталось от охотничьей собаки, и отправился к своему прошлому стану. Земля там была сухой на пригорке и мягкой. Можно было вырыть настолько глубокую яму, чтобы лесное зверье не учуяло и не потревожило больше останки Топаза.

Еще на ходу, возвращаясь, Бекас принял решение, что так просто этого не отпустит и волкам этим в тайге больше не жить.

***

Обычным, нерушимым порядком проплывала в космосе планета Земля, свершая предначертанное ей обращение: ночи сменялись днями, приливы отливами, горькое время отчаяния сменялось временами надежд, вслед каждой зиме приходила своя весна. И наступила в Москве она — долгожданная поздняя. Весь март — то ясно на небе, то снег, а порой и метель. Подтаявшие почерневшие от солнца сугробы в который раз по новой заметало мягким, пушистым белым саваном. Не сдавалась зима до самого начала апреля. Наконец, не выдержала напора времени перемен, затрещала льдами по берегам реки, носящей одно название с большим городом; нагромоздила торосы у кромки воды, да не удержала их; и понесла, понесла, понесла, отправила тающие льдины вниз по течению через город, где река не замерзала и в двадцатиградусные морозы, а только схватывалась тонким ледяным стеклом изредка и ненадолго.

Большой город всё тот же, всё у него на прежнем месте, как и было зимой. Тот же, да и не тот: стал он шумным, стал суетливым. Всё чаще можно встретить на его улицах улыбку прохожего, идущего навстречу. Светлее стали лица, случайные взгляды прохожих теплее. Ещё совсем недавно из-под поднятых воротников были так холодны они. И казалось, что можно запросто спросить у любого тебе неизвестного так вот запросто: «Ну, как дела?». Чего совершенно невозможно было представить себе зимой. А он, этот тебе неизвестный прохожий, улыбнётся и скажет в ответ что-то доброе.

На площади памятник. Бронзовый конь боевой бьёт копытом. Ни тени улыбки на княжеском лике. Серьёзен он и суров. Крепко сидит на коне он в седле. Щит на плече, меч у пояса. Правую длань простирает он перед собой, говоря: «Здесь быть граду великому!» Надпись на постаменте гласит: «Основателю».

У подножия памятника маленькая сухая старушка, сама похожая на птичку, кормила голубей, кидала им хлопья овсянки на мокрый апрельский асфальт. Голуби навели суету, сновали наперегонки в разные стороны от одной упавшей крошки к другой, жадно склёвывали, а если рядом проходил кто-то близко, встревоженные, на мгновение поднимались они невысоко в воздух и возвращались к ногам старушки.

«Эхе-хех!» — недовольно вздохнула старушка и проводила недобрым взглядом молодую женщину, которая прошлась прямо через стайку голубей, не замечая как будто ничего перед собой. Это заставило птиц вспорхнуть — всех до единой — и подняться высоко-высоко над асфальтом, под самую руку бронзового князя.

Старший лейтенант Валентина Дроздова шла в Столешников переулок на конспиративную встречу с завербованным осведомителем Зинаидой Востриковой по прозвищу «Зингер». Это прозвище гражданка Вострикова получила за свои многочисленные беспорядочные половые связи, как производную от расхожей присказки — «трахаться, как швейная машинка».

Вострикова-Зингер была содержательницей наркоманского притона, мелкой сошкой, и заниматься такими персонажами никак не входило в зону ответственности Комитета Государственной Безопасности. Не шла бы сейчас старший лейтенант Дроздова на конспиративную встречу со своим информатором, если бы совсем недавно — в канун Нового Года, во время очередной и, можно сказать, регулярной облавы на квартиру Зинки-Зингер, проведённой силами местного отделения милиции во главе с участковым, не открылись бы особые обстоятельства.

Обыск в притоне, или как говорят — на хазе, или в малине, обнаружил не только дурь, галлюциногенные грибы, отвар из них, шприцы и всё вот это, но и четыре пистолета ТТ (Тульский Токарев, образца 1933 года) — всё в заводской смазке. Но и такое было бы для Зинки лишь полбеды. Главное, что обнаружили милиционеры — это была ртуть, в количестве ста пятидесяти грамм. А вот ртуть — это уже другое. Незаконный оборот металла Q-60/60/200 — это уже совсем другое, нежели полдюжины обдолбанных торчков с текущей слюной изо рта, найденных по месту постоянной прописки гражданки. Это уже даже не четыре пистолета в заводской смазке, да пусть их будет и восемь или даже двенадцать. Вострикову-Зингер сразу передали по инстанции «куда следует».

