Рождественская свеча

633 год, Рождество

Грэхард всегда безошибочно мог сказать, когда у Дерека особенно хорошее настроение: в такие дни он становился бесконечно бесящим.

Он улыбался самым идиотским образом, его широкая улыбка так сияла, что, Грэхарду казалось, само присутствие рядом с ним этого радостного болвана портило ему репутацию и превращало из грозного владыки Ньона в шута какого-то. И как будто мало было этой компрометирующей улыбки! Дерек становился совершенно невыносим: он мельтешил в три раза больше обычного, неудержимо жестикулировал, тарахтел без умолку, а если всё же и умолкал, то начинал что-то насвистывать или напевать себе под нос!

Нет, ошибиться было нельзя. И в этот день Грэхард тоже с первого взгляда обречённо понял: не повезло. Сегодня ординарец в редкостно радостном расположении духа.

— Мой господииин! — почти пропел он, бесцеремонно влетая в покои, стремительно проносясь по ним мимо Грэхарда к окнам и отдёргивая тёмные портьеры. — Ты видел, какое сегодня солнце?

Грозный владыка недовольно поморщился, щурясь на ворвавшиеся в его покои настырные солнечные лучи, от которых он так старательно пытался отгородиться шторами.

Вместо ответа Грэхард придавил Дерека мрачным взглядом: мол, а ничего более идиотского ты спросить не мог? Как будто можно умудриться как-то это самое солнце не увидеть!

Фирменный мрачный взгляд, видимо, с утра получался плохо, потому что Дерек не впечатлился — даже не заметил! — и продолжил радостно тарахтеть:

— Обед нужно будет непременно подать в саду! Редко зимой выдаётся такая славная погода, нужно успеть воспользоваться!

Грэхард нахмурился пуще. Зимы в Ньоне были мягкие, но всё ж с моря отчётливо задувало холодом, и обедать в саду точно окажется некомфортно! Что за блажь!

— Я не намерен мёрзнуть, — хмуро отверг идею соратника Грэхард и развернулся на выход — пора было идти на Совет.

Дерек беззвучно вздохнул ему вслед, возвёл глаза к небу и поспешил догнать.

Далее он несколько минут успешно бесил Грэхарда беспредметной болтовнёй — владыка отключился на первых фразах, осознав, что в них не будет никакого толкового смысла, — и только на Совете, наконец, заткнулся.

Грэхард вздохнул бы с облегчением, но беда была в том, что советники тоже хотели и любили поговорить, так что посидеть в тишине всё равно ему не светило.

В итоге к концу Совета и без того дурное настроение Грэхарда стало и ещё хуже, и, когда выяснилось, что Дерек всё ещё бредит своей идеей пообедать в саду, ему достался грозный рявк:

— Ешь где знаешь!

Пожалуй, рявк этот получился даже более злым, чем было свойственно Грэхарду обычно, поэтому Дерек растерянно заморгал, всплеснул руками и мяукнул что-то беспомощное и жалкое. Впрочем, владыка уже успел уйти широким шагом далеко по коридору и всего этого не видел. Совесть, однако, пыталась сделать ему укор, но, как это всегда бывало с грэхардовской совестью, делала она это вяло, тихо и ненастойчиво, поэтому достучаться до разума ей не получилось.

Некоторое время простояв в растерянности и даже выглянув в окно — и убедившись, что погодка всё ещё стоит прекрасная и солнечная, — Дерек немного помучился сомнениями, но в итоге пришёл к выводу, что обед с другом ему дороже солнца, поэтому помчался догонять.

В личной столовой владыки всегда накрывали на двоих — Грэхард и Дерек обыкновенно были неразлучны, — так что и теперь его место и обед его там поджидали. Просочившись в столовую почти незаметно, Дерек тенью скользнул на свой стул.

Поскольку Грэхард всё-таки чувствовал себя виноватым за резкость, но, разумеется, не умел и не хотел признать свою вину, он, тем не менее, попытался сгладить эту вину непринуждённым разговором. К этому у него, конечно, тоже не было таланта, поэтому непринуждённость в его исполнении вылилась в хмурый пристальный взгляд и язвительное:

— Что, передумал?

Дерек, впрочем, тут же разулыбался, потому что привычно считал всё то, что стояло за этой хмуростью и язвительностью: и дружеское расположение, и сожаления о своей грубости, и потребность как-то загладить неприятную сцену.

— Какое удовольствие обедать без тебя? — беспечно вопросил Дерек, протягивая руку за свежей пышной булочкой. — Без тебя невкусно! — уверенно утвердил он.

Грэхард хмыкнул. Дерек был его единственным другом, и ему тоже без него было бы невкусно, но он скорее откусил бы себе язык, чем признал столь сентиментальную чепуху.

