Родник холодный 4

Жара стояла та самая — африканская, от которой металл раскалялся, а марево над землёй казалось живым, дышащим существом. Казалось, сама африканская твердь дыбится волнами, стелясь прозрачным, зыбким студнем, в котором тонули и расползались камни, редкие кусты верблюжьей колючки. И в этой дрожащей пелене уже невозможно было понять, где кончается земля и начинается небо, всё сплавлялось в единую раскалённую безразличную пустоту.

Жара давила на плечи, заставляла мигать глаза, слипая ресницы, дышать приходилось с усилием, будто воздух был не воздухом, а горячей манной кашей. Горячей, липкой, от которой не освежишься, а только ещё больше устанешь.

Два УАЗа у края карьера колебались в потоке горячего воздуха, теряя чёткость своих форм на фоне песка. Они казались теперь сгустками дрожащего марева, миражом, готовым рассыпаться от порыва ветра.

Бекас, прислонившись спиной к горячему борту автомобиля, держал снайперскую винтовку СВД на локтях, скрещённых на груди рук. Смотрел в глубину карьера из-под надвинутой на глаза кепки-бейсболки камуфляжной раскраски с длинным козырьком. Взгляд его был пуст и направлен в никуда — привычное состояние на такой службе, когда внешнее наблюдение становится автоматическим, а сознание уходит внутрь, в свой собственный, наскучивший пейзаж.

Оторвавшись от «здесь и сейчас», мысли его поплыли в сторону, к бытовому, к тому, что вечно лезет в голову на таких бесконечных «стоячках» в караулах и на охранении.

Мысли эти были просты, как пять пальцев, и назойливы, как мухи — о том самом, чего не хватает прямо сейчас, в эту самую минуту, под этим палящим солнцем.

Тоска на «стоячках» начиналась именно с этого — с мелких, назойливых думок, которые копошились в голове, как муравьи в трухлявом пне: и про еду, и про воду, и про кондиционер в кубрике на базе, и вот бы сейчас холодного кваску, и вот бы душ ледяной, и вот бы просто полежать в тени, вытянув ноги, и про то, сколько ещё тут торчать. От этих мыслей время тянулось ещё медленнее.

В этот раз привязалась к Бекасу думка о том, что по возвращении на базу «Сахалина» в Кали нужно будет поменять эту кепку. Купить на рынке другую. Мысль эта вертелась уже который день.

На том самом развале, в двух кварталах от базы, где вечно шумно, где пахнет жареной бараниной, дымом и специями, где торгуют улыбчивые и быстрые, как ящерицы, арабы и более сдержанные на улыбки бедуины, у которых, и у первых и у вторых, на всё один ответ: «Хороший товар, качественный!» Там, в этом вечном базарном гуле, в смешении запахов и голосов, он и найдёт себе новую, простую, без всяких закорючек.

Дело было не в удобстве — эта кепка ещё послужила бы долго. Дело было в надписи на ней — стилизованными, вычурными буквами значилось — «Patriots». Буквы эти теперь казались ему глупыми и претенциозными, они резали глаз, напоминая о досадной ошибке, о том, как легко можно попасть впросак.

Бекас, покупая подходящую в лавке у бедуина, потрогав ткань, примерив, подумал, что это про патриотов вообще. Подумал, глядя на эти вычурные закорючки: ну, патриоты и патриоты, ничего, вроде, такого, даже солидно как-то. Оказалось — это не так. Оказалось, что даже в слове «патриот» можно запутаться, и оно может значить что-то совсем другое, далёкое и чужое, как эта самая Америка.

Уже на базе один из парней, хмыкнул, увидев обновку и пояснил, что надпись эта — логотип, то ли баскетбольной, то ли вообще какой-то бейсбольной команды из американского штата Массачусетс.

Менять надо было, в общем, кепочку, но не на какую-нибудь, такую чтоб на ней было «Торпедо Москва» или «Локомотив», а вообще на кепку, и теперь лучше, чтоб вообще без надписей. Ну, их… Все эти надписи, все эти ярлыки — одни понты.

