Рождённые в огне. Книга 1. Трон

Нитон

Харчевня была так себе. То, что обычно называют «захудалая». Под стать окружающему её захудалому серому городишку, прилепившемуся к не менее захудалому облезшему замку. Почему именно сюда привело меня смутное томление, всегда предваряющее несбалансированные выплески силы? Что именно я должен был здесь сделать?

Я раздражённо оттолкнул деревянную тарелку с нетронутой похлёбкой. Похлёбка оказалась дрянной, как и вся эта жральня, и воняла кислятиной. Отравить меня у них, конечно, не получится, но и хлебать помои я не нанимался.

В спину словно слегка толкнуло. Я поморщился:

– Что, уже?

– Прошу прощенья, я не расслышал?.. – осклабился пеньками зубов трактирщик, размазывающий грязь по стойке засаленной тряпкой.

– Нет, ничего.

– Извиняюсь, извиняюсь, показалось, – суетливо залебезил тот. – Может, ещё пива?

Зачем бы мне ещё, коли я прежнее пить не смог? Полагаю, столь привередливые гости как я нечасто посещают сию халупу. Никак, хозяин боится, что я обратно уплаченный за еду медяк затребую.

– Уймись, ничего не надо.

Трактирщик выглянул в мутное, засиженное мухами окно, заторопился:

– Господин, коли твоя милость покуда ничего не желает, так я на пять минуточек выскочу. Всё ж таки не каждый день у нас ведьму жгут. Такое событие!

Меня снова толкнуло в спину, ещё чувствительнее, чем прежде. Не понял...

– Без шуток – из-за деревенской ведьмы?..

Моему вопросу, прозвучавшему в опустевшем зале, уже никто не удивился. А ведь действительно – все поглазеть пошли.

Что ж, и я взгляну.

. . .

Я остановился за спинами хозяина сего жалкого заведения и его постояльцев под навесом трактира, удачно выходящего на главную городскую площадь. Площадь, честно скажем, выглядела убого – немного мокрого камня, чуть побольше мокрого дерева и очень много жирной, первосортной грязи. Судя по всему, с последней войны тут вообще ничего не менялось. Серость и грязь. Серые стены. Серые одежды. Серые лица – из тех, что удавалось разглядеть. Прямо передо мной стояла рыхлая толпа человек в сто, ряды серых спин. Иногда мелькали плащи поприличнее – из грубой коричневой кожи, от воды казавшиеся почти чёрными и резко пахнущие кислым. Среди прочих запахов выделялись вонь пригоревшей на плите тряпки (с трактирной кухни), смолистый запах лесопильни и приторно-сладкий шлейф духов, неприлично дорогих для такого места.

Приятность пейзажа завершал дождь, серьёзно вознамерившийся перерасти в ливень. Дождь меня, впрочем, волновал мало.

Похоже, на небольшой площади собралось всё ходячее население городишка. На высокой трибуне (верно, срубленной только вчера – от неё и пахло свежим деревом) расселась знать – под навесом, оберегающим приличных людей от капризов погоды, конечно же. Нет, ты глянь-ка! Даже епископ! В такой дыре... Подозреваю, что ради него и разыгрывалось всё представление.

Редкое, надо признать, по нынешним временам. Это лет с полсотни назад активно жгли, у меня тогда аж мигрень образовалась – постоянно это раздражение со всех сторон. И что с ними делать, спрашивается? Путаницы добавляло то, что развлекались в той каше и верхние, и нижние. Одним – заигрывание с тёмными силами, другим – борьба с ними. А головная боль, соответственно – мне. Потом как-то прошла мода. Кажись, мужики опомнились, что красивых баб вокруг всё меньше. Ведьм начали публично пороть, принуждать к очистительному покаянию и неснимаемым освящённым браслетам, после чего выдавали замуж. А замужем, да в браслетках, особо не поколдуешь. Ведьмы, в большинстве своём, были не особо и против. Костры потихоньку сошли на нет.

Но не в этом случае.

Трактирщик не соврал. Прямо сейчас, и прямо вот здесь, народ собирался придать очищению посредством огня местную ведьму.