Впрочем, тут и без признаний всё было понятно, потому что грозный владыка перестал хмуриться, и лоб его разгладился. Дерек, осознав по этим признакам, что дело пошло на лад, снова завёл беседу — в этот раз предметную, по тем вопросам, что обсуждал Совет, и Грэхард вполне успешно в неё включился.

Однако злоключения грозного хмурого владыки в тот день ещё не закончились.

Запропав куда-то сразу после обеда, радостный и сияющий гордостью соратник через несколько часов ворвался в рабочий кабинет… с горячим пирогом в руках.

Грэхард смерил лучащегося счастьем друга взглядом самым что ни на есть тяжёлым — он никогда не ел в кабинете — но тот только улыбнулся шире.

Он выглядел таким довольным жизнью — светящийся взгляд, звонкий голос, порывистые быстрые движения! — и так весело принялся рассказывать, как он сам, своими руками, только что этот пирог испёк — что даже непробиваемый мрачный Грэхард усовестился и сделал лицо попроще. Не улыбнулся в ответ, нет — но разгладил лоб, вернул хмурым бровям нейтральное выражение и перестал поджимать губы.

В конце концов, он, видимо, забыл про какой-то праздник?

Грэхард старательно напряг память. День рождения у сподвижника был чуть позже — и он, к тому же, сам просил Дерека начать напоминать о нём хотя бы за неделю, что тот охотно и исполнял, поэтому забыть эту дату Грэхард не мог. Был ещё день — не праздничный, но памятно-скорбный, — тот день, когда пираты разграбили посёлок Дерека и убили всю его семью, а его забрали в рабство, чтобы продать на ньонском рынке. Едва ли Дерек стал бы так веселиться в этот день, да и был он где-то летом, что Грэхард помнил весьма чётко — его предыдущего ординарца убили именно в начале лета, и именно поэтому тогда ещё не владыка, а лишь принц, направился на этот самый рабский рынок.

Должно быть, он всё же забыл какой-то третий праздник

Так, получение первого боевого меча в стране Дерека не праздновали… женат сподвижник не был… О Небесный, нет, это решительно неясно! Должно быть, Дерек просто забыл предупредить о своём Дне рождении заранее, вот и всё!

— С праздником, — решил проявить любезность Грэхард, принимая кусок пирога — пышный, горячий, с богатой рыбной начинкой.

Дерек на секунду замер и взглянул на него удивлённо.

«Всё-таки промахнулся!» — досадливо подумал Грэхард, привычно начиная хмуриться от злости на собственную неловкость.

Губы Дерека дрогнули улыбкой, и он лёгким тоном уточнил:

— Не знаешь, какой сегодня праздник, да?

В глазах его заиграли весёлые искорки, и Грэхард с облегчением понял, что дело не в якобы забытом Дне рождении.

— Нет, — хмуро подтвердил он, вгрызаясь в пирог.

Тот оказался вкусным.

Устроившись прямо на краешек стола, Дерек отрезал кусок и себе — между прочим, грэхардовским кинжалом, который не для того тут лежал! — заболтал ногами и пояснил:

— Ну, день взятия Киртыни же.

Грэхард от неожиданности аж перестал жевать и вперил в друга мрачный тяжёлый взгляд. Какой ещё день взятия Киртыни?!

Дерек выглядел беззаботно. Жевал пирог, прижмуривался от удовольствия, всё так же болтал ногами и умудрялся улыбаться.

Грэхард сглотнул кусок.

Причём тут взятие Киртыни?

— Между прочим, важный для Ньона день! — наставительно изрёк Дерек перед тем, как откусить от пирога снова.

Грэхард сморгнул. Исторически день важный, не поспоришь. Битва за Киртынь была одним из знаковых событий междоусобных войн местных княжеств, и именно с неё началось объединение земель в единый Ньон.

Но с чего вдруг Дереку сталось праздновать случайную историческую дату прошлых эпох?

— Мы и битву при Колассе теперь отмечать будем? — устало вопросил Грэхард, жуя пирог уже без прежнего удовольствия.

В славной истории Ньона было великое множество не менее славных битв — и, если друг решил все их почтить праздником… Небесный, его нервы этого не выдержат!

Что-то подсчитав в уме — подсчёты эти ясно отразились на его лице — Дерек мотнул головой и обрадовал:

— Да не, только Киртынь.

Из груди Грэхарда невольно вырвался облегчённый вздох. Прекрасно поняв причины этого вздоха, Дерек рассмеялся.

Пирог был доеден в обстановке весьма непринуждённой.

…вечером, придя в свою комнату, Дерек закрыл её изнутри ключом, чего обычно не делал. Зажёг у себя на столе большую круглую свечу. Достал из-за пазухи каким-то чудом найденную тут, в ньонской столице, еловую ветку, пахнувшую другим, давно утраченным, миром. Положил её рядом со свечой. Некоторое время смотрел на эту композицию с недовольством.

