Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин.

987 год.

Северное лето клонилось к исходу, и даже в те часы, когда солнце ещё держалось над горизонтом, в воздухе чувствовалась суровая сдержанность этой земли. Море у берегов Уппланда было тёмным и тяжёлым; волны с упрямством бились о камни, солёный туман стлался над водой. Холмы, поросшие сосной и елью, стояли неподвижно и строго — равнодушные свидетели человеческих побед и падений. Природа здесь была прекрасна именно своей беспощадной ясностью: она не обещала пощады, но и не терпела слабости.

У самой кромки воды стояли два драккара, исцарапанные долгим походом. Их резные головы глядели в море, будто и теперь не желали отпускать войну. Чуть поодаль, почти незаметное, покачивалось небольшое судно без украшений — предназначенное для груза и пленных.

В стане гремел праздник. Костры пылали, дым смешивался с запахом смолы и моря, смех становился всё более хриплым, а песни — бессвязными. Люди, давно не знавшие дома, пили и брали от этой ночи всё, не думая о том, что утро может потребовать расплаты.

У края стана, где свет огней уже терял силу, стоял старый сарай. Туда и втолкнули пятерых русичей. В полумраке, у задней стены, уже находился ещё один пленник — молодой мужчина с прямой осанкой и внимательным, сдержанным взглядом.

Несколько мгновений все молчали. Потом самый мощный из вошедших шагнул вперёд.

— Ты… давно здесь? — спросил он, подбирая слова на ломаном языке северян.

— Около двадцати дней, — ответил тот спокойно. — Здесь быстро учишься считать ночи.
— Я из Камбрии. Запад Англии.

— Степан Волков, — коротко сказал первый. — Боярин из Ладоги.
Он усмехнулся без веселья. — Пока был на воле.

— Эдвард Корвид, — ответил тот. — Лорд. Тоже… был.

— За что тебя взяли? — спросил Степан прямо.

Эдвард не ответил сразу. Он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.

— Не за что, — сказал он наконец. — За доверие и за грех другого человека.
Он поднял глаза. — Друг. Человек, с которым я делил хлеб и клятвы. Он возжелал мою жену. Не любовью — больной, тайной, жгучей страстью. Любовью к чужой жене, венчанной со мной перед Богом и людьми. Он знал, что она никогда не станет его, и потому решил уничтожить меня.

— Продал? — тихо уточнил Степан.

— Да, — кивнул Эдвард. — Продал варягам. Указал путь, час и цену. Думал, что без меня она сломается.
Голос его стал глухим. — Но Мери не из тех, кто ломается. Она мягкая и ласковая, с волосами цвета пшеницы и глазами моря, но верность в ней крепче стали. У нас сын — Ричард, семь лет. Я каждую ночь думаю, как он смотрит на дорогу и ждёт. Если я не вернусь…

Степан молча кивнул, принимая эти слова без жалости, но с пониманием.

— У меня дома тоже ждут, — сказал он. — Жена Марфа. Она носит под сердцем ребёнка.
Он сжал пальцы. — И сын Богдан, пяти лет. Мы шли от моего младшего брата. Варяги вышли точно туда, где нас нельзя было ждать. Кто-то указал им путь. Не по глупости — по злобе. Подло. Я пока не знаю кто, но узнаю.

— Значит, нас привело сюда одно и то же, — сказал Эдвард. — Предательство. И дом, куда надо вернуться.

— Мы не добыча, — твёрдо сказал Степан. — Хоть и не земляки. Но собратья по неволе. Предлагаю пробивать путь домой вместе.

— Согласен, — ответил Эдвард без колебаний. — Сначала уйти отсюда. Потом — дорога.

— Ты здесь дольше, — продолжил Степан. — Что знаешь о стражах?

— Сегодняшняя ночь — лучшая, — ответил Эдвард. — Караул будет один. Он с утра ворчал: все празднуют, пьют, а ему сторожить. Ему пообещали утехи позже — он зол и нетерпелив. Пьяный и рассеянный — хуже стража не бывает.

Ночь сгущалась. К сараю подошёл стражник — нетвёрдый, раздражённый. Он тащил за собой девушку, грубо сжимая её руку выше локтя. Она была совсем юной, едва достигшей восемнадцати лет, невысокой, пухленькой, с округлыми плечами и мягкими линиями тела, которые так бросались в глаза тем, кто смотрел на неё не как на человека. Рыжие пряди выбились из-под платка, щёки были влажны от слёз, глаза широко раскрыты от страха. Под грубой тканью угадывались тёмные следы недавней жестокости — память о чужих руках и равнодушии.

