Родовой дефект

Ординаторская была заполнена ровным светом, который к утру становился неприятнее. Он не был ярким, но казался холодным и стеклянным, будто шел не от ламп, а от самих стен. Компьютер на столе светился открытой историей болезни; справа в углу мигал зеленый значок монитора, слева лежали анализы, еще теплые после печати. Бумажный стаканчик с кофе стоял на самом краю, и на белом картоне уже выступило коричневое кольцо.

Евгений Павлоградский сидел, откинувшись в кресле, так, словно присел на минуту и собирался встать. Халат был расстегнут, под ним — мятая футболка с загнувшимся воротом. На шее осталась складка от маски; он не заметил, когда снял ее и убрал в карман. Под глазами лежали тяжелые тени, плотные, въевшиеся в кожу.

Он потер переносицу, не глядя нашарил на столе ручку, подвинул один лист, затем другой и остановился. На экране стояли показатели последнего пациента, которого он вытащил — почти без запаса, на пределе, на одном упрямстве и привычных движениях. Пульс — восемьдесят два. Давление — в пределах. Сатурация — девяносто семь. Нормально. Все должно было стабилизироваться. До следующего вызова, до следующего приступа, до очередного кровотечения, до очередного родственника с дрожащим голосом: доктор, вы ведь поможете?

Он коротко усмехнулся без радости и сразу замолчал.

За дверью в коридоре кто-то быстро прошел, каблуки сухо ударили по плитке. Дальше звякнул лифт. Монитор в процедурной дважды пискнул и затих. Рециркулятор ровно тянул воздух — чистый, без запаха. В нем не было ни йода, ни спирта, ни человеческого тепла — только холодная пустота.

Евгений потянулся к стаканчику, поднес его ко рту, поморщился и поставил обратно. Кофе остыл и отдавал бумагой.

Он посмотрел на свои пальцы. Кожа на костяшках потрескалась от антисептика. На ногте большого пальца тянулась тонкая темная полоска — видимо, зацепился о металлический край. Он провел пальцем по столу, затем снова уставился в экран, не моргая, словно ожидал увидеть что-то еще.

Ничего не изменилось.

Голова медленно откинулась назад.

Он не устраивался спать и не закрывался от света. Он просто выключился — сидя, с полуоткрытым ртом, с расслабленным, чужим выражением лица, какое бывает только от сильной усталости. Еще мгновение он держался — за мысль, за дежурство, за необходимость не спать — и отпустил.

На экране цифры дрогнули.

Пульс мигнул. Восемьдесят два. Восемьдесят один. Семьдесят девять.

Монитор не подал сигнал тревоги. Он лишь мигнул неровно, и свет от него лег на стол не ровной полосой, а прерывистыми пятнами. Гул вентиляции стал ниже и глуше, как будто воздух шел по старым трубам. Писк за стеной сбился: бип… бип… затем треск.

Холод пришел сразу.

Не тот, что идет от кондиционера. Этот шел со спины, под лопатки, как будто открыли дверь и впустили сырой ночной воздух. Он прошел сквозь халат, под футболку, к позвоночнику; пальцы у Евгения дернулись во сне.

Появился запах.

Сначала — карболка, тяжелая, въевшаяся в поверхности. Затем табак, резкий и дешевый, сырая штукатурка и старая бумага — залежавшаяся, пожелтевшая.

Что-то щелкнуло над дверью.

И радио включилось резко, так что Евгений дернулся всем телом.

— …пятилетку — за четыре года! Трудовые коллективы Москвы отвечают на решения двадцать первого съезда новыми рекордами!..

Голос был громкий, натянутый. За ним сразу пошла музыка — марш, духовые, барабан. Звук шел из металлической тарелки над дверью, трещал и срывался.

Евгений открыл глаза резко, с коротким хриплым вдохом.

Первым он увидел потолок.

Он был выше и не белый. Серый, с желтым пятном вокруг лампы. Лампа под мутным стеклом давала тусклый свет. На стене вместо привычного плаката была бледно-зеленая краска, внизу потемневшая, у батареи облупившаяся, с выступившей ржавчиной.

