Рожденная заново

Она проснулась от звука шагов, приминающих по-утренне влажную траву. Травинки хрупкие, пожелтевшие, умирающие, как и все в это время года, с громких хлюпом вдавливались в сырую серую землю.

Хлюп — хлюп. Шаги медленные. Тот, кому они принадлежат, давно уже перешагнул свой седьмой десяток. Слышен лёгкий перестук — деревянные шарики, нанизанные на нить, бьются друг о друга, когда их перебирают ссохшиеся от старости пальцы. Хлюп — хлюп. Точно в такт. Раздаются шаги других людей, они окружили её и никуда не уходят — топчутся на месте. Хлюп — хлюп — хлюп. Семенят совсем маленькие шажки где-то далеко-далеко у бесконечных, тяжёлых ног. Так далеко, что кажется будто послышалось.

Кто-то говорит. Все говорят — слов не разобрать. Голоса знакомые, но такие чуждые будто целую вечность она слушала их, отделённая неприступной стеной. Они всё повторяют один мотив, один напев, одну, быть может, молитву. Да. Ту молитву, что кажется ей знакомой, как никогда; ту молитву, что сама она неоднократно произносила, в исступлении сжимая пальцы и раздирая в кровь колени. Вот только слов её она не помнит.

Хлюп. Большой, тяжёлый, увесистый звук, прошедший по позвоночнику и отдавшийся в крепко стиснутых зубах. Мир словно бы остановился. И эта пауза дала толчок её сердцу. Застоявшаяся кровь, запёкшаяся где-то в спутанных, но меж тем заботливо заплетённых волосах, снова начала медленно ползти по её венам. Конечности стали наполняться болью — тысячи игл вонзились в суставы, будя и пугая едва теплящееся сознание. Томящая, натянутая словно резинка боль пронзила каждую клеточку тела. Ни шелохнуться. Ни выгнуться в агонии, ни закричать: лишь слезы, тут же остывающие в холодном воздухе, прокладывают ледяные тропки по её бледным щекам.

Мир снова пошатнулся и обрушился в бездну.

Чвак — шлёп. Хлоп.

Она сумела приоткрыть глаза. Её окружала тьма, пробиваемая тонкими косыми лучами холодного осеннего солнца. Шлёп. Шлёп. Лучики солнца пропадают с каждым мгновением, закрываемые чем-то весомым. Настолько весомым и всеобъемлющим, что даже не касаясь скрытой тонкой белоснежной тканью груди, оно давит на неё, выбивая и так с трудом вымученные вдохи.

Свет пропал. Звук стал отдаляться. Глухой и монотонный он вызывал отчаянное желание прикрикнуть на тех, кто его издаёт, чтобы они немедленно остановились. Когда голос вернулся, звук уже стих, а мир окончательно погрузился во тьму.

Все что она могла — молиться и ждать своей кончины. Что она придёт сомневаться не приходилось. В голове ворочались сотни мыслей, одна мрачнее другой: они сделали это специально — дьявол возобладал и не было иного способа защитить деревню; нет-нет, преподобный отец бы так не поступил, то лишь трагическая случайность или очередная игра Люцифера с её и так слабым, болезненным телом. Это все её вина. Она сама прогневала Господа и должна лично расплачиваться за совершённые грехи. Знать бы только, как именно она согрешила.

Перед глазами начали расплываться радужные круги. Сначала небольшие точки, они все разрастались, пульсируя и танцуя под закрытыми веками. Постепенно она начала видеть солнце. Тёплое августовское солнце заливало собой огромное безбрежное поле пшеницы. Вокруг множество людей сгорбив спину подрезают колосья и складывают их в большие плетёные корзины, что задорно поскрипывают при каждом движении. Она должна работать вместе с ними.

В руках серп. Деревянная рукоятка стёрлась от времени и десятков крестьянских рук, через которые прошла, но по-прежнему прочно удерживает острое, только утром наточенное лезвие. Оно блестит пуще солнца, выпуская солнечных зайчиков на веснушчатое личико девочки, заставляя её сморщить чуть задранный носик и звонко чихнуть.

— Эстер, Эстер! — доносится до неё мальчишечий голос как сквозь толщу воды. — Смотри кого я нашёл в пшенице!

Она оборачивается и видит тонкую ещё непропорциональную фигуру, с излишне большой головой, то и дело заваливающейся на бок. В руках у мальчишки какой-то шерстяной комок, совсем небольшой — умещается в его маленьких ладошках. Да это же зайчонок! Эстер ласково улыбается, поднимая взгляд к лицу паренька, уже готовая укоризненно требовать вернуть ребёнка матери, как понимает — лица то у него нет. Гладкая, загорелая под полуденным солнцем кожа, натянутая там, где должен быть нос — и больше ничего.