Да и нет тут в Африке таких, чтоб — «Торпедо Москва». А ему, Бекасу, и не надо. Просто кепку с большим козырьком от солнца, и всё тут. Чтоб чистая была, без этих понтов заграничных, без всякой там мишуры. Простая кепка нужна с козырьком. Вот такую он теперь себе и присмотрит, когда вернётся с выхода на базу. Такую, чтобы лицо в тени скрывала, и больше ничего. Без истории, без намёков, просто кусок ткани, делающий своё дело.

***

Карьер был как открытая, старая, засохшая рана на теле земли. Уступы, оплывшие от ветра и времени, вели вниз, в тень, где воздух стоял тяжёлый, пропитанный песчаной пылью и тишиной, той особой тишиной, что бывает только в давно покинутых людьми местах. Тишиной выжидающей своего будущего, прислушивающейся к чему-то давно ушедшему.

Стены, рыже-багровые, местами чёрные от выступов плотного, будто спекшегося сланца, хранили следы отбойных молотков — шрамы, язвины, оставшиеся с тех пор, когда здесь ещё кипела жизнь, гремели машины, и люди, чумазые и потные, добывали из чрева земли что-то ценное для других людей.

Теперь лишь ветер сухой гулял по этим террасам, как хозяин, посвистывая в щелях, изредка срывая вниз камешек, который скакал по склонам с сухим стуком, и этот звук только подчёркивал немоту всего окружающего. Забвение этого места, оно было почти осязаемым здесь, как песчаная пыль на губах.

Воздух над заброшенным рудником, именуемым в оперативных донесениях ЧВК «Сахалин» — «Рудник-4», колыхался, как над раскалённой плитой, искажая очертания горизонта и двух пыльных УАЗов-469.

То, что в оперативных сводках ЧВК «Сахалин» сухо именовалось «Рудник-4», когда-то, в начале семидесятых, носило многообещающее название — «Африканская Бирюза», в документообороте треста «Зарубежгеология». Проект стартовал на волне последних советских геологических и геополитических амбиций за рубежом. Разведка сулила богатые залежи редкоземельных элементов, столь необходимых прогрессивной электронной промышленности. Мечты советских геологов-геополитиков и местных жителей о процветающем посёлке, школе, больнице и, быть может, даже небольшом аэродроме быстро разбились о реальность.

Реальность оказалась куда проще и скучнее всех прожектов — она упиралась в сухие цифры смет, которые не смогли просчитать всё, в бесконечные непредвиденные накладные расходы, в упрямую, не желающую поддаваться природу.

Около нулевая рентабельность проявилась стремительно и неумолимо, ещё до катастрофы, обрушившейся на планету Земля. Удалённость от логистических маршрутов превратила каждую тонну добытой руды в золотую. Стоимость её транспортировки к побережью по пыльным, разбитым дорогам съедала всю потенциальную прибыль.

Логистика эта была подобна кровообращению в больном теле — медленному, с перебоями.

После катастрофы мировые цены на целевые ресурсы рухнули вниз, а затраты — только росли. «Африканскую Бирюзу» медленно, но верно стали «закручивать». Сперва заморозили расширение, потом сократили ночные смены, а потом и дневные стали работать вполсилы. Последние машины с оборудованием и наиболее ценными образцами покинули это место в середине восьмидесятых. Уезжали молча, без обычных в таких случаях митингов. Просто погасили генераторы, и ночь, чёрная, бездонная, впервые за много лет накрыла карьер без единого огонька, поглотив следы человеческого труда.

Полное забвение наступило позже, и принесла его не экономика, а война. Регион, десятилетиями считавшийся относительно спокойным, вспыхнул.

Комбинация факторов — экономическая бессмысленность и военная разруха — сделала «Рудник-4» идеальным местом для тишины и забвения.