Пошарив у себя в ящике стола, нашёл кусок рисовального угля, и на стене за свечой аккуратно, почти незаметно, начертал четырёхконечный крест.

— Тебе кланятися, Солнцу правды… — тихо произнёс он, глядя сквозь пламя свечи на крест [1].

В Ньоне не праздновали Рождество — христианство тут было под запретом — и Грэхард, конечно, знать не знал, какой сегодня у Дерека праздник.

К счастью, в хрониках ньонских земель на любой день можно было найти достаточно масштабное событие, и день взятия Киртыни — вполне подходящий предлог, чтобы печь пироги и праздновать.

Потому что удержать эту рождественскую радость Дерек в себе никак не мог — как не мог объяснить её другу, слишком далёкому от христианства. Оставалось лишь делиться этой радостью вот так, под глупым предлогом, пытаясь хоть немного скрасить будни хмурого ньонского владыки домашним сердечным теплом.

— Истлевша преступлением, по Божию образу бывшаго, всего тления суща, лучшия отпадша Божественныя жизни паки обновляет мудрый Содетель, яко прославися… — по памяти шептал Дерек, смотря сквозь пламя свечи, но видя совсем не свою комнатушку, а отчий храм, залитый светом десятков свечей [2].

Вот уже много лет он был оторван от своей церкви — но невозможно оторвать сердце верующего от Бога, и слова молитвы всё ещё исходили от этого сердца, напрямую в Небо, к Тому, Кто слышал Дерека всегда, как бы тихо тот ни говорил.

1. Слова из Рождественского тропаря.

2. Того, кто создан был по образу Божию, истлел от преступления, весь подвергся порче и лишился лучшей, божественной жизни вновь восстанавливает мудрый Создатель, ибо Он прославился. Слова из Рождественского канона.

643 год, Рождество

(десять лет спустя)

У солнечной явно было прекрасное настроение — иначе она не ждала бы его в холле после Совета, заложив руки за спину и пританцовывая на цыпочках. Косые солнечные лучи радостно путались золотыми бликами в её светлых прядях, отражались от причудливых заколок, преломлялись сквозь прозрачные камни серёжек и окутывали всю фигурку Эсны в мерцающий искрами световой кокон. Она была бесконечно хороша в этот момент — и выходящий из дверей Грэхард на миг замер, не в силах оторвать глаз от этого видения.

Она тотчас обернулась, заслышав его тяжёлые шаги; лицо её распустилось ему навстречу радостной улыбкой, от которой сердце его забилось часто и взволнованно.

— Солнечная! — проникновенно приветствовал он, подходя.

Он ничего вокруг не видел — она слепила его своим взглядом и своим сиянием, как это бывало всегда.

— Мой грозный повелитель! — она быстрым гибким движением прильнула к нему; мягкие тёплые губы коснулись его щеки в невесомом поцелуе, как будто солнечный зайчик мазнул по коже.

На миг он прищурился, наслаждаясь моментом; потом вспомнил о страже за своей спиной и о советниках, которые теперь должны были выйти за ним. Ещё не хватало показываться им в тот момент, когда он выглядит влюблённым олухом! Да и на жену его — он скользнул по фигурке Эсны ревнивым взглядом — им незачем пялиться!

Мягко взяв её руку в свою, Грэхард уверенно увлёк её за собой, через холл, в малую гостиную, подальше от чужих глаз.

Жестом он велел стражникам остаться за дверями; в гостиной имелась весьма перспективная софа, к которой он незамедлительно повёл соблазнительную жену.

— Грэхард, Грэхард! — со смешком попыталась увернуться она от его поцелуев, впрочем, не сильно-то вырываясь. — Подожди же, дай сказать!

— Говори, — лаконично разрешил он, перемещая поцелуи ниже, на пахнущие свежестью и цветами плечи.

Серебристый нежный смех снова приласкал его уши. Однако, почти тотчас она перешла к делу:

— Приходи сегодня вечером к нам с Эрхисом! — попросила она. — Хочу устроить небольшой семейный праздник!

— Приду, — столь же лаконично отреагировал Грэхард, совершенно пропустив мимо ушей суть просьбы, и перешёл к освобождению манящего тела жены от платья.

Эсна, впрочем, знала это обыкновение мужа забывать о её просьбах в ту же минуту, как они были высказаны, поэтому после пылких любовных утех сурово напомнила:

— Смотри же, ты обещал прийти!

Несколько смягчённый её ласками Грэхард медленно моргнул, пытаясь припомнить, что именно он успел пообещать.

Улыбнувшись, Эсна напомнила:

— Сегодня вечером. К нам с Эрхисом, — и поспешно поцеловала мужа до того, как он успеет возразить.

План сработал как по нотам. У Грэхарда были обширные планы на время после Совета, поэтому времени на ссору с женой там уже не осталось — легче было сделать, как она хочет. С тяжёлым вздохом Грэхард подтвердил, что придёт, и, оставив Эсну на софе — приводить в порядок свои одежды, — ушёл.

