Рождение Братьев - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Леонид Андриевский (самиздат)

Дорога

Афгананистан, Горная дорога под Джелалабадом. 1988 год.

Жара. Слепящее солнце, выжигающее последние капли влаги из треснувшей глины. Пыль. Горькая, мелкая, въедливая. Она скрипела на зубах у всего взвода. Висела в воздухе недвижимо, как саваном накрывая долину.

Конвой из БТР и пары «Уралов» с медленно шел по дороге, петляющей между скал.

В кузовах – гражданские. В основном старики, женщины, дети. Эвакуация.

В головном грузовике, среди усталых людей, сидела девочка. Кати́.

Лет четырнадцать, не больше, а глаза... глаза потухшие, как у старухи.

Бежала от «подарка» местному полевому командиру, выжила, вышла на наших. Работала на разведку. Теперь её вывозили.

Рядом с ней, молодой солдат, Михаил, достал из подсумка кусок вяленого мяса и, придерживая его на колене, отрезал ножом узкую полоску. Длинный клинок послушно скользнул, отделяя щепку провяленной баранины.

— Смотри, какой голодный, — тихо сказал он, протягивая лакомство вертящемуся у ног щенку афганской борзой. — Кто же тебя кинул-то, такого красавца?

Он аккуратно вытер клинок о штанину и убрал его в ножны, висящие на поясе.

— Скоро на базу приедем, там уже поедим нормально.

В проём между откинутыми пологами тента была видна обочина.

Там лежали свежие тела. Моджахеды. Вернее, то, что от них осталось.

Кто-то – словно разорван пополам гигантской пастью. Кто-то – обуглен.

Куски тел были разбросаны вдоль дороги и по куцым кустам, растущим на обочине, на несколько метров. Кости, белые и чистые, валялись в пыли. Словно дикие звери поработали.

Старики зашептали молитву.

— Падальщики. Гули. Порождения войны. Коран говорит…

— Шакалы, — перебил его старший по машине, сержант Пётр. Его голос был спокоен и устал. – Обычные шакалы. Им раздолье.

Михаил смотрел на искромсанные тела. Слишком чисто обглоданы кости. Слишком… методично. Ему очень хотелось поверить сержанту. Шакалы. Просто шакалы.

Засада

Ветер окончательно стих.

Пыль, поднятая колонной, повисла в воздухе неподвижной, рыжей пеленой, заволакивая горизонт. Дорога тянулась ровной лентой, без сюрпризов.

— Скоро доедем! — донёсся из кабины обнадёживающий крик.

Пассажиры молчали. Усталость делала всех одинаковыми — сонными, спокойными, почти без мыслей.

Прошлое оставалось позади, в этой пыли.

Впереди — отдых. Горячий ужин. Сигарета.

Пётр провёл ладонью по лицу, сбивая осевшую пыль, и посмотрел на дорогу.

Солнце висело низко, тусклым шаром, воздух дрожал над глиняными холмами.

Колонна ползла медленно, будто сама земля держала её за ось.

— Что-то не так… — нахмурился он. — Слишком тихо.

Песок на обочине потёк с глиняной гряды, тянувшейся вдоль дороги.

Пошёл ручейками, как дым от дрянной свечи, во мрак ущелья.

Воздух стал густым, вязким. Мир задержал дыхание.

Земля под колёсами вздохнула — тягуче, с протяжным гулом.

Что-то под дорогой шевельнулось. Потянулось, словно проснулось после тысячелетнего сна.

Глиняная гряда вдоль всей колонны выгнулась волной — и опала.

Марево, висевшее неподвижным полотном весь день, ожило и закружилось воронкой.

В пыли мелькнул изгиб — гладкий, гибкий, как змея, тяжёлый, будто сплетённый из тьмы и ночных кошмаров.

Мир втянул в себя звук и застыл.

Земля содрогнулась от боли, рождая новый изгиб тьмы.

Он пронёсся вдоль дороги, кончиком задел головной БТР.

Многотонная машина вспорхнула, как брошенная капризным ребёнком игрушка, перевернулась и исчезла в пропасти.

Тьма взвилась, поглотив закат.

И сквозь неё донёсся низкий, протяжный гул — будто корни гор зевнули и потребовали новой добычи.