На самом дне, в сизой, густой тени западной стены, копошились две фигурки в пропыленных хаки. Сверху, с края, они казались букашками на дне гигантской оплывшей чаши, такими маленькими и незначительными против масштаба этого рукотворного каньона, этой давней человеческой алчности, вывернутой наизнанку. Но в их копошении была упрямая, целенаправленная энергия, резко отличавшая их от всего мёртвого, что их окружало.

Двое «колдовали» над матово-чёрным, металлическим ящиком с кодовым замком, из которого тянулся тонкий кабель к прибору, похожему на фотоаппарат старого образца, но с линзой из тёмного, непроницаемого стекла и рядом мигающих светодиодов. На верхней панели прибора — аккуратная, строгая надпись кириллицей: «Луч-М-01». Эта техника, с её холодным блеском и мигающими огоньками, казалась здесь, на дне заброшенного карьера, пришельцем из иного, рационального мира, где всё можно измерить, взвесить и запротоколировать.

Старший — мужчина, чьи годы перевалили за середину жизни. Высокий, сутулый. В этой сутулости была привычка, выработанная долгими полевыми сезонами, когда целыми днями копаешься в грунте или наклоняешься над приборами. Лицо обветренное, цвета старой, потрескавшейся глины, с глубокими, чёткими складками у рта — от кислого выражения или от молчаливости — и сеткой мелких морщин у глаз, собиравшихся в лучики, когда он щурился против солнца. Волосы пепельные и жёсткие, коротко подстрижены, в них уже пробивалась седина. Взгляд из-под нависших бровей — умный, скептический, усталый. Взгляд учёного человека, который слишком многое видел, чтобы легко чему-то удивляться, но слишком много знает, чтобы совсем перестать.

Второй была женщина лет тридцати. Худая, жилистая, вся какая-то собранная, вся подтянутая, будто пружина, готовая в любой момент распрямиться. Лицо острое, скуластое, загорелое до шоколадного оттенка. Тёмные волосы, выбившиеся из жёсткой резинки, прилипли ко лбу и вискам от пота. Во всей её фигуре, в каждом движении чувствовалась особая, целевая собранность.

Движения её рук, возившихся с кабелем и клеммами, были быстрыми, даже нервными, но точными, заряженные внутренним напряжением и тем острым, ненасытным любопытством научного работника, которое не убила ещё ни эта адская жара, выжимающая все соки из тела, ни рутина монотонной, кропотливой работы. Любопытство это было сильнее её усталости.

Мужчина, старший из геологов, вытер пот со лба тыльной стороной руки, закончив с установкой на штатив цилиндра датчика. Пыль сразу облепила матовый корпус датчика цвета хаки. Соединил датчик толстым кабелем с металлической коробкой, напоминавшей осциллограф, с силой вкрутив массивный разъём. Повернул тумблер. Прибор ожил низким гулом.

Женщина, сидевшая у металлической коробки на корточках, надела наушники. Её внимание сузилось до большого стрелочного микроамперметра. Его зеркальная шкала блестела на солнце, тонкая стрелка чуть подрагивала.

Пальцы её легли на ручки «Подстройка частоты» и «Баланс». Она начала медленно вращать, вслушиваясь в изменение тона в наушниках, следя за пляской стрелки.

Ветер смешивался с электронным гулом, пыль щекотала ноздри. Здесь, на дне древней раны земли, она слушала тишину, в которой искала строгий, необъяснимый ритм — чужеродный паттерн, не принадлежавший ни камню, ни ветру.

— Итак, ещё один цикл, следующий, уже четвёртый, Ирина, — мужчина раскрыл журнал, приготовился заносить в него данные. — Образец с третьего горизонта. Кажется, там сланцы с включениями кварца. Ну-с, посмотрим, что нам этот пласт расскажет… Чёрт! Вот же чёрт, что такое! — Голос его, до этого сухой и деловой, вдруг сорвался на бытовое, почти комическое отчаяние.

— Что случилось? — спросила Ирина, не отрываясь от экрана, но в голосе её уже прозвучала лёгкая, привычная досада на человеческую неловкость.