Некоторое время он бурчал внутри себя на женское коварство, но, в конце концов, ужин с женой и сыном был не настолько уж невыносимым и раздражающим мероприятием, чтобы сильно ворчать, поэтому он всё-таки пришёл к ним, и даже пришёл в довольно хорошем расположении духа.

Покои жены встретили его светом и сиянием — множество свечей отражалось в хрустальных подвесках люстр и в зеркалах, а сквозь приоткрытые занавески в комнату врывались красноватые закатные лучи.

Эрхис — очень похожий на Грэхарда мальчик, крупный для своих пяти лет, — игрался с подвесками одного из канделябров, ловя в них солнечные зайчики и отбрасывая их в зеркало. Эсна суетилась у круглого, покрытого кружевной скатертью стола, наводя последний лоск.

Навстречу Грэхарду просияли две улыбки; но если Эсна, отбросив свои дела, скорым шагом подошла к нему, чтобы обнять, то сын, напротив, быстро улыбку погасил, отложил канделябр, выпрямился и принял достойную позу.

— Отец, — сухим взрослым голосом выговорил он со сдержанным приветственным кивком.

Довольный наследником ньонского престола, Грэхард кивнул ему с таким же достоинством.

Эсна, рассмеявшись от их правительственных игр, за руку потащила его за стол — не то чтобы он сопротивлялся, иначе, конечно, ей бы не удалось его никуда тащить.

Семейный ужин прошёл, на взгляд Грэхарда, недурственно — возможно, потому что сын в последнее время взрослел на глазах, и с каждой новой встречей казался всё более и более идеальным принцем. Детей Грэхард не переносил, особенно младенцев, и даже собственного ребёнка долго избегал, но теперь, когда мальчик научился себя вести и поддерживать хоть какую-то содержательную беседу, стал проявлять к нему некоторое внимание. Истосковавшийся по отцовской любви Эрхис, быстро смекнувший, что вызывает папино одобрение, со всем пылом принялся доказывать, что он совсем-совсем идеальный сын — и вполне в этом преуспевал.

Недурственный вечер, однако, был напрочь разрушен для Грэхарда откуда-то взявшимся горячим рыбным пирогом.

— Я сама приготовила, — нежно улыбнулась ему Эсна, нарезая его на куски.

Грэхарду показалось, что он провалился в сон, в какой-то душный кошмар — он не мог припомнить, чтобы жена хоть однажды готовила что-то своими руками.

— С чего это вдруг? — буркнул он недовольно, мрачно глядя на кусок пирога в своей тарелке.

Она подумала, что его тон связан с тем, что он опасается за качество блюда.

— Праздник же, — пожала она плечами обиженно, откусывая немного от своего.

Эрхис уже уплетал за обе щеки. Эсна немного слукавила, и готовила не совсем «сама», поэтому пирог получился очень даже вкусным.

Умиляясь на довольного сына, Эсна не заметила, как Грэхард вздрогнул.

— Какой ещё праздник? — зло переспросил он, вперив в неё мрачный подозрительный взгляд. — Тебе-то с чего сдалось взятие Киртыни?!

В глазах Эсны плеснуло совершенно искреннее удивление. Она поглядела на мужа внимательно и обеспокоенно, пытаясь понять, что за странный допрос он ей учиняет, и причём тут вообще Киртынь — по правде сказать, она и не помнила, что именно сегодня какая-то там годовщина её взятия.

— Сегодня Рождество, Грэхард, — мягко объяснила она владыке, пытаясь понять, что кроется за его острым напряжённым взглядом и странными вопросами.

Сморгнув, Грэхард нахмурился.

— Рождество? — повторил он смутно знакомое слово, заставившее сердце дрогнуть, и уточнил: — Рождение того распятого Бога, да?

— Да, именно, — с облегчением улыбнулась Эсна и принялась скоро объяснять, испугавшись, что муж гневается на то, что она посмела праздновать христианскую дату. — Ты же знаешь, моя мать была крещёной, для неё всегда было важно Рождество…

Суетясь, она подливала Грэхарду в бокал напиток, подкладывала Эрхису кусочек, что-то убирала, и щебетала о том, что мама всегда готовила им в этот день пирог своими руками и собирала всю семью, и ей показалось, что это прекрасная традиция, и можно было бы и им…

За этой попыткой создать непринуждённую лёгкую атмосферу она не заметила, как Грэхард замер каменным изваянием, глядя в пустоту. Она что-то рассказывала и рассказывала — но он совсем её не слышал.

— Рождество… — наконец, тихо повторил он.

Она, наконец, снова осмелилась взглянуть на него — и крайне удивилась, не заметив в его лице признаков гнева и злости, а только усталость и тяжёлую обречённость во взгляде.

