Рождественский ангел

Ронни вышла из подъезда на улицу. От холодного воздуха защипало в носу, и она потерла его ладошкой. Так её учила бабушка Нэнси, когда была жива. Это было уже совсем давно, тогда они жили на Эрвинг-Авеню, в квартире, где было тепло и чисто. В те времена мать почти не пила, и к ним в гости часто заходил высокий темноглазый мужчина с бородой. Мать называла его Бобом и говорила Ронни, что это её отец. Она плохо помнила Боба внешне, но помнила, что он играл с ней и всегда приносил большую, ароматную, невероятно вкусную пиццу с грибами и сыром. Сейчас всё это в прошлом. Бабушка Нэнси умерла, они переехали в тесную и холодную квартирку в Аптауне, на Норт-Сайде, Боб больше не приходил, мать почти постоянно была пьяная, и Ронни уже не могла вспомнить запах пиццы. Мысль о пицце сейчас была особенно мучительной. Она ничего не ела с самого утра, а вчера вечером поужинала только половиной банки холодной запеченной фасоли из консервов и засохшим куском хлеба. Больше в доме ничего не было. Мать спала пьяная в соседней комнате, и мысли о голодной дочери её не тревожили. А сегодня к часу дня к ней пришел какой-то неприятный пожилой мужчина с волосатыми ноздрями, «новый хахаль», и мать выставила Ронни за дверь, велев ей идти «погулять» и не возвращаться домой до девяти вечера. И Ронни отлично знала, что даже если она вовсе не вернется сегодня домой, мать переживать не будет. Скорее всего, она этого просто не заметит, занятая своим «новым хахалем». Называть мужчин, которые иногда приходили в гости к матери, «хахалями» Ронни научилась у своей лучшей подруги Миры, которая была старше её на целый год и знала уже очень много всякого такого, что бывает между мужчинами и женщинами.

До Рождества осталось три дня. Но большой радости по этому поводу Ронни не испытывала. Она знала, что праздник, как обычно, пройдет мимо неё. Ни зеленой ёлки, ни нарядных сверкающих ёлочных украшений на ветках, ни разноцветных огоньков гирлянд на окнах, ни пузатого добродушного Санта-Клауса, ни толстых шерстяных носков, набитых сладостями, ни подарков, упакованных в глянцевую бумагу с пышными бантами, — ничего такого у неё не будет. Не будет ни пряничного домика в сахарной глазури, ни кружки горячего какао с тающим маршмэллоу, ни праздничной индейки на столе. Даже обычного полосатого леденца-трости ей, скорей всего, и то не видать. А если мать и получит какие-то лишние праздничные деньги на том гигантском складе, где она работала сортировщицей, она либо их пропьёт, либо отдаст в уплату долга за аренду и за отопление. Мать вечно орала, что эти гребаные счета такие, будто они не в дырявой халупе в Аптауне сидят, а живут прямо в Овальном кабинете и, заодно, обогревают жопы всем белым медведям на Аляске. На простодушный вопрос Ронни «Зачем нужно обогревать жопы белым медведям?» мать хмуро посоветовала ей «не умничать».

Но дело было даже не в том, что у Ронни не будет ёлки, сладостей и подарков, — на это ей было, как она сама считала, глубоко наплевать. Гораздо сильнее её беспокоило то, что на рождественские каникулы два её старых знакомца, холод и голод, станут ей совсем уж закадычными друзьями, не желающими расставаться с ней ни на минуту. Почти все дни каникул мать будет сидеть дома, а значит, ей, Ронни, соответственно, все больше придется проводить время на улице. Даже если в квартире не будет «хахалей», мать всё равно будет выпроваживать её из дома, потому что у неё болит голова, когда Ронни топает по полу, кричит и смотрит телевизор. И хотя ничего из этого Ронни обычно не делает, это всё равно скверно, когда дети целыми днями сидят дома — это вредно для здоровья, дети должны гулять на свежем воздухе, играть и веселиться, тем более на каникулах. Объяснять матери, что гулять и веселиться не очень-то получается, когда на улице около ноля по Фаренгейту, а с Мичигана дует ледяной «Ястреб», было бесполезно. И в преддверии каникул Ронни с тоской думала, как она будет шляться по промозглым стылым улицам в своём замызганном пуховичке, из которого повылезал весь синтепон, старых почерневших снизу от грязи джинсах и в дешевых кроссовках, подошвы которых давно лопнули, впитывая серую соленую жижу с тротуаров. Каникулы, как обычно, превратятся для неё в битву за то, чтобы не превратиться в ледяную статую на углу Уилсон-авеню.

