Рождественское чудо

Зима, торжественно величавая, восставала над надеждами и чаяниями забытых в сельской глуши людей. Рождество пробуждало в душах затерянных посреди кровавого зарева мироздания проблески утреннего солнца. Словно капели, звенели где-то в глубине человеческого естества струны добра и радости, на которых играл Своей невидимой дланью сам воскресший Спаситель. Война уже не казалась неизбежностью и томящей безысходностью, вселяя веру в боевой дух русского народа. Процессия, показавшаяся из расположенной неподалеку лесной опушки, медленно подвигалась вперед. Замершая в немом благоговейном молчании деревенька пришла во все более возрастающее движение. Люди, сначала опасливо смотревшие в окна своих покосившихся от времени домов, постепенно выходили на улицу. Несколько человек шли спереди, возглавляя понурую процессию грязных и оборванных людей, еле перебиравших ногами и старавшихся не смотреть по сторонам. Несколько человек подталкивали их сзади прикладами винтовок, отчего один из пленных упал навзничь в истоптанную серую массу, и, силясь подняться, разводил в стороны голыми руками, черпая пригоршнями снег и словно на мгновения забывшись в неровном болезненном сне. Процессия замедлилась. «Вставай, я тебе говорю», - с этими словами один из солдат легонько ткнул еще раз упавшего прикладом. Два человека из шедших впереди него с неимоверным усилием подняли своего товарища по несчастью, что-то бормоча на родном для них и ненавистном для сельчан языке. Это были немецкие пленные солдаты, шедшие в неизвестность, но вместе с тем еще державшиеся за свои жизни. Отряд продолжал свой тернистый путь в обозримые дали. Несколько человек упали в вытоптанную колею и так и остались лежать, уже никогда не поднявшись с чуждой для них земли. Оставшийся немногочисленный отряд, сопровождаемый окриками солдат и ударами прикладов, вошел в деревню. «Смотрите, да это ж фашистов ведут!» Крикнула дородная женщина, стоявшая у первого дома. «Что же это, братцы, довоевались?» Приосанился стоящий рядом дед, выпятив грудь и энергично грозя пленным сжатой в кулак рукой. «У меня сын таких, как вы, будет бить, покуда совсем не кончитесь!» «Мы свою землю не отдадим!» Кричала молодая женщина, схватившая снежный комок и запустив его в толпу. Платок слетел с ее головы, волосы растрепались ветром, а раскрасневшееся лицо пылало гневом и ненавистью. «У меня муж на фронте погиб, а детей я одна поднимаю. И все из-за вас, иродов проклятых!» Гул людских голосов все нарастал, подобно переполненному улею на пчельнике, с каждым вливавшимся в толпу сельчан новым ручейком возмущенных криков. Вот сбежались деревенские мальчишки. Крича и улюлюкая, они на бегу хватали неровные комья снега и запускали их в пленных, даже не пытавшихся увернуться от снежного возмездия за несбывшиеся арийские надежды. Еще с месяц назад сами бывшие палачами и в упор расстреливавшие беззащитных людей, ныне они стояли перед разъяренной толпой, жаждавшей смести их со своего пути, и лишь тесно жались друг к другу. Светлый и белоснежный зимний день словно предвещал скорую радость и ликование от желанной победы. «Раз этих ведут, значит, убёг фриц. Поделом вражине», - кто-то произносил, сжимая кулаки и зубы в бессильной злобе. И таких среди сельчан было большинство. У кого-то на фронте воевали мужья, братья или сыновья. Кто-то уже был замучен в плену или угнан в концлагеря. Сын Марии ушел на фронт добровольцем. И она все ждала его каждый день, согревая душу своей материнской молитвой. У бабы Фроси безвременно канули в вечность все трое сыновей. Нюра похоронила умершего от лихорадки годовалого сына. Вслед за ним умерла и дочь. Есть было практически нечего. Старики еще держались, поддерживаемые сельчанами. Но смерть еще недавно нависала над ними свинцовыми тучами, как пару дней назад, когда дворы заметало рвущейся на волю метелью, а погруженные в застывшую темноту избы походили на бесформенные куски кромешной ночи, разорванной порывами ветра.