Она хотела было вскрикнуть, позвать родителей, дядю, да любого взрослого — случилась беда! — она совершенно не знает, что ей делать. Оглядывается вокруг — никого. Во всем безбрежном поле пшеницы, где секунду назад трудились десятки людей — никого. Лишь ветер гуляет в колосьях и уносится к небесам. Она снова переводит взгляд на мальчишку, все еще протягивающего ей зайчонка. Ужасный низкий гул разливается в голове и солнце падает на землю, застилая белоснежным пламенем весь мир. Судороги сводят девичье тело и обрушивают его в пучину отчаяния.

Эстер кричит и насилу раскрывает глаза тьме, заставляет себя видеть темноту сквозь плывущие по радужке танцующие круги. Грудь ходит ходуном, в попытках вдохнуть ещё крупицу кислорода, но все кажется тщетным. Тьма больше не обволакивает. Она давит, сжимает, заставляет кости под тонкой кожей стонать и трескаться. Пришёл страх. Почему она не может умереть быстро? Почему она снова и снова должна страдать?

Сознание плывёт и тонкий комариный писк непрерывным воем стоит в ушах. Вот ей уже чудится её маленькая, почти чёрная от сажи и копоти келья в самом дальнем закутке монастыря. Там за стареньким сосновым столом со сломанным пюпитром, испещренным чернильными каплями, она в кровь стирала руки, снова и снова переписывая одни и те же строчки Евангелия от Марка, постясь, молясь и веруя в спасение:

Немой и глухой дух! Я повелеваю тебе: выйди из него и не входи в него более!

И дух закричал, сильно потряс его и вышел; и он стал как мёртвый, так что многие говорили: «Он умер».

Вот же! Вот оно! Быть может она на самом деле спасена и дьявол покинул её тело? Озарение яркой вспышкой пробудило сознание, снова открывшееся навстречу окружающей тьме. Она здесь, она жива, она принадлежит самой себе!

Так почему же она теперь во тьме? Почему нет никого, кто мог бы взять её за руку и поднять? Ужели в доме божьем нет того милосердного Господа, к кому снова и снова обращался преподобный отец, окропляя её святой водой? К кому она возносила свои молитвы о спасении?

Тук. Глухой звук раздался в темноте словно удар под дых. Очередное видение? Но нет — стук повторился и шорох осыпающейся земли начал пробиваться сквозь гул комаров. Мир замер в оцепенении — неужели спасение? Холодные тоненькие лучики света попали в глаза, ослепляя своей белизной, заставляя зажмуриться и отвернуться. Холодный свежий воздух, пахнущий сырой землёй и самой жизнью, начал наполнять истощённые без него лёгкие.

А потом тьма разверзлась, уступая место бледному скелету с горящими звёздами глазами. Он склонился над её последним пристанищем с испачканной мокрой землёй лопатой в руках и внимательно, пристально, проникая своим взглядом под кожу, смотрел в её душу.

— Ну и ну. А ты совсем ещё живая, — удивлённо проговорил скелет, склоняя набок свой желтоватый череп, покрытый капюшоном. Полная луна освещала его высокую, одетую в робу священника чёрную фигуру и нимбом висела над его головой. Он протянул ей руку — самую обычную человеческую руку из плоти и крови, разве что теплотой не отличимую ото льда. — Поднимайся, дитя. Я не верю в такие совпадения — тебя ждёт новый рассвет.

— Вы пришли забрать меня в Ад? — робко спросила Эстер, голыми коленками забираясь на разрытые края могилы, пачкая в мокрой земле белоснежный подол савана. Сухое горло болело от каждого слова, но она больше не могла молчать. Её молчание и так длилось всю её недолгую жизнь, так может теперь — в посмертии — его, наконец, можно отринуть? — Вы — Смерть?

Скелет рассмеялся и от его смеха словно мелкая галька прокатилась по берегу реки, влекомая волнами. Высокий и стройный он походил собой на церковный крест, одиноко возвышающийся над деревней, и отбрасывал такую же длинную тень, закрывающую собой всё до горизонта. Он помог выбраться ей на землю и нетвёрдо встать на слабые дрожащие ноги:

— Для кого-то — определённо. Для тебя, я — Новое рождение.