— Да, вот же, чёрт, беда обыкновенная и случилась. Ручка потекла, зараза… Вот же чёрт… О! Авторучка. Всё внутри кармана. Смотри — весь карман уделал. Новый полевой костюм, представляешь? Весь в синих кляксах теперь. — Он растерянно разглядывал пятно.

— На такой жаре, Игорь… что же ты хотел? Всё плавится, — в её голосе прозвучал едва уловимый упрёк. — На вот возьми. Карандашом обойдёшься?

Она протянула ему карандаш.

— Вот же чёрт! Как думаешь, такое уже не отстирается? — Он продолжал смотреть на пятно с искренним ужасом.

— Перекись водорода. Есть в аптечке. Попробуй замочить минут на пятнадцать.

— Боюсь, что поздно. Ладно… Игнорируем. Какие данные? — Он шагнул ближе к экрану, переключившись с бытовой досады на дело

— Ты попробуй, попробуй замочить перекисью, пока не впиталось. В аптечке. А насчёт графика… здесь что-то не так. Структура пробы неоднородная. Ожидаю сильных помех от кварца, но… Вот, смотри сам, — Ирина отодвинулась, давая ему взглянуть на экран. — Помехи от кварца были ожидаемы, но это… не кварц, — она замолчала, прищурившись на дисплей, где бежали ряды цифр.

Ирина сняла наушники. Наушники повисли на шее. А недосказанное «но» повисло в воздухе, тяжёлое и многообещающее, как заряженная частица, ожидая разрядки.

— «Но» что? — Игорь Петрович присел рядом, внимательно глядя на экран прибора.

— Но резонансная картина… Она странная, Игорь. Не та, понимаешь? Совсем не та. Не соответствует ни одной из известных матриц осадочных пород для этого региона. — Ирина понизила голос, хотя вокруг, кроме ветра, не было ни души. Понизила голос инстинктивно, будто боялась спугнуть саму мысль. — Как будто слой не просто лежит. Он… модулирован.

— Вообще-то, природа не пишет кодов. Она создаёт хаос. Обычно… оговорюсь я на всякий случай, — он произнёс это как отчитку от слишком смелой гипотезы, но в глазах у него уже вспыхнул тот же азарт, что и у неё.

— Хаос со строгой периодичностью? Ты такое часто видел? — она ткнула пальцем в график на маленьком экране. — Посмотри сам. Вот, гляди на пики. Эти всплески… интервалы почти равные. Как отбитые тактом. Раз, пауза. Два, пауза. Погрешность в пределах двух процентов. Это уже не геология, Игорь. Это… вот именно чёрт его знает что такое.

Игорь Петрович долго молча смотрел на график. Перекинул листы в журнале назад. Смотрел в журнал. Лицо стало серьёзным, озадаченным.

— Было… Припоминаю… На «Руднике-2» была схожая аномалия, если таковой её считать. Только слабее, еле заметная. В пятом, в восьмом цикле, в девятом. Мы тогда списали на сбой в аппаратуре.

— Ну, и кто из нас первым это скажет? Кто произнесёт это вслух? Ты или я? Давай, старший, не тяни резину. Назови вслух того слона, что стоит посреди нашей столовой-карьера.

— Ты имеешь в виду, кто первый готов выдвинуть предположение, что Q-60 оставляет аномальные следы в магнитном поле породы? Что он не просто проходит сквозь неё, а… отпечатывается? Следовательно, порода способна и хранить и передавать информацию о его пребывании где-то рядом. Как магнитофонная лента, только из камня. — Он выпалил это на одном дыхании, как будто боялся, что если остановится, то никогда не договорит.

— Почему «где-то рядом»? Или где-то далеко, — подхватила его мысль Ирина.

— Или где-то далеко, — согласился старший геолог, протянул Ирине журнал. — Ладно. Ты записывай всё. Я пойду, попробую спасти свои штаны. Аптечка в сумке, в автомобиле?

Он встал, отряхнул колени.

— Да, в моей сумке. В боковом кармане.