Он не сразу встал. Сначала лежал и смотрел.

Стол был другим — тяжелым, деревянным, накрытым клеенкой с пузырями по краям. Чернильница. Стеклянный стакан в подстаканнике. Картонные папки, перевязанные бечевкой. На окне — не жалюзи, а створки с облупившейся краской. На подоконнике стоял фикус в глиняном горшке, покрытый пылью.

Он поднялся резко, и кресло — продавленное, дерматиновое, с разошедшимся швом — скрипнуло и отъехало.

— Что за…

Он не договорил.

Радио продолжало играть.

За окном была темнота — плотная, без огней города. Лишь редкие желтые окна в темных домах. Никаких высоток, рекламы, фоновой засветки.

Евгений посмотрел на свои руки — те же. На халат — тот же, белый, но в этом свете казавшийся серым. На футболку. На кроссовки.

Он сунул руку в карман и быстро достал телефон, будто это могло что-то изменить.

Смартфон был холодный.

Он нажал кнопку.

Ничего не произошло.

Нажал еще раз, дольше. Экран дернулся, загорелся мутным серым светом, по нему побежали полосы, как при помехах. Евгений уставился на них, ожидая увидеть привычное — сеть, заряд, время.

Вместо этого в шуме на секунду проступили цифры.

31.10.1959

Сразу после этого мелькнуло короткое изображение — яркая неоновая вывеска, синяя буква, мокрый асфальт, отражение фар. Картинка оборвалась. Экран вспыхнул белым светом, внутри что-то тихо треснуло, и он погас.

Совсем.

— Нет. Нет, давай. Давай же.

Он снова нажал кнопку. Потом еще раз. Встряхнул телефон. Поднес к уху, будто мог услышать, работает ли он. Это было бессмысленно. Ничего не происходило.

Только холодный корпус в руке.

Он не сразу убрал телефон. Сжимал его так сильно, что побелели пальцы. Потом медленно разжал руку и опустил.

Радио продолжало громко говорить.

— …дальнейший рост благосостояния советских людей…

Евгений резко повернулся к двери, подошел и дернул ручку.

Коридор встретил его тусклым желтым светом и длинным, пустым пространством. Потолки были высокие. Стены до середины выкрашены темно-зеленым, выше — светлее. По полу шла кафельная дорожка, и его шаги звучали слишком громко. Не было ни табло, ни указателей, ни датчиков движения. Только таблички на дверях с черными буквами: Процедурная. Ординаторская. Зав. отделением.

Из глубины тянуло запахом капустного супа — теплым, застоявшимся. От этого стало не по себе.

Он остановился и прислушался.

В коридоре тоже висело радио — дальше, у поворота. Оно повторяло те же слова с задержкой, и два голоса накладывались друг на друга. От этого звук становился неприятным, как будто пространство искажалось.

В конце коридора, рядом с тележкой, кто-то двигался.

Женщина. В белом халате, поверх — передник. На голове косынка, повязанная низко. Она перекладывала стеклянные банки, и те тихо звякали. На каждой была бумажка, закрепленная резинкой.

Она подняла голову.

Сначала посмотрела на кроссовки. Потом на брюки, на халат, на футболку. И только после этого — в лицо.

— Вы к кому? — спросила она негромко, но настороженно. — Поздно уже.

Голос у нее был хрипловатый, говорила она медленно, с заметным простым выговором.

Евгений ответил сразу, не задумываясь, привычным ровным тоном:

— Я дежурный врач. Павлоградский.

Женщина не сдвинулась с места. Только моргнула.

— Кто?

— Павлоградский. Евгений.

— У нас такого нет, — сказала она уже тверже. — У нас Борис Савельич дежурит. А вы откуда взялись?

Он открыл рот и вдруг понял, что любой ответ сейчас может все усложнить. И все же спросил:

— Какой сейчас год?

Женщина не сразу изменилась в лице. Сначала не поняла. Потом губы приоткрылись. Она оглянулась через плечо, хотя рядом никого не было.

— Ты… — сказала она тише. — Ты, милок, не шути.

— Я не шучу.

— Не надо. Не надо так.