Прошли годы. Череда событий перед глазами однажды слилась в непрерывный тёмный поток, освещённый лишь светом свечей и факелов. Шелест страниц и скрип пера то и дело сменяли собой звон острых ножей и звук капающей, уже вязкой густой крови. Её спаситель действительно не был Смертью, да и в подземное царство, где ей самое место, они не спустились. Но и от Жизни он был столь же далёк. Под изящной маской черепа — искусной, тонкой, кропотливой работы её обладателя — скрывалось лицо старого учёного, грезящего раскрыть тайны смерти. Не боясь за свою душу, он прикасался к мёртвым телам, забирался в самое их нутро в поисках ответов, изучал, документировал и преподавал.

Он был не человек. Эстер не знала этого наверняка, не решалась спросить, но чувствовала — с ней говорит Тьма. И Тьма эта была куда терпеливее и ласковее всех преподобных, всех священников и настоятельниц, с которыми она только успела повстречаться. Тихий вдумчивый голос, ни разу не перешедший в крик, раз за разом продолжал разъяснять ей основы своего ремесла, основы тяжёлого учения, которое было под строжайшим запретом. И чем глубже проникала Эстер в глубины знаний, тем меньше понимала — почему церковь запрещает их.

Слепцы, что смотрят в небеса, прячась от них под расписными потолками. Трусы, твердящие о божественном теле, не в силах божественное изучить. Глупцы, что смотрят на рябь на воде, не замечая плывущую в реке рыбу.

Через десять лет Эстер вернулась в монастырь, бывший некогда её темницей. Луна, такая же полная и яркая, как и в ночь её нового рождения, безмолвным свидетелем висела на безоблачном небосводе. Длинные холодные тени лежали на промёрзлой земле, и туман густой словно мёд стелился по покрытым инеем травам.

Келья преподобного отца освещалась одной тусклой, дрожащей свечой. Совсем уже дряхлый старик, сгорбившись на стуле, медленно выводил угловатые буквы в толстой книге, то и дело окропляя чернилами страницы. Тугость зрения и слуха все дальше отрывали его от реального мира и все ближе подводили к миру небесному, с каждым годом приближая его к золотым вратам, которые он всё никак не мог переступить.

Эстер долго стояла над ним — над человеком, опустившим живого ребёнка в могилу. За годы, проведённые с Тьмой, она стала выше и крепче, стала здоровее — дьявол сам покинул её новое сильное тело. Теперь, смотря на мир обновленными глазами, она больше не видела спасения в речах священников, лишь ложь, сплетенную и протянутую через всю её жизнь. Ложь не во благо, ложь не осознанная, а простая, глупая ложь по невежеству.

— Кто здесь? — испуганно вскрикивает преподобный отец, когда она наконец решается коснуться его сухого плеча. Старик оборачивается, подслеповато щурясь на позднюю гостью. Идут секунды, минуты — она не хочет помогать ему осознать, лишь ждёт, молча и почти безразлично смотря на него сверху вниз блестящими звёздами глазами. И вот — озарение. — Эстер!?

— Это я, преподобный, — тихо подтверждает она. Перо, испачканное чернилами, выпадает из его костлявых рук и плавно, словно осенний мёртвый лист, опускается на его скрытые серой робой дрожащие колени. — Я пришла сказать, что вы были правы — я действительно проклята Господом. Я принимаю это. Ваша жизнь в сей час подошла к концу, позвольте мне вас сопроводить.

Она протягивает ему ледяную ладонь, от которой он бежит точно от лезвия. Тело его уже не слушается, да и хриплый крик застревает в горле, когда Эстер почти нежно самыми кончиками пальцев касается его шеи, покрытой старческими морщинами. Дряхлая, рыхлая кожа начинает истончаться. Стремительно и неукротимо она теряет цвет и сердце, едва успевшее забиться в страхе, срывается с ритма: пропускает удар, второй, третий, чтобы, наконец, полностью остановиться.

Эстер не убирает руку. Спокойно она наблюдает за тем, что на протяжении долгих лет изучала — за смертью, простой и естественной, в которой нет никакой божественной тайны. Лишь когда его седая голова заваливается назад, она позволяет себе остановиться.

— Молодец, дитя, — шелестит голос за спиной. Высокий человек в маске смерти покровительственно гладит её по густым, расчёсанным волосам, едва касаясь прядей. Она знает — он ласково ей улыбается.

Тьма протягивает ей подарок, заслуженный долгим и упорным трудом — её новое лицо. Эстер принимает его с гордостью, почти благоговением. Прикрыв на мгновение глаза она завязывает ленту — тугую как погребальный узел — на затылке. Открывает их вновь она совсем иным человеком. Отныне мир не будет видеть слабую, одержимую дьяволом девочку, лишь холодный и молчаливый лик Плачущего Ангела.