Роковой приворот

Серые глаза с длинными темными ресницами, пепельные волнистые волосы, четко очерченные губы, ладная спортивная фигура. Пашка был очень хорош собой. Да что там – откровенно красив. Об этом ему говорили с самого детства. Сначала нянечки в детском саду, называя «куколкой», потом руководитель школьного хора, который ставил Пашку в первый ряд и часто назначал солистом, хотя были и более голосистые ребята. А уж потом, когда настала пора первых влюбленностей, и вовсе началось что-то невообразимое. Старшеклассницы откровенно стоили ему глазки, подкидывали записки в школьный рюкзак, а наиболее смелые предлагали «гулять» вместе. Не раз и не два Пашка замечал свое имя и фамилию, написанную красным маркером на школьной стене или подоконнике и обведенную сердечком. Учителя ругались, а он только пожимал плечами – я-то причем?

Пашка вовсе не ценил свои внешние данные, никак не используя их для своей выгоды. Наоборот, он, как будто, стыдился быть «куколкой», хотел добиться всего своими силами, а не просто благодаря внешности, «за красивые глаза».

Учился он не так, чтобы блестяще, перебиваясь с «тройки» на «четверку» и уже знал, что после девятого класса пойдет в колледж. Высшее образование не для него. Зато много времени Пашка проводил в местном ДК, где один из педагогов организовал рок-группу и взял туда Пашку гитаристом. Парень носил черную кожаную куртку, проколол ухо, сделал ассиметричную стрижку. Он очень старался уйти от «кукольного» образа, но в итоге приобрел в школе еще большую популярность. Музыкант! Бунтарь! Девчонки буквально не давали ему прохода.

Увлекался Пашка и единоборствами: каратэ, армейский рукопашный бой, крутил нунчаки и мечтал научиться управляться с двуручным мечом, активно подыскивая подходящую секцию. Еще он изучал птиц и, как современный парень, обожал компьютерные игры. А вот вредных привычек за ним не водилось. Вообще. Многие одноклассники, едва окончив начальную школу, пробовали курить, искали возможность попробовать алкоголь. Пашке это было неинтересно. Ему пытались объяснить, что это «круто» и даже взять на «слабО». Бесполезно.

─ Я спортсмен и музыкант, ─ спокойно объяснял он. ─ Я не собираюсь пропивать и прокуривать ни голос, ни здоровье. А если у кого-то есть ко мне вопросы… - И он выразительно сжимал кулак и напрягал рельефный бицепс.

Вопросы почему-то сразу отпадали что в школе, что, уже потом, в колледже, куда он успешно поступил.

Вот таким замечательным и положительным парнем был Пашка. Казалось бы, его мама, Анна Викторовна, должна была быть счастлива, а она тревожилась и переживала. Переживала с самого его детства.

Ее буквально передергивало от слова «куколка», словно ее сына хотят превратить в бездушную игрушку, которую можно взять, покатать в колясочке, покормить из игрушечной тарелки и… усадить в уголок, когда игра надоест. Им любовались, как редкой, дорогой вещью. Может, они что-то чувствовали? Мальчик был красив, умен, но практически не умел проявлять сильные эмоции. Тихий, спокойный и какой-то… как будто он находился под каким-то стеклянным колпаком, не позволяющим выплеснуть эмоции в реальный мир.

Ей казалось, что его увлечения единоборствами и вызывающий внешний вид были не бунтом, а попыткой создать себе щит или броню, которую он надевал на свою хрустальную – или ледяную? - сущность. Но броня не помогала. Девчонки в школе сходили по нему с ума еще сильнее, чувствуя в этом контрасте ─ ангельская внешность и демонические атрибуты ─ какую-то непереносимую остроту и загадочность.

Да, Анна Викторовна тревожилась, потому что видела главное. Никакая это не загадочность. И не каприз избалованного вниманием парня. Это неспособность не только влюбиться, но даже на секунду вспыхнуть, заинтересоваться. Нет, конечно, с девочками он общался. И на гитаре для них играл, и песни пел, и танцевал на школьных дискотеках, и в кино ходил. Но на этом – всё. Он никого среди них не выделял. Абсолютно равнодушно перечислял их имена, словно таблицу умножения заучивал. Или названия химических элементов.

─ Кто тебе нравится? ─ спрашивала мама.

─ Таня. Она стихи пишет. И Маруся – она тоже каратэ занимается. И Надя. А еще Варя и Валя - они близняшки, такие прикольные, - в его голосе не звучало ничего, кроме перечисления фактов.

─ Сынок, но ведь все - значит, что никто, ─ пыталась объяснить мама, а Ромка не видел логики.