— Да, Рождество, — тихо повторила она, силясь проникнуть в его эмоции — и отчаянно их не понимая. — Ты… сердишься?.. — наконец, решилась она спросить прямо.

Его взгляд показался ей теперь удивлённым, и она мысленно перевела дух.

— Нет, — мотнул он головой и попросил неожиданно мягким голосом: — Расскажи мне… как празднуют Рождество христиане?

Это была просьба столь неожиданная, что Эсна совсем оторопела. Выигрывая время, она подняла руки, кокетливо поправляя волосы, потом пожала плечами:

— Мама крестила нас всех в детстве, но, ты знаешь, мы не христиане, так что я мало что понимаю в этом.

Он с досадой отвернулся от неё, явно собираясь встать и уйти, и она поспешно удержала его, продолжив:

— Когда я была совсем маленькая, отец возил маму на Рождество в Ниию, в храм.

Он повернулся к ней; лицо его сделалось заинтересованным.

— Нас никогда не брали, — извиняющимся тоном пояснила Эсна, затем добавила: — Потом мама стала болеть, и уже не могла выдержать морскую поездку, поэтому праздновала у нас, дома. Пекла пирог, собирала всех, — повторила она то, что Грэхард, очевидно, прослушал.

Он, не мигая, смотрел на неё так внимательно, что ей стало стыдно, что больше она ничего не знает.

— Однажды, — призналась она, надеясь порадовать его подробностями, — я подсмотрела за ней в этот день. Когда она ушла в комнату, то зажгла там свечу и долго молилась — о своём отце, о папе, о нас с братом и сестрой. Просила у Господа здоровья нам, что-то такое, — она нахмурилась, потому что больше ничего не смогла вспомнить.

— Спасибо, — неожиданно серьёзно кивнул ей Грэхард.

Семейный вечер, кажется, совсем испортился. Вопреки ожиданиям Эсны, Грэхард не остался с нею на ночь, а ушёл к себе, и она долго ещё размышляла над загадкой его сегодняшнего поведения, но так и не смогла ничего придумать.

Что касается Грэхарда, то, вернувшись в свои покои, он долго стоял в темноте, сложив руки на груди и глядя в пространство.

«День взятия Киртыни!» — досадливо вспоминал он снова и снова.

Дерек праздновал этот проклятый день взятия Киртыни каждый год. И каждый год пёк пирог. Непременно с рыбой — должно быть, в этом тоже был какой-то неведомый Грэхарду символизм.

Дерека не было уже пять лет.

Он сбежал после дурацкой, идиотской, злой ссоры, в которой полностью был виноват сам Грэхард. Сбежал после того, как Грэхард его ударил. Сбежал, не позволив ни извиниться, ни что-то изменить. Сбежал и больше не дал о себе знать — и все усилия разведки оказались тщетными.

Сперва Грэхард бросил все силы на то, чтобы найти и вернуть друга, но с годами осознал бесполезность этих отчаянных действий. Дерек мог за это время спрятаться в любом уголке мира… а мог и умереть.

Сердце сжалось застарелой тоской и болью.

Год назад он написал приказ, отменяющий поиски.

Но кто мог написать приказ, отменяющий боль в его сердце?

Тряхнув головой, Грэхард зажёг свечу, пытаясь приготовиться ко сну и избавиться от тягостных мыслей.

Огонёк слабо дрогнул во тьме, слепя взгляд.

На Рождество зажигают свечи и молятся о близких, вспомнился ему сегодняшний рассказ жены.

Но он не был христианином, и в Бога не верил, и молиться не умел.

Он просто смотрел на этот огонёк свечи — а в сердце его дрожало глубокое, сильное чувство тоски по утерянному другу. По другу, которого он сам обидел, унизил и ударил — и потерял навсегда. Который предпочёл сбежать в никуда, ничего с собой не взяв, а может, и умер так.

Грэхард не умел молиться, но он всё, всё бы отдал за то, чтобы Дерек был теперь жив, чтобы он был здоров, всем доволен и счастлив — пусть и без него, пусть и где-то далеко. Если бы можно было узнать наверняка!..

В уголках мрачных глаз скопились горькие слёзы — конечно, от слишком слепящего взгляд огонька, от чего же ещё!

Грэхард досадливо сморгнул; вытер их рукой, с трудом подавив жалкий, противный, жалобный всхлип. Слишком позорный всхлип, чтобы позволить его себе даже наедине с собой.

Грэхард не верил в Бога, но всё бы отдал за то, чтобы этот Бог всё-таки существовал, и чтобы слышал обращённые к Нему молитвы, и чтобы сумел защитить и сохранить Дерека — коль скоро сам Грэхард теперь этого сделать не мог, и всё, что ему оставалось бы — перепоручить заботы о Дереке хотя бы Богу.