Знала бы Зинка-Зингер, что во внутренней тюрьме здания на Лубянке — бывшего страхового общества «Россия» — ей досталась камера, в которой в своё время сидел видный деятель периода слома эпох Борис Савинков, то преисполнилась бы торжественного самосознания. Но Зингер не знала, кто такой Савинков, и ей быстро стало бы всё равно, кто это такой, если бы даже и знала.

Следователь дело впопыхах не шил, не кроил из блохи голенища, троечку под гору не гнал, чтобы заработать себе по-быстрому трудовую «палку» в отчетность. Напротив, никуда он не торопился. Опытный следователь по особо важным делам, иначе говоря — «важняк», знал, что всё в мире течет и всё меняется. За первые две недели вызвал на допрос Зинку только дважды. Терпеливо выслушивал её про то, что Зинка знать не знает, кто мог бы такое оставить в её квартире. Записывал всё аккуратно, в конце просил подписать протокол. Зинка подписывала. А на третьей неделе она не подписывала уже ничего. Материла «мусора» последними словами, смеялась ему в лицо, закатывала истерики, а один раз даже ударилась головой об стол следователя, обещая «вскрыться» в камере.

Надо сказать, что такие Зинкины представления с искрой и фейерверком производили на «важняка» впечатление незначительное — не такого он и насмотрелся и наслушался в этом вот кабинете за годы своей службы на страже безопасности Родины. Он только смотрел в глаза Зинке долго и пристально, прекращая допрос, да и кнопочку после жал, вызывая конвой. Убирал в папочку неподписанные протоколы да и отправлял арестованную обратно в камеру.

Зинка, на пятой неделе пребывания в Лефортово, уже качаемая тюремными сквозняками на все четыре стороны, не то что сидеть перед следователем на привинченном к полу табурете, но и лежать, не шевелясь на шконке, не могла без мучений. Стало Зинку ломать и кумарить на отходняках лютых нешуточно, жёстко, совсем не по-детски. Вот тогда-то вежливый следователь и положил перед ней на стол одноразовый шприц с морфием — всего-то полкубика — воробышку раскумариться, да и только. Зинка-Зингер запела про всё, что хотел узнать вежливый следователь. И — о чудо! Её выпустили на волю под сотрудничество.

Сегодня старший лейтенант Дроздова шла на конспиративную встречу со свежезавербованным осведомителем. Встреча была назначена в пивном баре «Ладья», на углу Столешникова и Большой Дмитровки.

В народе это место называлось «Яма», по двум причинам: бар на самом деле находился в подвальном помещении; второй причиной была та, что бар ещё с незапамятных времён, по какому-то мистическому распоряжению Народного Комиссариата Пищевой Промышленности (за подписью товарища Микояна, если таковое и было), не выполнял общего для всех правила — не торговать алкогольными напитками до одиннадцати часов утра. Бар открывался на час раньше всех.

Сюда к десяти утра стекалась полубогемная публика столицы, страдающая хроническим алкоголизмом. Такая публика, которой, в силу высокого о себе самомнения, было не по статусу отовариться чекушкой водяры у какой-нибудь тёти Клавы из соседнего подъезда, торгующей водкой двадцать четыре часа и навынос, и в разлив по стакану. Да и водка с утра — для них это слишком — приличные же люди. Полубогемная публика столицы, склонная к рефлексии, прозвала это место «Яма», иронизируя над степенью своего же глубокого морального и физического падения.

У них было ещё одно основание бывать здесь по утрам. Щемящее иррациональное чувство вины за свою никчёмную жизнь, приходящее вместе с похмельем, не так сильно их мучило в среде себе подобных. Как писал поэт: «Я такой же, как ты, пропащий...» А такому же, как и ты пропащему, никогда не стыдно смотреть в глаза.

Это касалось времён до катастрофы, обрушившейся на планету Земля. Кому сейчас из контролирующих органов было дело до того, когда откроется пивнушка? Три четверти из тех органов сами канули в небытие. Но городские алкоголики никуда не делись, и вместе с ними осталась старая традиция. Опохмелиться в «Яме»! Это ли не столичный шик? Никому нельзя до одиннадцати, а тебе можно — и получается, ты избранный!