Один немецкий солдат стоял и задумчиво смотрел в ясное январское небо. Он не жался к своим товарищам, не сжимался внутренне от страха и неизвестности, но взгляд его был наполнен неподдельной болью. Кто ж знает, какие мысли проносились в его голове, но внезапно он протянул руку к бушующей толпе и на ломанном русском произнес: «Млеко, яйки подавите...» Хотя, скорее просто прошептал, ибо обессилевшие от голода и ходьбы пленные с трудом могли выговорить и несколько слов, скованные пронизывающим их насквозь январским морозом. Он сунул руку в карман и достал оттуда какую-то самодельную свистульку. Держа ее на ладони, он протягивал игрушку то снующим неподалеку мальчишкам, то обращал к стоявшей поодали толпе. «Млеко, яйки», - еще раз произнес пленный. Один мальчишка помладше подошел было из любопытства поближе, но его отдернула прочь подбежавшая мать. «Совести у вас нет, окаянные!» Крикнула женщина. «Мы тут с голоду погибаем, а вам еще и хлеба подавай!» «Дети наши снег жуют от голода, а вам и жизни мало!» Вторила ей соседка. Пленный опустил руку. Свистулька печально упала и растворилась в снегу. «Уведите их, братцы. Не рвите душу, родненькие». Толпа снова заволновалась. «Пойдем, фриц, чего застыл», - солдат начал подталкивать пленных вперед. Еле перебирая ногами, бесформенная людская масса двинулась вперед, осеняемая крестным знамением стоявшей у края дороги старушки. Спрятав руки за спиной, она уже прятала в них маленький кусочек засохшей хлебной корочки. Есть было нечего, и эту единственную корочку она прятала под подушкой, обретая в этом кусочке надежды и силы жить дальше. «Милая Анечка», как ее прозвали в деревне, чувствовала, как силы уходят день ото дня, и мертвенная бледность уже не сходила с ее лица. Но она знала, что как станет худо, эта корочка даст ей немного сил. «Пережить бы это Рождество, а там уж как Бог даст», - повторяла она про себя. Сын ее, Ванюшка, был единственной в жизни отрадой. Он ушел на фронт еще в первые дни войны. И служит сейчас где-то, родненький. Анечка верила, что он жив. Она просто знала это. И денно и нощно молясь пред лучиною, не плакала, но лишь просила Бога дать ей увидеть ее сыночка живым. Ведь Он слышит ее, и не оставит. Вот и в утешение дал ей эту корочку хлеба, которую она хранила уже несколько месяцев. «Если будет воля Божия, то и всё в мире управится», - любила повторять она заглядывающим к ней в гости женщинам, делившимся своими горестями. Да и немудрено, ведь радость нынче нечасто посещала их семьи. Войны же несут откровения совестью. Самые потаенные уголки души открываются навстречу ей. И либо находят свое утешение, либо же обличаются, что страшнее всякой неволи. Иной раз та или иная живая душа, захлебываясь в рыданиях, лишь повторяла: «Только скажи, как же дальше жить?» Анечку уважали за ее кроткий нрав и стяжаемую за годы мудрость. «Просто верь, и всё управится», - обычно отвечала она. И обнимала страдалицу, точно родную дочь, которой у нее никогда и не было.