К делу господа подошли со всей ответственностью: впечатляющий помост, в центре его – массивный столб, обложенный вязанками дров, которые прямо сейчас усердная стража поливала маслом (хрен бы они иначе под таким дождём загорелись). К столбу была прикована девчонка лет семнадцати. Именно прикована, причём такими цепями, что я аж оторопел слегка – из дюймового прута, и каждое звено с добрую ладонь! Ряжена девица была в мешок, в котором пропороли три дыры – чтоб голова да руки пролезли. Родное платье, надо полагать, на допросах превратилось в лохмотья. Не жалели девку-то. Вон какие ожоги на руках. Да и на шее безобразная корка запеклась. Непонятно, как вообще стоит. Больше висит в этих цепях. Взгляд на потемневшем, осунувшемся лице помутнел и остановился. От присущей ей зелёной целительской ауры, когда-то несомненно большой и яркой, остались жалкие и бледные клочки. Травницей, поди, была. Мда...

На краю помоста тянул шею монашек, гнусаво читая длиннющий список обвинений с как будто бы бесконечного пергаментного свитка. Мокрая ряса облепила его хилое тельце, и это отчего-то вызывало у меня досаду.

Шелестел дождь, уныло поливая терпеливую толпу. Народ молча ждал зрелища. Как же, не каждый день у вас на глазах живьём сгорает человек! Ради этого и помокнуть можно. Изредка кто-нибудь особо нетерпеливый вздыхал или бормотал, что, мол, скорей бы уж – на него тут же шикали, опасаясь, что сейчас из-за недовольных стражники всех скопом погонят взашей – и никакого тебе ведьминого сожжения не посмотришь, зря стояли!

Однако был ещё один звук, достигающий моих ушей. Шёпот ребёнка. Да, вон он. Лет восемь... ну девять, если сильно недоедал – десять. Стоит у самого помоста, чуть в стороне от остальных. Глаза зажмурены, лицо запрокинуто в небо: «...Ясное Солнышко, помоги! Солнышко, разве ты не видишь – она же ни в чём не виновата! Свет Пресветлый, ну сделай же что-нибудь...»

Ах, вот оно что! Искренняя молитва чистой души.

В тонком плане мальчик светился ослепительно-белым.

Я вздохнул и посмотрел в небо.

И вот это всё, по-вашему – действие, способное привести к критическому дисбалансу энергий? Серьёзно?

Ответом мне было ослепительно-голубое пятно чистой лазури, раскрывшееся в куполе туч, несмотря на непрекращающийся дождь. Да ещё как будто похлопывание по плечу.

Ответ получен.

Впрочем, девчонку было жаль, а судьи вызывали у меня изрядную долю раздражения. Особенно вон те, обладающие дарами – пусть и небольшими, но достаточными для того, чтобы понять, что травница не лжёт.

Ярче всего светился епископ – охристо-лимонным. Манипулятор и интриган, все свои усилия положивший на карьеру.

Тускло отблёскивал местный барон, похожий на хмурого зубра – серо-стальной, поставивший всё на грубую физическую силу.

А вот кто не вызывал никакого желания разглядывать её хоть сколько-то долго – это его жёнушка, от которой, кстати, как раз и несло приторно-душной сладостью. Аура её показалась мне столь же тошнотной, как её духи – кричаще-розовая похоть и маслянисто-жёлтая, примитивная хитрость. В совокупности напоминало нарыв, смотреть мерзко. Не исключаю, что травница лечила барона и в процессе (уж нечаянно или намеренно – не буду гадать) вызвала у него определённого рода желания. Это по понятным причинам не понравилось супруге, гуляющей от барона во все стороны (тут к бабке не ходи), но и его из кулачка выпускать не желающей. Баронесса вполне могла написать жалобу епископу – а тот и обрадовался возможности провести показательное мероприятие (а, быть может, и возродить славные традиции полувековой давности).

Бургомистр городишка, как и читающий монашек, тоже имели слабое свечение невыразительного коричневого цвета. Старательные исполнители. Очень старательные. Настолько, что всякое собственное мышление давно усохло и отвалилось. Но увидеть ложь они тоже могли! Если б захотели...

По краям помоста сидело ещё несколько местных дворян, вовсе не одарённых. Да и не посмели бы они сказать слово против своего сюзерена.

Вот вам и справедливый суд.

Что же касается того, что призывать меня в такой ситуации – всё равно, что стрелять из пушки по воробьям – до того мирозданию не было никакого дела. Я был рядом. И я мог решить проблему.

Что ж.

Я вздохнул ещё раз, получил очередной мягкий толчок между лопаток в качестве прозрачного намёка и двинулся вперёд. Люди передо мной расступались, словно сдвигаемые невидимым клином. Дождевые струи шарахнулись в разные стороны, подобно отдёрнутым половинкам полога. Но под ногами продолжала чавкать жидкая грязь. Каждый шаг отдавался в ушах противным чмаканьем, ехидно напоминая: «Что бы ты ни делал, я всё равно останусь здесь. Грязь вечна. Грязь непобедима...» И грязь была права.