— Засада! Все на пол! — кто-то успел крикнуть.

Грузовик резко занесло, он развернулся и с грохотом повалился на бок. Что-то тяжёлое ударило Михаила по голове, и он провалился в чёрную, беззвучную пустоту.

…….

Тяжелая машина лежала на боку, как раненый зверь. Сквозь порванный брезент тента пробивался ядовитый свет заката, окрашивая клубы пыли в багровые тона. Тент колыхался в порывах горячего ветра, который не приносил облегчения, а лишь разносил запах — едкую смесь гари, крови и едкого, сладковатого духа бензина из пробитого бака.

Становилось тише.

Очередь из автомата. Чей-то крик резко оборвался, будто перерезанный ножом. Треск огня стих, поглощённый внезапно наступившей тишиной. Эта тишина была густой, тяжёлой, давящей. Она звенела в ушах громче любого взрыва.

«Замыкающий грузовик догорает», — вспыхнула в мозгу странная мысль.

Что-то теплое и шершавое водило Михаилу по щеке. Он с трудом разлепил веки. Перед ним проплыло испуганную мордочку щенка, тыкавшегося носом в его подбородок. Инстинктивно, он потянулся к ножнам на поясе. Холодная рукоять привычно ткнула в ладонь. Хорошо. Не выпал.

В тени разбросанных ящиков притаилась девочка. Сжавшись в комочек, подёргиваясь от слёз, которые уже была не в силах сдержать в себе.

Рядом сержант в порванной гимнастёрке, скрипя зубами от боли, шерстил аптечку.

— Амилнитрит. Амилнитрит. Твоюж. Весь разбит. Нашатырь. Ну хоть одну!

Сознание медленно возвращалось, а с ним — звон в ушах, сквозь который пробивались тяжелые, мерные шаги. Скрежет камня под чем-то невероятно массивным. Они приближались.

Черная тень накрыла солнце. Лапа, больше ковша экскаватора, с когтями-тесаками, впилась в край тента. Рывок — и весь каркас с грохотом полетел прочь, открывая взору сгусток тьмы и расплавленного камня с двумя углями глаз.

Щенок, забыв о страхе, отчаянно бросился вперед, заливаясь визгливым лаем, вставая между чудовищем и своим другом.

Тварь замерла. И из его глотки вырвался звук, от которого кровь стыла в жилах — низкий, вибрирующий, демонический смех, полный презрения ко всей этой бутафории жизни.

...Резкий лай щенка, переходящий в визг, вырвал Кати из оцепенения. Она не думала. Не оценивала. Бросок — из разрушенного кузова на землю, на колени — чтобы заслонить щенка, спрятать, защитить.

Она рухнула, с силой, от которой хрустнули камни, и вжала в себя тёплый, дрожащий комочек. «Не тронь его не тронь его не тронь...» — стучало в висках. Слезы текли по грязи на её щеках, но она даже не замечала. Она подняла голову и посмотрела прямо на него — на сгусток тьмы с двумя пылающими углями глаз.

И тут её накрыло. Волна леденящего ужаса. Осознание. Глупости этого жеста. Её собственной ничтожности перед Этим. Надежды не было. Не было вообще ничего.

И тогда из сжатых судорогой легких вырвалось не слово, а стон. А за ним — шёпот. Сначала бессвязный, а потом обретающий форму. Форму самой великой защиты, какой её когда-то учили.

«Аллаху ля иляха илля хуваль-хайюль-кайюм...»

Это не был вызов. Это была молитва обречённой. Последний лепет обреченной, когда верить уже не во что.

И в этот миг луч заходящего солнца, будто повинуясь древним словам, прорезал пелену тьмы, обволакивающую тварь. В его кровавом свете блеснула, словно отполированный обсидиан, чешуя гигантского ящера. Молитва не остановила зло. Она его обнажила.

Ярость, холодная и безграничная, исказила черты дракона. Он не стал размениваться на щенка. Он прыгнул на Кати. Клыки, длинные, как сабли, впились ей в плечо. Раздался хруст кости и отчаянный крик. Рывок — и окровавленная рука осталась в его пасти.

Змий встал на дыбы, вознесясь над развалинами, в позе древнего триумфа. Он закинул голову, чтобы проглотить добычу, и издал победный рев, который должен был стать гимном его мощи.