— Охо-хо… — вздохнул Игорь, посмотрев из-под ладони у лба на предстоящий ему подъём вверх из карьера. — И зачем я только надел этот новенький…

Подъём казался ему теперь невыносимо долгим и тяжёлым, и всё из-за дурацкого пятна. Он махнул рукой, безнадёжно глядя на карман, и поплёлся к уступу. Ирина посмотрела на свои наручные часы.

— На всякий случай — через сорок пять минут сеанс с доктором Катаняном. Ты не забыл?

— Я не забыл. Успею, — бросил Игорь Петрович через плечо, не оборачиваясь.

«Успею», — повторил он про себя, но уже без уверенности.

— Успей!

Она снова надела наушники.

***

Бекас по-прежнему стоял, прислонившись спиной к УАЗику, и убивал время, гоняя мысли ни о чём.

Фигура приближавшегося бойца с позывным «Воевода» вернула его к конкретному: «Как же, всё-таки, ему это удаётся? Так вот — одной своей походочкой проявить то, что такое ему неприятно делать? Вот вроде просто идёт себе человек и всё. Ан, нет. Вот, неприятно ему — капитану ВДВ идти к Бекасу с докладом. Вот, неприятно ему, что командиром группы назначили не его, а Бекаса. Неприятно ему, и это видно». Видно в каждом жесте, в каждом избегающем взгляде, в этой показной небрежности.

Подошёл Воевода, остановился в полушаге. Прислонился к УАЗу небрежно, будто мимоходом, взгляд скользнул мимо Бекаса, упёрся в противоположный край карьера. Доклад отбарабанил чётко, глядя куда-то поверх плеча Бекаса:

— Посты выставил два. Ребята на точках — «Гном» и «Шаман». Север и Юг. Отдыхающая смена внизу в тени. Там есть расщелина удобная. В отдыхающей «Профессор». Смену проведу через два часа. Периметр наблюдения чист, — голос у него был низкий, басовитый, отдававший командной привычкой. Он выдержал небольшую паузу, словно ждал вопроса, которого не последовало. Продолжил. — Геолог наш старший наверх ползёт, вид у него… помятый. Внизу-то сколько ещё будут они? Не говорили?

— Пока не закончат свои циклы.

— Что за циклы такие?

— Да, хрен их знает. Какие-то циклы у них. У нас тут свой цикл — световой день. Через шесть часов — темнота. Их задача — работать, наша — чтобы их работе никто не помешал. Так что ждём, капитан. И смотрим в оба.

— Понятно. — Воевода кивнул.

— Вот что… пока пекло, смены на постах через час. После шестнадцать ноль-ноль — по два.

— Через час…? Норма по уставу… — начал было Воевода.

— Мы не в армии, капитан. Через час, — отрезал Бекас, не дослушав.

— Ясно. Есть через час. Всё? — «Есть» прозвучало сухо, формально.

— Всё.

Воевода развернулся и ушёл тем же мерным, немного грузным шагом, оставляя за собой неразрешённое между ними напряжение. Обернулся на Бекаса один раз колким взглядом, на неподвижную, слившуюся с кабиной УАЗа фигуру. Внутри перекатывалось глухое, невысказанное раздражение, похожее на изжогу — неприятное, назойливое, от которого никуда не деться.

«Выскочка. Удачливый выскочка, которому просто повезло оказаться своим у какого-то столичного начальства. Весь его профиль укладывался в простую формулу: мастер молча стрелять из кустов. И всё. А где, спрашивается, планирование операции? Где жёсткий контроль, где постоянное поддерживание боевого духа? Вместо этого — созерцание горизонтов. Смена через час — дешёвый авторитет зарабатывает».

Мысль эта была заезжена, как пластинка, но Воевода включил её снова. Он прогнал её по кругу ещё раз, и от этого стало капитану ВДВ чуть легче.

«Да, неприятно ему», — ещё раз подумал напоследок Бекас, глядя вслед Воеводе. — «Ничего. Перетерпит. Перемелется — мука будет. Так бабушки в деревне говорили мне в детстве».