Но в сердце Грэхарда не было Бога; было только чувство — звенящее, глубокое, сильное чувство к потерянному другу.

И сердце его в обход его разума молилось Богу самим этим чувством.

Ведь Богу не нужны слова, правда?

Он смотрит в самое сердце человека — и видит всё, что в этом сердце происходит.

И эта бессловесная, но неистово глубокая и сильная молитва прорвалась сквозь тьму рождественской ночи — и была услышана.

Сам Грэхард об этом ещё не знал; но сердце его получило ответ от Бога на свою молитву, и тоска отступила, и словно пригладило изнутри ветерком тихой надежды.

Грэхард, не веря тому, что занимается такой ерундой — почти молится! — потряс головой и лёг спать, не зная, что в этом году получит, наконец, долгожданную весточку, и узнает, что Дерек жив, здоров и вполне себе счастлив — пусть и далеко от него.

653 год, Рождество

(ещё десять лет спустя)

Эль исподтишка наблюдала за Дереком краем глаза весь вечер, поэтому без труда уловила тот момент, когда он тихо встал и ушёл с общего праздника. Убедившись, что никто не наблюдает за ней прямо, она тоже выскользнула наружу, в прихожую, поспешно переобулась в тёплые сапожки, натянула шапку, накинула пальто — и поспешила наружу.

Там, в сгустившихся сумерках вечера, шёл снег. Свет из столовой немного разгонял полумрак, и Эль увидела удаляющуюся по тропинке во мраке спину — и тихонько отправилась следом.

Путь от дома до калитки становился всё темнее, но там, за оградой, на улице, тихо светил дальний фонарь. Именно там она, наконец, нагнала Дерека.

— Эль? — удивлённо обернулся он.

В фонарном свете блеснули тревогой тёплые карие глаза.

Неожиданное смятение сжало сердце. Хоть Эль и было всего восемь лет — она никогда не страдала робостью и застенчивостью, скорее наоборот, поэтому, как справится с этим смятением, она не очень понимала.

— Ты ведь в храм? — тихо уточнила она, пряча глаза и проклиная себя за идиотскую затею, которая поставила её в такое неловкое положение.

— Да, — кивнул Дерек и с удивлением переспросил: — Хочешь со мной?

Не то чтобы Эль когда-нибудь проявляла большой интерес к вере.

Закусив губу, она набралась храбрости и тихо уточнила:

— Ты ведь… за него будешь молиться, да?..

Хлопья мокрого снега мягко ложились ей на плечи.

Затея казалась всё более идиотской.

— За него, — кивнул Дерек, протягивая ей руку.

Она взяла ладонь — мягкую и тёплую — и дальше они пошли уже вместе, молча.

Эль не знала и не любила отца. Ей было четыре, когда он отправил их с сестрой сюда, в Анджелию, к Дереку. Ей смутно помнилась массивная тёмная фигура, мрачный тяжёлый взгляд и хмурые брови — всё, чем был для неё Грэхард, — и известие о его смерти совсем её не тронуло. Для неё его никогда и не было — а то, что его не стало совсем, что в ходе государственного переворота его убили, никак её не касалось. Она могла почувствовать по этому поводу разве что облегчение: значит, грозный отец уже точно никогда не потребует их к себе, обратно! Значит, они навсегда останутся здесь, с Дереком!

Не то чтобы Эль думала, будто бы Грэхарду есть до них какое-то дело, и он мог бы хотеть, чтобы они вернулись обратно в Ньон, — но всё же страх этот жил в ней подспудно, и, пока Грэхард был жив, этот страх мог воплотиться.

Вместе с Грэхардом умер и страх.

Эль задумчиво покосилась наверх, где свет очередного фонаря контрастно высветил серьёзное, полное горя лицо Дерека.

Это ей было всё равно — но не ему — и его боль оказалась для неё так мучительна, что она теперь не знала, что с нею делать.

Дерек, её Дерек страдал, — а она ничего не могла с этим поделать!

Его боль ранила её глубоко, остро, сидела в сердце досадливой занозой, мешала жить и радоваться.

Именно поэтому она пошла теперь с ним — не зная, зачем, просто не желая оставлять его наедине с этой болью.

Снег падал и падал хлопьями — на плечи, на булыжники мостовой, на фонари. С каждым шагом, с каждой упавшей на неё снежинкой Эль чувствовала, как наваливается тяжесть. Ей нечем было помочь Дереку, она ничего не могла для него сделать, и это казалось ей и несправедливым, и нечестным. Почти всю её жизнь, сколько она помнила, Дерек был рядом! Светлый, добрый, готовый и поддержать, и помочь, и утешить! И вот, теперь, когда в поддержке и утешении нуждается он — ей совсем, совсем нечего дать ему взамен!

Возле тёмной церквушки горел одинокий фонарь. Служба закончилась давным-давно, все прихожане отправились отмечать домой, к семье. Лишь старичок-привратник читал книжку при зыбком огоньке свечи.