— Шевелись, — буркнул стражник, дёргая её за руку и усмехаясь. — Хорошо, что я только вторым. Не люблю ждать, когда от веселья остаётся одна усталость.
Он радовался, спешил, торопливо шарил по поясу, думая лишь о скором удовольствии и забыв о всякой осторожности.

Он отпер дверь и втянул девушку внутрь. Ругаясь, потянул её к себе, дёрнул за рваный подол юбки, задирая ткань, словно уже был полным хозяином её судьбы. Она глухо вскрикнула, сжалась — и в этот миг увидела в темноте сарая глаза: живые, напряжённые, человеческие.

Страх в ней боролся с отчаянием. И отчаяние победило.

Пока стражник, пьяный и самодовольный, был занят своим нетерпением и грубой радостью, она сделала крошечный шаг ближе. Её тонкая рука скользнула к его поясу. Он не заметил. Ключи тихо звякнули и исчезли в её ладони.

В ту же секунду Степан рванулся вперёд. Он не бил — он навалился всей массой, как падает тяжёлая балка. Стражник рухнул, захрипел, попытался вырваться, но тяжесть прижала его к земле. Всё кончилось быстро и глухо.

Девушка отступила на шаг, дрожа всем телом, и протянула ключи Эдварду. Он первым был освобождён — её риском и смелостью. И уже со свободными руками Эдвард быстро и тихо снял замки с остальных.

— Возьмите меня, — прошептала она. — Я из Альбы. Если я останусь здесь…
Она не договорила, но страх в её глазах сказал больше слов.

Степан посмотрел на неё внимательно и коротко кивнул.

— Идёшь с нами. Держись тихо.

Они ушли тенью, растворяясь между холмами. Девушка шла босиком, прижимаясь к чужому плащу, словно ища опоры. Карги покачивалась у воды, забытая и никем не охраняемая. Канат был перерезан, вёсла легли в уключины.

Когда судёнышко отошло от берега, позади остался берег — пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море — холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом беглецы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство — не их доля, и ради Мери и Ричарда, ради Марфы, сына Богдана и ещё не рождённого ребёнка назад дороги нет.

Ночь не отпустила их сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти Эдварда, который знал прибрежные воды лучше, чем казалось на первый взгляд. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

— Меня увели из дома к морю… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

— Шторм, — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. До этого часа он не был ранен — ни в побеге, ни раньше. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Карги закрутило, развернуло боком. Люди кричали друг другу, но слова тонули в ветре. И вдруг — резкий, оглушающий треск. Судёнышко ударилось днищем о камни.

В тот же миг Степана бросило вперёд. Он почувствовал, как что-то острое вошло в бок, как тело пронзила жгучая боль. Воздух выбило из груди, и он ушёл под воду, не успев ни крикнуть, ни вдохнуть.

Море сомкнулось над ним — холодное, тяжёлое, беспощадное.

Эдвард увидел, как Степан исчез в пене. Не раздумывая, он бросился следом. Нашёл на ощупь — плечо, ворот, тяжёлое, безвольное тело. Обхватил, рванул вверх, борясь с волнами, с камнями, с усталостью.

Плыть пришлось почти вслепую. Море не отпускало, тянуло назад, но берег был рядом — чёрной, неровной полосой сквозь дождь и вспышки молний.

Эдвард выбрался на камни, волоча Степана за собой. Упал на колени, потом снова поднялся, вытянул его выше, туда, где волны уже не доставали.

— Дыши… — выдохнул он, сам дрожа от холода и напряжения.

Степан закашлялся, судорожно втянул воздух. Сознание возвращалось вместе с болью.

— Ты… — хрипло сказал он, глядя на Эдварда сквозь дождь. — Ты вытащил меня.

Эдвард кивнул и разорвал ткань, осматривая рану. Кровь тёмным пятном расползалась по одежде, смешиваясь с солёной водой.

— Жив. Остальное — переживём.

Степан с усилием приподнялся на локте.

— Клянусь тебе, — сказал он медленно и твёрдо, — с этой ночи ты мне брат. Не по крови — по жизни. Пока дышу, не забуду.

Гроза начала отступать. Гром уходил вдаль, дождь редел, ветер слабел. В сером предрассветном свете берег проступал яснее — суровый, каменистый, с редкими соснами. Земля русичей.

Неподалеку раздался кашель.

Эдвард обернулся. У подножия склона, почти у самой воды, сидела Мойра, обхватив себя руками. Рядом с ней — ещё один человек. Измученный, побитый, но живой.

— Макар… — выдохнул Степан, узнав его.

Макар, один из его дружинников, поднял голову и слабо кивнул.

— Живы… значит, не зря.

Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.

Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь — с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.

И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить — родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.