Поправив своё утреннее здоровье, публика рассасывалась в разные стороны большого города, и уже к часу дня бар значительно пустел, ожидая новой волны посетителей к вечеру. На «мёртвое» в баре время и была назначена встреча с агентом-информатором. Комиссариат Пищевой Промышленности со всеми своими более поздними ипостасями уже исчез. Комитет Государственной Безопасности остался. Валентина пришла без четверти час.

В баре был полумрак и безлюдно, только два посетителя. На весь потолок — четыре горящие лампочки. Бармен, он же хозяин заведения, он же единственный работник бара в «мёртвый» час, — сидел в окошке, прорубленном в стене, откуда он выдавал кружки. За спиной у него стояли четыре огромных деревянных бочки с кранами и два шкафа, наполненные десятком сортов алкоголя покрепче — самым ходовым и без изысков: водка, портвейн, дешёвое вино.

Автоматы автопоилки, стоящие вдоль стены, не работали — электричество дорого. Когда-то в прорези автопоилки можно было закинуть двадцатикопеечную монету и получить вполне себе щадяще и гуманно разбавленного пива. В «Яме» заботились о своём реноме и ценили посетителей — разбавляли чуть-чуть. Нынче не разбавляли вовсе, в этом не было смысла. Все подобные заведения стали после катастрофы частным сектором экономики. Государство сбросило с себя всё то, что не в состоянии уже было тащить на себе. Выживают там как-то люди — вот и хорошо. Из восьми лампочек горела половина, но пиво стало лучше. В каком-то смысле в «Яму» пришел прогресс.

На Валентине: замызганная заграничная куртка из болоньи; в хлам убитые джинсы «Леви Страус» — не бывавшие в советской гос. продаже, а потому престижные; войлочные боты на молнии, которые в народе именуют «прощай молодость»; шерстяной шарф, модно повязанный, и побитый молью трикотажный берет; протертые на кончиках пальцев шерстяные перчатки — такой прикид выдал бы в Валентине излишне любознательному наблюдателю: или филолога, занимающегося переводами с теперь никому не нужных скандинавских языков; или катящуюся по наклонной дочку бывшего загранработника; или танцовщицу, когда-то «блиставшую» в сцене «царства теней» из третьего акта балета Людвига Минкуса «Баядерка».

Валентина взяла в окошке кружку пива и бумажную тарелочку с солеными баранками, пошла к высокому столику в углу. Столики в «Яме» были высокими для потребления пива исключительно в положении стоя. Валентина устроилась за столиком и, пригубив пива, огляделась.

Два других посетителя вели между собой неспешную беседу о грядущем коммерческом предприятии, которое их обоих озолотит. С их стороны доносились фразы: «...за каждый день по двадцать рублей получится на брата...», «...еще плюс к этому...», «...с каждой?», «С каждой, Вован, это с каждой!» Вован протянул кружку, они чокнулись за будущий успех, и Вован взял с бумажной тарелочки непрогрызаемую баранку с элегантностью, с которой не справился бы ни один буржуа, беря устрицу, ананас или рябчика; ни один из старорежимных аристократов времен правления Николая Второго, или Александра Третьего, или даже Первого.

— Я по свету немало хаживал, жил в землянке, в окопах, в тайге, — донеслось со стороны входа, и в бар вошел молодой человек — серьезно под шафе, распевающий известную песню, — И везде повторял я слова: дорогая моя столица, золотая моя Москва!

— А-а-а-а! — донеслось со стороны столика обращенное к нему приветствие и поднятые руки, — Витек! Египетская сила!

— Вован! — приветствовал в ответ вошедший Вована торжественным жестом, как сделал бы это консул Вечного Города Рима, приветствуя сенатора.

— Не-е, ну серьезно?! Витек! Ну, египетская же сила!

— Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь напролет, до зари, я читаю стихи проституткам и с бандюгами жарю спирт, — не унимал свой пьяно-поэтический настрой вновь пришедший и, обращаясь в окошко к бармену, спросил, — Илюха, а где шум, гам? Где бандюги и проститутки?

— Ты первый, — раздалось в ответ из окна.

— А-а-а! Один ноль! Один ноль! Паф! Паф! — вновь прибывший сделал пантомиму — «выстрел в висок и разлетающиеся мозги», — Илюха, скажи, а у тебя на хозяйстве имеется такой — кальвадос? У Ремарка в «Триумфальной арке» постоянно пили этот самый кальвадос. Всегда хотелось попробовать, что за дрянь такая. Наверняка такая же, как и сам Ремарк. Уха-ха!