Впрочем, Ронни не унывала и не считала холод своей главной проблемой.

Да, конечно, это очень здорово — сидеть дома у огромной чугунной батареи, покрашенной в несколько слоев облупившейся серебрянки, и, слушая, как она, словно некое странное животное, лязгает, урчит и шипит, когда в подвале включается газовый котел, читать книгу про китобоев, которую ей дал мистер Хендриксон с первого этажа. А если даже котел не работает и батарея холодная, то всегда можно пойти на кухню, включить на полную мощность газовую духовку, открыть дверцу и сидеть в теплом сонном мареве, завороженно глядя на волшебные синие язычки пламени и мечтая о чем попало. Но даже если тебя отправили на улицу, найти управу на холод обычно всегда возможно. Во-первых, ты никогда не забываешь надеть две пары носков и вставить в кроссовки стельки, вырезанные из толстого гофрокартона от упаковочных коробок «Амазона». Во-вторых, этому её научила бабушка Нэнси, ты можешь обмотать ноги пластиковыми пакетами поверх носков, прежде чем обуться, и тогда твои пальцы останутся сухими даже в самой дырявой обуви. Правда, тогда при ходьбе ты будешь смешно шуршать этими пакетами в кроссовках, и, возможно, ты будешь этого стесняться. Ну а, в-третьих, в огромном городе всегда полно мест, куда ты можешь зайти и погреться и откуда тебя не выгонят, даже если ты не выглядишь как дочь испанской королевы.

Можно зайти в «Данкин Донатс», где всегда пахнет горячим кофе, сладкой глазурью и жареным тестом, и долго стоять у стойки с салфетками, пока бариста не попросит тебя что-нибудь купить или уйти. Можно заглянуть в публичную библиотеку. Это настоящий рай на земле. Там всегда тепло, есть бесплатный интернет, книги, полки с комиксами, и никто никогда тебя не выгонит, если ты ведешь себя тихо. Еще есть залы ожидания в госпиталях: туда легко войти, там всегда много людей, можно сесть в мягкое кресло в углу и спокойно сидеть, делая вид, что кого-то ждешь. Скорей всего, никто не обратит на тебя внимания. Всегда под боком круглосуточные аптеки и магазины: там можно долго бродить между рядами с шампунями и зубными щетками, делая вид, что выбираешь. А еще можно пойти в прачечные самообслуживания. Там сильно пахнет порошком, Ронни нравился этот запах, в нём было что-то ужасно домашнее и уютное. И там очень жарко от сушильных машин. Так жарко, что через полчаса тебе самой захочется на улицу. Ну или, наконец, просто сесть в вагон «L-поезда» Красной линии и кататься кругами по городу. Главное — незаметно проскочить через турникет за каким-нибудь толстяком или прошмыгнуть через аварийную дверь, когда кто-то воспользуется ею. А иногда достаточно просто попросить какого-нибудь доброго взрослого, и он приложит для тебя свою безлимитную карту, видя, что ты замерз и хочешь уехать. Внутри вагона тепло, хотя иногда и неприятно пахнет. Садишься в самом конце, прижимаешься лбом к холодному стеклу и смотришь, как улетают назад ржавые стальные конструкции эстакады и проносятся мимо серые стены безликих зданий и бетонных заборов, кое-где изукрашенных граффити. Так ездить можно часами, если только патрульный офицер на одной из станций не заподозрит неладное и не выставит тебя обратно на мороз.

Огромный город всегда готов был щедро поделиться своим теплом, если ты знаешь, где его искать. Так что Ронни разумно полагала, что её главной проблемой на предстоящих каникулах, как обычно, будет голод. И с ним совладать в сто крат сложнее, чем с низкой температурой и пронизывающим ветром. Она уже по опыту знала, что надежного источника бесплатной еды для такой, как она, в городе практически не найти. И здесь почти всегда всё зависит от удачи. Именно поэтому ей было так грустно в школе в последний день перед каникулами.

Вообще Ронни не любила школу. «Государственная начальная школа имени Джона Рэбшона» (John Rabshon Elementary School) представляла из себя большое массивное здание из красного кирпича, с решетками на окнах первого этажа и окруженное высоким забором из сетки-рабицы. При виде неё Ронни всегда почему-то вспоминала жуткий Сайлент-Хилл из одноименного фильма. Внутри — тусклое освещение, старые коридоры, скрипучие полы, почерневший треснувший линолеум и запах хлорки, разогретого жира из столовой и чего-то кислого, застоявшегося. В окна был вставлен небьющийся матовый плексиглас, который со временем поцарапался и пожелтел. Из-за этого всегда казалось, что на улице сумерки, даже если светило солнце.