Она отступила на полшага и придвинула к себе тележку.

— Послушайте, — быстро сказал Евгений и услышал, что голос у него уже сбился. — Я, кажется, ударился. Плохо помню. Где я?

Женщина смотрела на него, не отрываясь.

Потом быстро перекрестилась — коротко, у груди.

— Больница городская, — сказала она. — Где ж еще. Ты что, с луны свалился?

Она назвала город. Название ему ничего не говорило.

— Я… из области, — сказал он. — Врач. Потерял документы.

— Из области, — повторила она и снова посмотрела на его одежду. — Видно.

— Вас как звать-то? По-настоящему.

— Евгений Павлоградский.

— Павло… — Она запнулась. — А к кому ехали?

— Ни к кому. Я… — Он остановился и уже спокойнее добавил: — Мне нужен заведующий.

— Заведующий утром будет. Ковалёв Степан Ильич. Ночью его никто не позовет. — Она помолчала. — Ты пьяный?

— Нет.

— Тогда чего тебя качает?

Он только сейчас заметил, что держится за дверной косяк.

— Я не качаюсь.

— Качает.

Она снова посмотрела на него — внимательно, настороженно.

— У тебя лицо не наше, — сказала она.

— Что?

— Не наше. Ни городское, ни районное. — Она нахмурилась. — Смотрю — не наше.

Он едва не рассмеялся, и от этого ему стало только тревожнее.

— А какое — ваше?

— Не зубоскаль, — отрезала она, и в голосе появилась жесткость. — Тут больница. Люди спят.

Из палаты за стеной коротко, с усилием заплакал ребенок. Сразу же послышался женский шепот, торопливое убаюкивание, скрип кровати. Евгений дернулся на этот звук сильнее, чем на радио. Этот плач был знакомым. В больнице он всегда звучал одинаково.

Женщина тоже прислушалась, посмотрела в ту сторону и снова на него.

— Ты точно врач? — спросила она неожиданно.

— Да.

— А руки у тебя какие?

Он непонимающе посмотрел на свои руки.

— Какие?

— Красные. Сухие. Как у прачки.

— Антисептик, — ответил он машинально.

— Что?

Он мысленно выругался.

— Спиртом, — сразу поправился. — Часто мою.

— А.

Она не поверила, это было заметно.

— Ладно, — сказала она после паузы. — Стой здесь. Никуда не ходи.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Мне в ординаторскую нужно.

— Иди, — буркнула она, но с места не сдвинулась. — Только без глупостей. А то Борис Савельич увидит, что у меня ночью кто-то по коридору ходит, мне потом не отделаться.

— Как вас зовут?

Она помедлила, будто решала, отвечать или нет.

— Мария.

— Мария...

— Не надо, — быстро перебила она. — Идите. И халат застегните. Вид какой.

Он машинально посмотрел вниз, на распахнутый халат, и начал застегивать пуговицы. Движения были неловкими. Мария не скрывала, что наблюдает за ним. Когда он поднял голову, она уже отошла к тележке, взяла банки и пошла дальше. Шла осторожно, не ускоряясь, но и не расслабляясь.

Он вернулся в ординаторскую.

Дверь скрипнула и закрылась глухо. Радио все так же громко работало. В небольшой комнате звук не рассеивался: голос отражался от стен и давил на слух. Евгений подошел к тарелке, осмотрел ее. Никаких кнопок. Только круглый корпус с трещиной сбоку и слой пыли. Он дернул шнур — ничего не изменилось. Радио продолжало говорить.

На столе лежала открытая картонная история болезни. Он подошел, перелистнул.

Почерк. Чернила. Размашистые буквы, местами с кляксами. Дата. Он прочитал один раз, затем второй, затем еще. Число оставалось тем же.

31 октября 1959 года.

Бумага под лампой выглядела желтой и шероховатой. Он провел по ней пальцем. Сухо. Реально.

Из кармана халата он достал ключи. Ключи от квартиры. Магнитный брелок с логотипом доставки. Зажигалку — дешевую, черную, рекламную, которой он никогда не пользовался. Больше ничего. Ни паспорта, ни прав, ни карты. Даже пропуска не было — он остался в другом халате, в шкафчике.