Бармен ничего не ответил, дав понять этим, что лимит на хохмы был уже исчерпан на первой из них, и тут у него окошко для приема наличных, а не шуточек-прибауточек.

Информатор Зинка-Зингер опаздывала, прошло уже более получаса со времени назначенного для встречи. Валентина поняла, что агент на встречу скорее всего не придет. Она решила ждать еще пятнадцать минут и после покинуть навечно прокуренный подвал «Ямы», в котором папиросный дым от «Беломорканала» можно было уже трогать руками — так сильно надымили всего трое шумных завсегдатая за соседним столиком.

Один из них — тот, который пришёл позже всех и которого Валентина мысленно назвала для себя «поэт», во время разговоров пару раз оборачивался на неё через плечо. Тогда Валентина прикладывалась к пиву, не желая встречаться с ним взглядом. Тем самым взглядом, каким смотрит волкодав, охраняющий стадо от волков и одновременно глубоко презирающий всех этих овец. За время её службы в Комитете Государственной Безопасности подобная антисоциальная публика, с которой ей часто приходилось иметь дело, стала уже порядком раздражать её. Можно сказать, что вообще людей старший лейтенант Дроздова любила не очень. Она любила свою Родину, абстрактно и без людей. Люди для этого чувства ей были не нужны.

Поэт повернулся к Валентине в третий раз.

— Не хотите ли присоединиться к нашему столику? У нас есть кальмары! — спросил он, и два его собеседника даже притихли, глядя на такое его «гусарство».

— Нет, нет. Я уже ухожу, — ответила Валентина, сделала последний глоток пива и стала натягивать на руки дырявые шерстяные перчатки.

— Останьтесь! Мне кажется, что я вас видел где-то. Лицо ваше мне кажется знакомым. Мы не могли встречаться в ЦДЛ?

— Нет.

— А в КСП?

— Где?

— В Клубе Самодеятельной Песни. В доме Туриста? Нет?

— Нет. Я уже ухожу, — Валентина направилась к выходу.

Поэт сделал шаг от своего столика по направлению к ней.

«О, чёрт, только не это!» — подумала она.

Подошедший поэт бесцеремонно взял её за руку поверх битой молью шерстяной печатки.

— Останьтесь, я прошу вас! — он придал своим интонациям как можно больше высокосветских старорежимных обертонов какого-нибудь князя Болконского.

Первое желание, которое посетило Валентину, было таким: «Перехватить его руку, вывернуть её, освободившейся своей ухватить за затылок — прямо за волосы — и пару раз приложить мордой об стол. Да так, чтобы кружка пивная подскочила, чтобы у него еще с недельку другую в ушах звенели серебряные струны Клуба Самодеятельной Песни — «Александра, Александра — этот город наш с тобою...»

Валентина этого не сделала. Она похлопала по его руке, державшей её за запястье, и сказала:

— Спасибо за приглашение, но я ухожу.

И еще она посмотрела на него тем самым взглядом волкодава, каким смотрят на овцу.

Поэта как током ударило, он сам не понял, какая сила разжала его пальцы, и он опустил руки по швам, сделав шаг назад.

Валентина вышла из «Ямы».

Поэт вернулся за столик под едкие ухмылки своих собутыльников, наблюдавших за таким чудовищным и публичным его фиаско.

Он отдёрнул нервным движением свои рукава, присел и сообщил товарищам-собутыльникам, как казалось ему, самое уместное в такой ситуации:

— Я точно видел её в КСП, на творческом вечере Окуджавы.

Валентина вышла на тротуар, повернула за угол, прошла несколько шагов до редкого рабочего телефона-автомата на улице Большая Дмитровка, о котором знала наверняка, что тот рабочий. Вошла в будку, плотно прикрыла за собой дверь, набрала известный сотруднику КГБ код, соединяющий с абонентом бесплатно.

— Алло, дежурный! Позывной Белка. Пароль — Вологда семнадцать восемьдесят два. Соедините со вторым отделом, с майором Протасовым!

— Соединяю.

После паузы в телефонной трубке раздалось:

— Здесь Протасов, слушаю!

Густой бас майора был ниже человеческого голоса на октаву или две.

— Товарищ майор, агент Зима на конспиративную встречу не явилась.

— Агент Зима на встречу не явилась. На встречу не явилась, — повторили в трубке, растягивая слова.

Валентина знала, что в этот момент майор Протасов барабанит пальцами по столу, размышляя.