Дерек привычно поздоровался с ним, зажёг от его свечи другую, и при её свете прошёл в темноту пустого храма. Эль, чуть дыша, следовала за ним — ей было страшно нарушить стоящую тут тишину.

В свете огня тихо мерцали позолоченные оклады икон. Дерек подошёл к одной из них — изображающей Спасителя — и встал перед ней. Тихо начал произносить слова молитв на языке, которого Эль не знала.

Она переминалась рядом с ним с ноги на ногу, чувствуя себя всё более бесполезной и жалкой — даже молиться, и то она не умела! К тому же, вокруг было темно и скучно, и всё, что можно было разглядеть в зыбком дрожащем свете — лицо Дерека да лик Спасителя.

На Дерека смотреть было неловко, всё же молитва — дело личное, поэтому, за неимением других вариантов, Эль обратила взгляд на икону.

Ей никогда не нравились иконы. Изображения на них казались ей слишком скучными, нереалистичными и тёмными. Ей, впрочем, по душе было рассматривать золотые оклады, но у той иконы, которую выбрал Дерек, такового не было, так что смотреть было особо не на что. Образ и сам по себе был тёмен, а в мраке храма — так и свеча не помогала.

Впрочем, лицо и нимб вокруг светились яркими пятнами в этой темноте, так что можно было поразглядывать Самого Спасителя, чем Эль и занялась.

Икона была какой-то странной, и сперва Эль насмешливо подумала, что это похоже на какой-то нервный тик: одна половина лица казалась расслабленной и мирной, другая — напряжённой и хмурой. У настоящих людей так никогда не бывает!

Грозно хмурилась одна из тёмных густых бровей — а вторая приподнималась расслабленной дугой. Мрачно горел карий, почти чёрный глаз под хмурой бровью — и светился мягкой любовью второй.

Эль сморгнула, прищурила один глаз, пытаясь вглядеться внимательнее в ту половину лица, которая была грозной — и на миг сердце её кольнуло шоком узнавания.

— Он же!.. — невольно вырвалось у неё, но она тут же осеклась, боясь помешать Дереку.

Тот, впрочем, уже обернулся на неё. Осознав, с чем связано удивление на её лице, слегка улыбнулся и подтвердил:

— Да, люблю этот образ за это сходство. Кто бы знал, что Грэхард может быть так на Него похож!

Всё ещё поражённая, Эль подошла ближе. Дерек уступил ей место перед иконой, подняв свечу повыше, чтобы свет лучше ложился.

— Особенно, конечно, похоже в этой части, — еле слышно хмыкнул он, свободной рукой проводя над той половиной лика Спасителя, которая хмурилась, но не касаясь её. — Но и таким, — в голосе его послышалась мягкая улыбка, а рука перешла к другой половине, — он тоже бывал, пусть и нечасто.

Эль заморгала жалобно и беспомощно. Дерек часто рассказывал ей об отце, и в его рассказах он представлялся совсем не таким, как она помнила. Это был словно другой человек — живой, чувствующий, способный и на улыбку, и на тепло. Эль не знала его таким; и другие люди, которые помнили его и могли ей что-то сказать, тоже его таким не знали.

Чем дольше Эль вглядывалась в светлую, расслабленную половину лица Спасителя, — тем тяжелее и мучительнее становился камень на сердце. Ах! Если бы, если бы она увидела отца таким хотя бы раз! Хотя бы раз в жизни! Наверное, тогда она смогла бы его любить!

Из груди её невольно вырвался тяжёлый вздох. Ей стало стыдно — в первую очередь перед Дереком, но и перед отцом тоже, и почему-то перед Спасителем, — что в ней совсем-совсем не было любви к Грэхарду.

Чуткий Дерек, конечно, разгадал причину её печали. Положив руку ей на плечо, он наклонился и тихо сказал:

— А знаешь? Ты ведь часто напоминаешь мне его в его светлые минуты, — и его, и её взор снова обратились на мирную половину лика. — У тебя его улыбка, и я несказанно рад, что ты-то улыбаешься куда как чаще его!

Сердце Эль забилось часто и смущённо. Она знала, что больше пошла в красавицу-маму — что не могло не радовать! — и что глаза и брови ей достались от отца. Но вот про улыбку она слышала впервые!

— Правда? — обернула она к Дереку полное надежды личико.

Она, конечно, не думала, что он соврал; просто хотела послушать больше.

Он кивнул; в глазах его замерцали весёлые искорки.

— Да, да, ты и когда хмуришься — очень на него похожа, — подтвердил он, и Эль опустила глаза и покраснела. — Но и в улыбке… — тон Дерека стал мечтательным. — Знаешь, он редко улыбался, особенно с тех пор, как стал владыкой. Несчастливый всё же жребий… — вырвалась из него горечь по судьбе друга. — Думаю, — голос его наполнился надеждой, — ему теперь радостно, что его дочь улыбается куда как чаще.