И этот рев обернулся его гибелью.

Михаил, забыв о боли в придавленной ноге, с тигриным рыком выхватил из ножен длинный клинок. Он не целился. Ярость, отчаяние и ненависть влились в металл, и он метнул. Нож, вращаясь, блеснул на закате и со звоном пробил чешую в ключичной ямке чудовища.

Победный рев захлебнулся. Змей, давясь собственной кровью и обрубком руки, судорожно вздохнул, его глаза округлились от непонимания. Могучие лапы подкосились, и он с грохотом рухнул на спину, конвульсивно бьющийся в луже растекающегося бензина.

…….

Наконец, сержанту удаётся вытащить Михаила из-под ящиков. Невдалеке слышны предсмертные хрипы монстра.

Кати, бледная как полотно, смотрит на корчащегося зверя. Шок от оторванной руки, отступает, и её сердце наполняется тихой, леденящей жаждой мести. Взгляд безучастно скользит по земле и натыкается на сигнальную шашку, вывалившуюся из разорванного подсумка.

— Слышите? Летят! — глухо говорит Пётр, зажигая свой фальшфаер. Огненный столб бьёт в небо. — Надо сигнал держать...

— Дай и мне… посветить, — тихо, но отчётливо говорит Кати.

Михаил, ещё не до конца придя в себя, молча достаёт свой фальшфаер, чиркает и протягивает ей. В глазах девочки вспыхивает искра безумия.

Пётр ощущает, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Стой, дура!

Но она уже бежит, размахивая факелом, и, не целясь, швыряет его в тёмную лужу под телом Аджахи.

Вспышка! Второй огненный столб, яростный и мечущийся, рвётся к небу.

Пётр отворачивается, не в силах смотреть. Его плечи сгорблены. Он садится на камень, достаёт самокрутку, но закурить не может — руки дрожат. Он только что подал сигнал спасения. И стал свидетелем того, как живое существо сожгли заживо. И ничего не смог поделать.

Михаил, хромая, подходит и опускается рядом. Щенок тут же запрыгивает ему на колени, сворачивается клубком. Они замолкают.

Кати с опустошённым взглядом подходит ближе. На закопчённом, грязном лице — дорожки от слёз.

— Зачем? — тихо, без упрёка, говорит Михаил. — Неужели нельзя было иначе?

Кати отступает на шаг назад. И на её губах появляется слабая, злая, истерическая улыбка:

— Зато... так нас точно заметят.

Лазарет

Сознание возвращалось обрывками, как будто сквозь густой туман. Сперва запах — едкий антисептик, сладковатый дух лекарств и стерильная чистота бинтов. Потом звуки — приглушённые стоны, шёпот медсестер, мерный, убаюкивающий шелест молитвы где-то рядом и деревянный перестук чёток.

Михаил медленно открыл глаза. Восприятие было смазанным, в голове гудело, и виски отдавались тупой болью. Он с трудом соображал, где находится и что произошло. Обрывки воспоминаний: пыль, взрыв, щенок, тварь... Кати...

Рядом, в поношенной, но всё ещё опрятной рясе, на табурете сидел священник. Складки ткани едва скрывали мощь его уже немолодого тела.

— О, очнулся наконец! — басистый голос священника заполнил собой пространство. — Герои! Аждаху, пустынного дракона, завалили! Такого уже лет двести никто не делал.

— Аджаха... — с трудом выговорил Михаил, его язык заплетался. — Что-то из детства. Нанайка в детстве рассказывала. Он же в воде живёт! А мы в пустыне!

— Так то в сказках. Когда здесь вода была, — голос священника стал глубже, назидательным. — Зогак, Аждарха, или же Ажи-Дахака — так называли чудовищного трехглавого змея из свиты Аримана. Шайтана по местному. Рождённый из самой сути войны, жадности и предательства. В древние времена у него замок здесь недалеко был. Вы же с одним из его детей столкнулись. Они питается страхом и смертью, а плоть их соткана из тьмы и расплавленного камня. Такие спят столетиями, и просыпаются, когда мир вокруг истекает кровью.. Видимо, война его вновь разбудила.

— Так то в сказках, — голос священника стал глубже, назидательным. - Мифы, легенды - они как вода, растекаются по временам и народам, меняется их вкус, но всегда остается память о начале.