Впрочем, пусть род людской сам решает проблемы своего неустройства. Меня волнует другое.

Я неторопливо поднялся по ступенькам, скучающе оглядел помост. Так.

– А ну, вали отсюда! – испачканная маслом лапища стражника пихнула меня в грудь.

Да, так мне пришлось его заметить. Недолюбливаю быдло любых сословий. Это уж моё, личное. Я недобро улыбнулся:

– Не на-а-а-адо этого делать, – ласково протянул я. –Хорошенько подумай, прежде чем ещё раз ко мне прикоснуться.

– А чё будет-то, а?! – стражник замахнулся ещё раз. С оскалом зубовным и с намерением. И даже успел коснуться. И, может быть, даже успел удивиться, когда его рука начала рассыпаться пеплом. Хотя на этом его лимит везения был исчерпан. Кучка серого пепла осыпалась в лужицу на краю помоста. Ничего, там в нижних сферах сейчас не очень заняты, найдут кого-то из дежурных.

Тишину разрезал визгливый крик монашка, остервенело принявшегося нарезать рукой священные круги напротив моей физиономии. Стало нестерпимо скучно.

– Ну давай. Озари меня. Да я и сам могу...

Я размашисто изобразил солнечный круг... который неожиданно (не для меня, конечно же) засветился и повис в воздухе, а затем поплыл в сторону усердного служителя церкви, заставив его с испуганным подвыванием скатиться с помоста. Я развернулся к навесу:

– Сожжения не будет. Она не ведьма. Да, собирала травы. Лечила. От поноса, лихорадки, чем вы ещё там страдаете... Сами же к ней слуг засылали? – Тут некоторым достало совести смутиться. – В колдовстве и связях с нечистью неповинна. – Я обвёл знать тяжёлым взглядом: – Вы все это знаете. И ты знаешь, – это уже епископу, – и вы тоже знаете, – в последнюю очередь – толпе.

Площадь словно накрыло ватным колпаком. В ответ не раздалось ни единого слова – только сбитое растерянностью или страхом людское дыхание. О, ещё шелестел дождь.

– Ты свободна, – повернувшись, я ткнул пальцем в сторону столба, который тотчас же рассыпался пеплом. Девушка, не выдержав веса цепей, упала. Да в рот мне ноги! Надо было сперва с цепями разобраться! – Да расточатся узы твои!

Металл оков на глазах начал покрываться ржавчиной и опадать рыжими хлопьями. Я видел, что даже там, где сохраняется внешняя тонкая оболочка, внутри остался лишь прах, и стоит только... Девушка с трудом шевельнулась, и остатки цепей осыпались кучками ржавой пыли. Рядом уже суетился тот пацан. Брат.

С епископа первого спало остолбенение, и привычный к проповедям голос загрохотал гневом:

– Да кто ты такой?!!

Я усмехнулся:

– Неужели непонятно? Ну смотри... – Из голубого окошечка неба, прямо сквозь льющийся дождь, хлынул поток света, высветив за моими плечами два крыла, похожих на сплетения молний в грозовых тучах, каждое метров по тридцать в размахе. Вспышкой света осияло площадь. Люди инстинктивно прикрыли глаза руками. – Достаточно?

– Но почему?! Почему? Почему мы молимся месяцами, годами – и ничего?! А тут!..

– А тут – душа чистая попросила. Потому я и пришёл. А вы загляните-ка внутрь себя. На вашу молитву только другие могут прийти. Вам не понравится.

– Схватить его!

Ну вот. Я говорил, что местный барон не блещет высоким интеллектом? Пожалте – наглядный пример. Не блещет. Однако бойцы у него натасканные на исполнение команд – будь здоров. Кинулись по баронскому рыку все скопом. Потому что страх господского гнева страшнее какого-то непонятного меня. Правда, замешкались, когда площадь раскололась змеящейся трещиной. Траншея метра три в ширину да не понять сколько в глубину – не враз перемахнёшь. Забегали по краю, как муравьи. Кто поумнее, бегал активнее – изображал бурную деятельность, авось хозяин не накажет – усердствовали же.

Я хмыкнул, расширяя трещину побольше. Кажется, вот там рухнула стена замка? Ой, перестарался, с другой стороны, а иначе как? Вон – особо рьяные уже лестницы волокли, а без толку жечь подневольных людишек у меня привычки нет. Пущай живут, детишек плодят. А чтоб барон больше дурных приказов не раздавал, я кинул пару энергетических сгустков в балки, подпирающие трибуну. Посыпались сливки общества вместе со своими креслами, запутались друг в друге и в бархатном балдахине.