Эль замерла, потрясённая.

Ей никогда, никогда не думалось, что отец мог бы хотеть того, чтобы она была счастлива.

Но то, что сказал Дерек…

— Он потому и отправил нас сюда, да? — требовательно перепросила она, глядя на Дерека пронзительно и хмуря брови.

Он невольно улыбнулся: теперь глаза её блестели тем волевым, сильным блеском, который он не раз видел в выражении Грэхарда, и её сходство с ним стало особенно очевидным.

— Да, солнышко, — подтвердил Дерек, нежно приглаживая ей волосы. — Он потому и отправил вас из Ньона, где ничего хорошего вас там не ждало, сюда.

Горло Эль перехватило рыданием, которое она сдержала.

Она поспешно отвернулась — слёзы покатились из глаз сами собой, и остановить их не было никаких сил.

Она в самом деле была счастлива здесь, в Анджелии. Она обрела здесь и семью, и дом, и детство — и она была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что в суровом патриархальном Ньоне, да ещё в качестве дочки владыки…

Отец, который казался ей всегда равнодушным, чужим и страшным, — этот отец, оказывается, подарил ей её настоящую жизнь!

Отправил её сюда, к своему другу, чтобы она — могла жить, по-настоящему жить, так, как ей никогда не удалось бы в мрачных стенах ньонской Цитадели!

Открытие это оказалось столь невероятным и глубоким, что удержать всхлипы и рыдания она всё же не смогла.

Поставив свечу перед иконой, Дерек обнял её, и она тут же вцепилась в него, не в силах совладать с мыслью, которая перевернула всю её жизнь.

Ей казалось, что всё это неважно — что отец страшный и чужой, что он просто вышвырнул их с сестрой из своей жизни, что они ничего для него не значат. Это был факт, данность, с которой она жила всегда и которую не замечала.

И только сейчас, в момент, когда она осознала, что отец её любил — так любил, что отослал, чтобы она смогла прожить более счастливую жизнь, чем при нём, — осознание это открыло ей, как глубока и отчаянна была её потребность в отцовской любви, как ей жадно и неистово хотелось знать, что она любима им, как ранило и мучило её его безразличие.

— Папа… папочка… — почти беззвучно прошептала она заветное слово, которое так не шло раньше к мрачной фигуре её отца!

Как же стыдно ей стало теперь за то, что она всегда говорила и демонстрировала, что он совсем ей чужой, и ей совсем, совсем нет до него дела!

И… как мучительно было осознавать, что всё это она поняла тогда, когда он уже умер, и когда ничего, ничего уже нельзя было исправить.

— Как же так… — потерянно и горько прошептала она.

Несмотря на юный возраст, она была человеком действия. Ей требовалось, осознав что-то, тут же и начать воплощать это в жизнь — но теперь…

Теперь уже поздно было что-то делать, ведь отец мёртв, и она даже не может ему сказать…

От боли и отчаяния перехватило дыхание. Ах, почему, почему она не поняла раньше? Хоть немного раньше! Хотя бы одно-единственное письмо, которое сказало бы ему, как она любит его!

Видимо, забывшись от боли, она пожаловалась на это вслух, потому что Дерек вдруг заговорил:

— Ну что ты, что ты. Конечно, я писал ему.

Она подняла на него удивлённые заплаканные глаза.

Он достал из кармана платок и подал ей.

— Он, конечно, не был мастером сентиментальных писем, — принялся объясняться Дерек, — поэтому переписка у нас была скорее односторонняя, — он улыбнулся, припоминая сухую лаконичную манеру друга, не умеющего выражать свои чувства словами, — но он всегда благодарил за новости о тебе. Ему было важно, — с глубокой убеждённостью заключил он.

Вытирая слёзы, Эль пыталась пережить и это потрясение тоже.

— И знаешь, Эль, — он наклонился к ней с лукавыми смешинками в глазах, — у тебя ведь в руках тот способ, которым ты могла бы его отблагодарить.

Её вопрошающий взгляд заглянул ему прямо в душу.

— Проживи свою лучшую жизнь, солнышко, — выпрямился он, весело блестя глазами, — такую, какую он не смог прожить сам — но сумел дать тебе.

Поражённая Эль тихо стояла и пыталась осознать эти слова.

В груди её, в самом сердце, тихо разгоралось маленькое светлое солнышко.

И из этого внутреннего света родилась глубокая и крепкая решимость: прожить такую жизнь, о которой мечтал для неё её отец.

…огонёк свечи тихо отражался в нарисованных глазах Спасителя, от чего на миг показалось, что Грэхард тоже был сейчас с ними. А может, он и в самом деле был теперь здесь? Ведь в Боге нет мёртвых.