Рождённый зажигать звёзды

Они смотрели с неба, с тёмного, бархатного, с каким-то фиолетовым или даже иссиня-чёрным отливом, с глубокого, бескрайнего и такого близкого. Они мигали, переливались, иногда тускнея, иногда загораясь ярче, но всегда были там, там, где нельзя достать рукой, там, где они видны всем. Звёзды. Они были всегда и будут всегда, они будут каждый день показываться на сером фоне вечернего неба и разгораться ярче и ярче, пока не заблестят во всей своей красе. Они были всегда… и даже тогда, на закате XIX века, и светили они одинаково и в Москве, и тут в маленьком селе Багдада Кутаисской губернии. Нет, всё же тут они светили ярче, были ближе и красивее.

Пятилетний мальчишка, стоял около дома, задрав голову вверх и смотрел на них, их мерцание завораживало, манило к себе и он не мог оторвать взгляд, он хотел запомнить каждый кусочек неба, все его звёздочки. Лужи, оставшиеся после дождя, отражали в себе и звёзды, и тёмное небо. Он присел, набрав в ладошки воду. Там в отражении мерцала, колыхалась и переливалась звезда, одна единственная, его звезда. Он смотрел долго, пока вся воды не вытекла из ладошек, потом он опять набрал её и опять смотрел на свою звезду.

Дверь в доме отворилась и на улицу выглянула женщина:

- Володя, сынок, ты чего там сидишь, иди домой уже темно.

- Мам, а я могу взять домой звезду? – спросил мальчишка.

- Звезду? – женщина спустилась с порожка и подошла к сыну. – Как же ты её возьмёшь? Они вон там на небе.

- А я вот эту возьму. – И он протянул вперёд ладошки, в которых была набрана воды из лужи и в ней отражалась звезда.

- А как же она сама будет? – улыбнулась женщина, - ведь тут её подруги, друзья, семья, а ты заберёшь её домой, и она будет скучать. Лучше выпусти её обратно.

- А завтра она будет?

- Обязательно будет. Она будет всю жизнь на этом же месте и где бы ни был, подняв голову к небу, ты увидишь её.

- А почему я не вижу их днём?

- Потому что небо светлое и они не горят. – улыбнулась женщина.

- А вечером они горят. – заключил мальчишка. – А кто их зажигает?

- Я не знаю, Володя, - рассмеялась она, - но кто-то точно зажигает.

- И всегда так будет?

- Всегда. Пошли лучше в дом.

И мальчишка, взяв ей за руку, пошёл в дом, посматривая на лужи, там, где отражалась его звезда.

И звезда, как и было обещано, оставалась там всегда, она всегда ждала, когда он поднимет голову и посмотрит на неё. И она сама смотрела вниз на то, как летела его жизнь, жизнь того мальчишки, подружившегося со звездой. Они видела всё: видела как он уехал в Москву, видела как его отчислили из гимназии, видела как он бедствовал, видела как его увлекла новая революционно настроенная жизнь, она даже видела его в те моменты, когда его переводили из тюрьмы в тюрьму, видела мельком, маленькой точкой, но точно знала, что это он.

И вот 9 января 1910 года он опять поднял голову к небу.

Это был уже не тот мальчишка, который любовался звёздами в Грузии, это был уже человек, испытавший на себе многие проделки судьбы. И вот сейчас он стоял под ночным небом посреди зимней Москвы и смотрел туда, где ему светила его звезда. Он видел её и по щеке медленно текла слеза. Нет, не из-за радости, что он наконец-то видит её. Он вспомнил того мальчишку, который держал отражение звезды в ладошках, вспомнил его мечты и доброту в глазах. А теперь ему было стыдно перед ним, перед тем мальчишкой, за то, что он растерял это всё в пылу революционной борьбы, за то что его глаза теперь не светятся добротой, а льются искрами, за то, что в них теперь злость ко всем тем, кто не дал ему получить всё, что он заслуживал, ко всем тем, кто заставил его смотреть на мрачные стены Бутырки.

Он вытер слезу и пошёл по заснеженным улицам, смотря только себе под ноги. Он хотел теперь новой жизни, не такой как была. И он с головой окунулся в мир живописи и поэзии, а в 1914 году он написал про неё, про свою звезду. Написал резко, проникновенно, с долей ностальгии, трепетно и с глубокой тоской, а дальше… А дальше богемная жизнь закружила его, завертела, окунув в самые бурные потоки революционных идей. Он забыл, как текла, замерзая слеза по его щеке в тот далёкий год, как ему было стыдно за то, что не уберёг свою мечту, как… Много было всего как, но все они спрятались глубоко в памяти, чтобы однажды выйти оттуда, выйти всем вместе и в самый неподходящий момент…

А вышло оно всё тогда, когда вся страна Советов уже знала его, он пользовался вниманием женщин, он был примером для пропагандистов всех мастей, ему завидовали мужчины, он был известным и признанным поэтом, но… Но всё это было там снаружи, а внутри это был всё тот же мальчишка, ставший с годами более ранимый, более подверженный депрессиям, не пускающий никого в свой мир, в ту часть себя, где живут демоны, именно в ту, которая и создаёт человека, ту, которая и есть его сущность. И этот мальчишка внутри всё больше и больше рвался наружу, он хотел жить, а не быть, не быть частью системы, а жить вот так, как тогда в Грузии, жить под звёздным небом, жить для себя и не бояться собой быть. И вот всё это кипело внутри, рвало его, жгло сердце и обесценивало всё то, что он уже имел.

Слеза катилась по щеке, когда он, сидя у себя в комнате на четвёртом этаже коммунальной квартиры на Лубянке, писал на клочке бумаги карандашом, почти напрочь забыв о знаках препинания: «Всем В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил…»

Он вытирал рукой слёзы, чтобы они не попали на бумагу, рука начинала дрожать, и он вывел последнюю надпись: «12/IV-30г.». Потом его взгляд упал на Маузер, слёзы потекли из глаз ещё сильнее и от отшвырнул Маузер обратно в ящик.

Он ждал, что следующее утро смоет всё, как это бывало ни раз, но ни следующее, ни утро 14 апреля ничего не изменило. И даже она не была виной всего, что с ним творилось, без неё было так же плохо как и с ней, он даже был рад, когда она ушла, он дал ей двадцать рублей на такси и, когда хлопнула дверь выдохнул с каким-то облегчением, достал свою записку, Маузер и, взглянув в окно, улыбнулся:

- Сегодня кто-то другой зажжёт звёзды…

Посвящается В. Маяковскому