Зеваки с воплями бежали во все стороны, спеша укрыться за дверями своих жалких жилищ. Можно было бы подпалить весь этот клоповник, но... Опыт подсказывал, что никого и ничему это не научит.

Я снова почувствовал, что меня дёргают за рукав, обернулся. Тот пацан. Стоит и смотрит на меня круглыми глазами. Вроде, шепчет что-то, но слишком уж вокруг стало громко.

– Что?.. Опять?! Силы земные! Ну я же избавил её – этого недостаточно?..

Видимо, да.

Я тяжело вздохнул и подошёл к несостоявшейся ведьме. Зрелище так себе. Даже подняться с помоста не может. Истощена. Но, похоже, поверила в возможность спасения. Трепыхается, елозит руками бестолково. И глаза такие... полные отчаяния. И, вроде, хочет что-то сказать, а губы в кровь разбиты. Сипит только.

Ладно, сделаем, чтоб могла идти.

Я протянул к девушке руку и провёл над ней по воздуху, стирая следы нездоровья, а заодно грязь и страх.

Волосы у неё оказались медово-русые и слегка волнистые, а глаза зелёные (ну да, для ведьмы самое то). Задышала взахлёб, словно наконец воздух нормально в лёгкие пошёл. А когда на щеках проступил румянец, а мешковина сделалась чистой и новой, девушка стала и вовсе хорошенькой.

Ладно, с платьем позже разберёмся.

– Вот так гораздо лучше. Пошли.

Оба двинулись за мной, как зачарованные.

Мы развернулись от помоста, за которым продолжались крики и суетливая возня, и пошли прочь из города. Не желая, чтобы излишне ретивые стражники бросились за нами в погоню, я прикрыл нас троих пологом невидимости. Раздражает, когда на меня орут и хватать пытаются. Да и вообще, так куда меньше проблем, хоть и выше расход энергий. Во всяком случае, стражники следом не потащатся, а то разгоняй их ещё... Впрочем – это такие мелочи.

Городские стены остались далеко позади, когда я вышел из задумчивости и спросил её:

– Куда мы идём?

Оба растерялись и остановились. Мальчишка прижался к сестре, она же посмотрела на него, словно не узнавая, потом на меня:

– Мы... за вами...

– А... Хм. Ну-у. Ладно.

Я порылся в памяти, перебирая места поближе, где можно было бы спокойно остановиться.

– Нашёл. По-о-оехали!

Когда-то давно, в дни моей третьей... а, может быть, четвёртой молодости мне ещё нужны были магические формулы. С течением столетий они становились всё короче, покуда не сменились скупыми жестами. Позже отпала необходимость и в них. Теперь я оперировал энергиями привычно, давно не задумываясь, как я это делаю. Так опытный бегун мчится, преодолевая препятствия и не вспоминая, как несмышлёным малышом он учился переставлять свои ноги, хватаясь за все подходящие предметы в поисках опоры и помощи.

Магия стала моим свойством, моей сутью. Её потоки откликались на мои мысленные призывы естественно. Вот как сейчас.

Я обратил взгляд на набрякшее от воды поле, и, повинуясь моему призыву, из грязи и глины поднялся конь – голем, конечно же – мощный, красивый, глянцево переливающийся в струйках дождя.

– Садитесь!

Они замешкались, не зная, как подступиться к этому существу. Кажется, травница в добавок опасалась, что шкура голема будет мазаться глиной. Она даже провела украдкой по его шкуре и постаралась незаметно взглянуть на пальцы. Это было неожиданно забавно. Потом она хотела подсадить брата. Но тот возмутился и наоборот опустился на колено, обеспечивая ей опору, чтоб она могла забраться верхом. Тут она осознала, что на ней только мешок, не прикрывающий даже колени, и растерялась.

– Садись боком, – велел я. – Тебе будет удобно.

Долго ли сформировать на спине голема выемку для удобного сидения? Да пусть даже и две выемки. Умеючи-то.

Травница уселась, цепляясь за шею лошади. Малец шустро вскарабкался позади, ухватился за мешковину. Поехали!

Седоки дружно ахнули, потому что команду я вслух не произнёс. Конь рванул вперёд, обоих аж качнуло. Но ничего, удержались. Я бежал рядом, слегка развлекаясь – невысоко взмывая над дорогой и наблюдая, как подо мной проносится земля. Скажете – странное развлечение? Влезть бы вам в мою шкуру да в мой возраст... Впрочем, нет, вам – не стоит.