Тысячи лет назад в этих землях правил бессмертный царь-змей, Заххак. Руины его замка до сих пор видно в пустыне. Рождённый из самой сути войны, жадности и предательства, он безжалостно истреблял народ, скармливая его своим змеям, растущим из плеч. Еще в древности его победил местный герой. Но каждый раз, когда эти земли орошаются кровью, когда народ плачет от страданий, его тень возвращается и начинает пир. Тень, сотканная из тьмы и пламени. Аждарха. Мучимый вечным голодом и жаждой разрушения.

Взгляд его сменился на оценивающий.

— А ты счастливчик. Видно, промысел божий есть на тебя. Крещёный?

— Обрезан... — смущенно ответил Михаил. — Башкир я. У нас в роду не спрашивали.

— И то ладно, — отозвался священник. В его глазах мелькнуло одобрение.

Священник поднялся, и его высокая фигура на мгновение заслонила свет от лампы, заставив Михаила поморщиться.

— А вы... кем будете?

— Что ж это я! Отец Александр. Отдыхай пока. Коли Господь призрел — значит, оправишься. Позже поговорим.

Михаил с усилием повернул голову, огляделся и заметил на дальней койке Кати. Это зрелище прояснило сознание куда лучше любого лекарства.

— Погодите!.. А она... как она? Что с ней будет?

Александр остановился, не оборачиваясь.

— Жить будет. А рука... ну, новую уже не пришить. На всё воля Божия. Рана телесная заживёт. А вот душа... Её потрясение сильно. С ней теперь будут работать наши специалисты, помогут справиться с утратой и с тем ужасом, что она увидела. А там... — он обернулся, и в его взгляде читалась твёрдая решимость. — Сильный в ней дух. Не сломалась. Я уже поговорил с начальством. После лазарета и курса у психиатров, если сама захочет, она останется со мной. Будет помогать в моей работе. Есть для неё дело и место в обители. Её вера, прошедшая через такое испытание, может стать опорой и для других.

Михаил разглядел: правой руки у Кати не было. Лишь забинтованная культя торчала из-под простыни.

Эпилог

Кабинет был пуст. Ни карт, ни флагов. Лишь голый стол с телефоном без диска, папка с бумагами на столе, и три стула. Два охранника с автоматами стояли у дверей, неподвижные, как изваяния.

Генерал Варенников сидел, оперевшись на скрещенные руки. Его взгляд был ровным, но сквозь него сквозила усталость.

В дверь постучали.

— Товарищ генерал! Разрешите?

— А, рядовой! Заходи. Месяц уже ждём. Как здоровье?

— Не жалуюсь.

— Отлично. Присаживайся. Разговор будет тяжёлый.

Он мотнул головой в сторону высокого сержанта на соседнем стуле.

— Знакомы?

— Да, — кивнул Михаил. — Виделись.

— Познакомьтесь нормально, — буркнул генерал.

— Пётр, медбат, — отчеканил сержант, протянув руку.

— Михаил. Штурмовики. — Пожал ответную руку.

— Так вот, — генерал снова сложил руки на столе. — Ваше личное дело, Пётр.

С лёгкой иронией пододвинул папку Петру.

– Философ. Читали? «Любое насилие — это поражение разума». Красиво. Идиотизм, но красиво. Ну что, философ? Удалось применить тут разум? Убедили это… нечто?

Пётр молчал, взгляд опущен.

— Нет. Не пытались, — сказал он спокойно, но твёрдо.

Михаил вскинул голову:

— Как это не пытались? Мы же его убили!

Пётр поворачивается к нему, и в его глазах не упрёк, а горькое торжество человека, чью правду подтвердили самым жестоким образом.

— Убили. А до этого? Пока ты в отключке был, мужики, кто был в сознании, открыли огонь. И все они легли. Все, кто стрелял. Остались только мы — два инвалида, девочка... и он. И вот тогда, когда стихли выстрелы. Когда он увидел Кати... пока она аят читала. Он... он стоял и слушал. Слушал, а не убивал. Пока ты в него ножом не кинул. А может… А может надо было сразу поговорить.

Генерал усмехнулся, сухо:

— Говорить. С существом, которое только что разорвало БТР.