Старушка медленно шагнула навстречу пленным. В глазах вновь потемнело, по щекам впервые за долгое время текли слезы, отраженные в возникшей невидимой радостью мысли. Сделав шаг к опустившему голову пленному, она протянула ему свою корочку, тихо промолвив: «Держи, я отдам». Немец непонимающе смотрел на нее. Казалось, он сам не верил, что кто-то делится с ним пусть и маленьким, но кусочком хлеба. «Держи, держи. Она тебе поможет». Ведь перед нею был живой. Живой человек. Как и ее Ванюшка, как и сам Господь, пришедший в мир когда-то. Ведь и он – тоже чей-то сын. Наверное, и его сейчас ждет дома мать. Пусть и заблудший, но ведь Человек. Анечка улыбалась пленному, словно видя в нем отражение своего сына. Так уж ее воспитали, и сама она старалась воспитывать Ванечку в верности слову и заветам. Пулей не сломленный, он обязательно вернется, постучит в покосившуюся дверь, а потом войдет, стряхивая снег на пол и оглядываясь вокруг. И скажет: «Ну и заживем мы теперь, мама». Ведь война все равно закончится. И правда будет за нами, ведь в ней вся сила. И Господь силен в правде, она это знала.

Пленный осторожно протянул руку и бережно, застывшими от холода руками взял корочку, словно в ней была вся его жизнь. Да она и была в ней, ибо обессилевшие и павшие товарищи по несчастью уже лежали поодали, припорошенные мерно падавшим снегом. Вот и не поднимутся они уже никогда, навсегда оставшись на чужбине, которую променяли на возвышенные слова и идеи. Жизнь утекала сквозь пальцы, подобно рассыпавшемуся в руках снегу на мириады белоснежных осколков чего-то близкого, но и вместе с тем такого далекого и растворившегося в полузабытьи.

Внезапно вокруг воцарилась тишина. Еще недавно кипящая негодованием толпа словно схлынула и отступила еще дальше, с удивлением глядя на сутулую старческую фигурку, медленно повернувшуюся и несмело шагавшую к своему домишке. Дети уже не бегали кругами вокруг пленных, а жались к своим матерям, которые, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрели вслед Анечке. Один старик протянул «Эээххх, родная душа», и смахнул выступившую украдкой слезу. Какая-то женщина зарыдала и со словами «Мир Божий тебе» принялась крестить вслед старушке. Пленный же медленно поднес малый сухарик к лицу и осторожно вдохнул уже позабытый запах хлеба. Он стоял так, и плакал, словно в далеком детстве. Уже не боясь окружающих и не стыдясь своих слез. Коснувшись корочки губами, он вздохнул и положил ее в карман. Анечка же медленно опустилась на стул у окна и в разрисованное морозным узором окно смотрела на улицу невидящим взглядом. Сегодня было Рождество. И все, медленно расходившиеся по своим домам, думали о чем-то своем. Улица медленно пустела. Лучины давно уже догорели, но в сердцах людей сегодня затеплилось нечто большее, чем просто огонек надежды. Они верили, и эта вера крепла в них. Ведь если Анечка так сказала, значит, всё будет хорошо. «Она не соврет», - обычно говорили себе утешенные ею женщины. И сегодня каждый ощущал истинное значение Рождества и веры в чудо. Даже смущенные немцы, до конца не понимавшие жертвенность одной бедной старушки, перевернувшей весь мир в глазах односельчан.

«Ну, вы это, ступайте уже», - повторил солдат. «Нечего народ смущать». Пленные неровным строем двинулись дальше. Наступившее молчание нарушало лишь их прерывистое дыхание да судорожные попытки согреть заиндевевшие руки своим дыханием. Путь их будет нелегким, и дойдут ли они – никто не знал. Война же закончится, и победа близко. Никто не знал, когда наступит заветный час, но все понимали, что нужно обязательно дожить до него. И Анечка, сидя у окна, всё с надеждой смотрела на улицу, ожидая увидеть вдали широкоплечую фигуру Ванюшки. И пусть под подушкой не будет заветного сухарика, утешающего ее в минуты мучительных сомнений, отгоняемых шепотом молитвы. Главное, что наступило это Рождество, новое Рождество ее жизни. Значит, и сына она дождется. Ведь если верить, то и всё управится.