В школе было очень шумно, тесно и много грубости и несправедливости. Среди учеников верховодили самые сильные и наглые, издеваясь над теми, кто не умел или боялся отбиваться. Уставшие, перегруженные, равнодушные учителя ни на что не обращали внимания. Правда, к самой Ронни особенно никто не цеплялся. Взять с неё было нечего, карманных денег ей почти не давали, планшета или мобильного у неё не было, да и вообще ничего такого, что могло бы заинтересовать местных задир и хулиганов. Кроме того, она почти всегда была в компании с Мирой, чья старшая сестра гуляла с парнем, который, как все знали, состоит в безбашенной банде «Мрачные Жнецы» (Grim Reapers). «Жнецы» контролировали местные кварталы, занимались торговлей наркотиками на перекрестках, угонами машин, рэкетом, «охраной» и очень жестоко карали за любое неуважение к ним или к их району. Так что саму Миру никто никогда не трогал. Ну а заодно и её лучшую подругу.

Но школу Ронни всё равно не любила. Всё школьное окружение, и сами стены, и сами люди вызывали у неё либо тоску и уныние, либо тревогу и страх. Это начиналось с самого утра, когда она стояла в очереди у металлоискателя на входе в школу и затем подходила к рамке, где сонный охранник проверял её тощий обтрепанный рюкзачок. Рамка противно пищала на её дешевые молнии, и охранник с неприязнью глядел на Ронни, словно она злостная преступница-рецидивистка. Это унижение было первым уроком каждого школьного дня. А дальше её ждут сумрачные коридоры, заполненные гудением, ором и толкотней; мутные пожелтевшие пластиковые окна, из которых вид такой, словно школа на Венере; раздражающий скрип мела по доске, от которого сводило зубы; противный гул люминесцентных ламп, похожий на рой пчёл; жесткие пластиковые стулья, на которых немеет спина; а главное — тотальное всеобщее равнодушие всех ко всем. Ронни вообще не понимала, зачем и для кого всё это нужно. Что хорошего в том, когда в одно мрачное место сгоняют толпу детей, которых с души воротит и от всего этого места, и друг от друга, и какие-то хмурые надломленные взрослые люди с серыми лицами и стеклянными глазами монотонно бубнят что-то, что не интересно ни им самим, ни этим детям.

Однако, тем не менее, у школы всё же было одно огромное неоспоримое преимущество, которое перевешивало если не все, то почти все её недостатки. В школе бесплатно кормили. Еда была очень простой и такой же унылой, как и само помещение: размороженная пицца, которая на вкус напоминала мокрый картон, дешевые липкие оранжевые макароны с сыром, обязательная коробочка молока, иногда какие-то фрукты, сморщенное холодное яблоко или подгнивший мандарин или апельсин. Но для Ронни эта еда была спасением, позволяя ей чувствовать себя вполне сытой до самого вечера. Именно поэтому ей было так грустно в последний день перед каникулами. И, съев до последней крошки свой обед, она еще долго облизывала пластиковую вилку, с унынием размышляя о том, что следующая «гарантированная» порция еды появится в её жизни только через две недели. И что отныне собственное пропитание становится исключительно вопросом её личной инициативы и смекалки. Ну и, конечно, везения.

Несмотря на все свои грустные предчувствия того, что её ждет в предстоящие дни, в её душе все равно никогда не угасал слабый огонёк надежды на какое-то рождественское чудо, на частицу того доброго волшебства, которым, как ей казалось, проникнут весь этот город накануне великого праздника. А ещё бабушка Нэнси ей рассказывала, что в это волшебное время на землю приходят особые ангелы, рождественские ангелы. Они выглядят как самые обычные люди, может, даже как совсем бедные и незаметные. Ангелы ходят по улицам и совершают маленькие чудеса для хороших людей. Но людей очень много на земле, а ангелов мало, и время для их волшебства ограниченно, поэтому, конечно, не все люди встречают такого ангела. «Но ты, Ронни, никогда не должна забывать, что на Рождество ангелы всегда где-то рядом, и очень даже возможно, что ты встретишься с ним, и он совершит для тебя какое-то маленькое чудо. Не забудешь, милая?» И Ронни, хоть и уже не особенно сильно надеялась на такую встречу, но всё же, как и обещала бабушке, не забывала о том, что она возможна.