— Оно напало на колонну. Почему? — голос Петра был холодным, обречённым, но ясным. — Мы даже не спросили. Мы просто увидели угрозу и уничтожили её. А если бы спросили? Если бы он был не причиной, а симптомом? Гноем старой раны этой долины? Мы выжгли симптом. А болезнь осталась.

Пауза. Генерал перестал вертеть карандаш, прислушиваясь.

— Вы предлагали «договориться». С чем именно? — спросил он наконец.

— Не с «чем». С «почему». Мы не знаем, почему Аждарха пришёл. Мы знаем только, что он пришёл отнять жизни. А что, если жизни — это не то, что он хотел? Что, если он хотел… внимания? Чтобы его услышали? Война будит не только зверей. Она будит обиды. Старые, как эти горы. Мы убили древнюю обиду, товарищ генерал. А они рождаются вновь и вновь. Пока не исчезнет сама причина их появления.

Варенников молча встает и отворачивается к окну. На мгновение в комнате воцарилась тишина, наполненная чем-то большим, чем просто усталость. Молча кивнув своим мыслям, с тяжелым вздохом:

– Всё это... вся эта история... скоро станет чужим кошмаром. Принято решение. Войска выводятся. Земля, наконец, отдохнёт от нас. Может, и твари ваши поспят подольше.

Пётр с недоверием посмотрел на генерала. В его глазах отразился страх и мрачное предвидение.

– Отдохнёт. Но старые обиды не уходят с войсками. Они впитываются в песок, в камни, в корни этих высохших трав. Мы уйдём, а они останутся. И будут ждать следующего повода... следующей капли крови, чтобы проснуться.

– И что вы предлагаете? Остаться и караулить?

– Нет. Научиться слушать землю. Чтобы находить такие раны — старые, гнилые — по всему миру. И вычищать их. До того, как они породят нового Аждарху. Пока не стало слишком поздно для других.

Тишина в кабинете сгустилась, стала осязаемой.

В дверь постучали. На пороге стоял отец Александр с чемоданом в руке.

– Валентин Иванович, позволите?

– Вы как раз во время, полковник. Присаживайтесь.

– Прошу прощения, я случайно услышал часть вашего разговора. Сержант по-своему прав. Но поздно. Наша ошибка. Ждали стаю гулей — падальщики, неприятно, но не смертельно. Конвой бы их просто расстрелял и поехал бы дальше. А столкнулись с драконом. Древним. Если бы мы только знали заранее. Но что уж поделаешь - на всё воля божья. Мёртвых уже не вернуть.

— Да, вы правы, мёртвых не вернуть.

Генерал встряхивает головой, отгоняя мысли.

– Принесли?

Отец Александр поставил чемодан на стол и достал две коробочки. Звезда Героя.

— Это ваше. Заслужили. Поздравляю.

— Посмертно? — удивился Михаил, прочитав грамоту.

— Тогда в ущелье никто не выжил. Вам понятно?

Вместо ответа в комнате повисла гробовая тишина. Её нарушил лишь щелчок зажигалки Варенникова.

Отец Александр закрыл чемодан, щёлкнув замком, и поднял взгляд на генерала.

— Бумаги я уже оформил. Похоронки отправил.

Пётр мрачно хмурится:

— Удобно.

— На том и стоим, — спокойно продолжает Александр. — К живым слишком много вопросов, на которые лучше не знать ответа. А с мёртвых — и спроса нет. Можно начать всё заново. С чистого листа.

Генерал коротко кивнул, выдыхая горький дым сигареты.

— Вот и начнёте. Не службу — работу. Без погон, без отчётов, без орденов.

Он поднял глаза на обоих:

— Но не думайте, что станет легче. Ваша задача — не допустить, чтобы подобное повторилось где бы то ни было.

Михаил поднял брови.

— Что, снова в горы?

Варенников стряхнул пепел в ещё пустую пепельницу.

— Не только. Вы нужны там, где земля стонет от людской глупости. Где то, что должно лежать мёртвым — встаёт и идёт к живым.

— И как это теперь называется? — спросил Пётр.

Варенников усмехнулся уголком рта:

— Никак. Пусть безымянным и остаётся. Так безопаснее.

Отец Александр вздохнул и вытащил из внутреннего кармана два конверта.