Он положил все на стол и смотрел.

Потом резко, с раздражением, сгреб вещи в ладонь и убрал обратно в карман, будто от этого они могли что-то изменить. Не изменили.

Он подошел к окну.

Стекло было старое, неровное, с царапинами, и изображение за ним слегка искажалось. Он коснулся его пальцами — холодное, влажное. На подоконнике стоял фикус, наклоненный в сторону. Земля в горшке слежалась, один лист был надломлен и потемнел по краю.

Евгений осторожно посмотрел на улицу.

Дом напротив был низкий, кирпичный, с темным чердаком и несколькими освещенными окнами. Свет в них был желтым и неподвижным. У обочины стояла машина — округлая, с покатыми крыльями. На крыше лежал тонкий слой снега. Дорога блестела неровно. Фонарь у ворот давал слабый свет, и за его пределами снова начиналась темнота.

Ни вывесок, ни рекламы, ни света высотных домов.

Он подошел ближе к стеклу.

В отражении увидел свое лицо — уставшее, осунувшееся, с отросшей щетиной. Сквозь отражение проступали дома, фонарь, машина, ветка дерева.

Радио продолжало говорить про съезд, про рекорды.

Евгений сунул руку в карман и снова нащупал телефон. Не достал. Просто держал его через ткань.

В коридоре хлопнула дверь.

Кто-то тихо сказал:

— Тише, ребенка разбудишь.

Другой голос ответил что-то неразборчивое.

Снова послышался детский плач, уже дальше и тише.

Он резко отвернулся от окна, подошел к столу, схватил историю болезни и стал быстро листать. Фамилии. Возраст. Диагнозы. Формулировки знакомые, но не полностью. Разные почерки. Рядом лежал журнал дежурств. Он открыл его, пробежал глазами по строкам. Даты. Фамилии. Борис Савельевич. Ковалёв. Женские подписи. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

Он захлопнул журнал. Чернильница звякнула.

— Так.

Слово прозвучало коротко и сухо.

Он оглядел комнату уже иначе, собранно, оценивающе. Где вода. Где свет. Где выход. Что можно использовать. На вешалке висели два халата — грубая ткань, на вороте вышиты инициалы. Под столом стояло эмалированное ведро. В углу — железный шкаф с облупившейся краской и неплотным замком. На подоконнике рядом с фикусом лежали коробок спичек и смятая газета.

Он подошел к шкафу, дернул дверцу. Она открылась. Внутри лежали сложенные простыни, полотенца, медицинские бланки, несколько пузырьков с лекарствами. Внизу — старые мужские ботинки.

Евгений быстро закрыл шкаф.

За дверью послышались шаги. Медленные.

Он сразу выпрямился.

Шаги остановились.

Наступила короткая тишина.

Дверь не открылась. Сквозь матовое стекло мелькнула тень — женская. Мария. Она стояла и смотрела.

Он тоже стоял, не двигаясь.

Тень исчезла.

Радио щелкнуло.

Не стихло постепенно, а оборвалось сразу, будто его выключили. Только что звучала музыка — и внезапно тишина.

Она навалилась резко.

Не та, к которой он привык. В здании стало слышно всё: как в батарее тихо стукнуло, как металл медленно остывал, как в соседней палате протяжно скрипнула кровать. По коридору кто-то прошел очень осторожно — каждый шаг был отчетлив.

Евгений не двигался.

Собственное дыхание стало слишком заметным. Он втянул воздух через нос — запахи стали резче: карболка, сырость, табак, старая ткань. Сердце билось тяжело.

Он снова подошел к окну, медленно.

Снаружи ничего не изменилось. Машина под снегом. Фонарь. Ветка дерева.

Он положил ладонь на подоконник. Краска под пальцами была шероховатой. Пыль прилипла к коже.

В коридоре кто-то остановился у двери.

Не постучал.

Евгений поднял голову.

Сквозь матовое стекло было видно темное пятно фигуры и белый рукав. Человек стоял неподвижно.

Евгений убрал руку с подоконника и медленно повернулся к двери.