─ Да почему? Я же говорю – они все классные. С ними интересно общаться.

В этот момент Анна Викторовна с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла: с ее мальчиком было что-то не так. Что-то фундаментальное. Он был прекрасным сосудом, но сосудом ─ пустым. И она до ужаса боялась того дня, когда появится кто-то или что-то, желающее эту пустоту заполнить.

Прошел еще год, и Анна Викторовна увидела, как изменился ее мальчик. Ей казалось, что тает тот ледяной панцирь, который скрывал Пашку от мира. Куда делся этот пустой взгляд, в котором всегда было лишь вежливое равнодушие? Этот равнодушный тон? Это отрешенное выражение лица?

Пашка по полчаса крутился перед выходом из дома, запинаясь, спрашивал у мамы, подходит ли эта футболка к этим джинсам и не стоит ли ему купить пиджак, чтобы выглядеть «солиднее». Он вспыхивал, как маков цвет, когда на телефон приходило сообщение, чаще, чем в зал, стал ходить на подработку после занятий и, отводя глаза, сообщал маме, что сегодня идет в кино… с друзьями. Или на концерт – с ними же. А так как концерт закончится поздно, он у однокурсника и заночует. Врал он ужасно. Неправдоподобно и неумело, но Анна Викторовна делала вид, что верит и не задавала лишних вопросов.

Анна Викторовна не знала, радоваться ей и пугаться. В том, что ее сын впервые в жизни влюбился, сомнений не было никаких. С ним все хорошо. Просто отлично! Просто он встретил ее, ту девушку, которая растопила его ледяное сердце. А вот что это за девушка… Она понимала, что если что-то способно было разбудить спящую душу, то это «что-то» должно было обладать невероятной, почти магической силой. И сила эта могла быть как светлой, так и… иной.

Город, где они жили, был не слишком маленьким, но и не мегаполисом. Встретить кого-то знакомого или знакомого знакомого можно было с большой долей вероятности. И Анна Викторовна, в один прекрасный день отправившись на местный рынок, встретила там свою бывшую одноклассницу, Аделину Николаевну, которая сейчас преподавала в колледже, вела английский у группы, где учился Пашка.

─ Пашку твоего просто не узнать! ─ улыбнулась она после обмена приветствиями. ─ Как с Леночкой стал встречаться – совсем другим парнем стал! Как будто… Душа у него распахнулась. Он буквально светится изнутри…

─ Леночку?.. ─ услышала главное для себя Анна Викторовна.

Леночка. Имя прозвучало как колокольчик, чистый и звенящий. Анна Викторовна ухватилась за него.

─ Только не говори, что он тебя с ней еще не познакомил!.. Девочке всего семнадцать, а какая умничка… На курс младше Пашки учится. Старательная, скромная, никогда не откажется от общественной нагрузки. Да и внешне очень красивая. Такая, знаешь… Как будто барышня девятнадцатого века. Такая Татьяна Ларина, только блондиночка. Ну, не буду сплетничать! Пашка сам вас познакомит, я уверена. Просто повод ищет. А девочка хорошая, хорошая. Не обижай ее!

Надо же, как интересно описала ее Аделина… «Барышня-крестьянка», «гений чистой красоты»… Звучит как сказка.

Одноклассница как в воду глядела. Через несколько дней Пашка сообщил маме, что в этом году праздник 23 Февраля они будут отмечать не вдвоем. У них будет гость. И покраснел. Мама сделала вид, что не поняла и вообще ни о чем не знает и спросила, где он хочет отмечать – дома или в кафе?

─ Можно, дома? ─ он отвел глаза. ─ Просто… Очень хочется твоего лимонного пирога. Испечешь?

─ Конечно!

Ей и самой хотелось увидеть ту, что совершила это чудо в привычной, безопасной домашней обстановке. И ради этого она готова была не вылезать из кухни сутки, а не только испечь свой фирменный пирог.

В праздничный день Пашка сильно нервничал. Почти час не вылезал из душа, еще столько же времени укладывал волосы, отвлекая маму вопросами, как ему лучше уложить челку. Он метался по квартире, не в силах усидеть на месте, ронял вещи, чуть не сел мимо стула. И куда делась его привычная ленивая грация? ..

─ Ма, тебе помочь? ─ совершенно не зная, чем заняться, Пашка пришел на кухню.

Здесь за пять минут он умудрился порезать палец, рассыпать муку и разбить чашку.

─ Уйди от греха! ─ выгнала его Анна Викторовна, прекрасно понимая, что с ним творится, ─ Иди… видосики посмотри, что ли.

Она и сама переживала.

Точно в назначенное время раздался сначала звонок в домофон, а потом в дверь. На пороге стояло совершенно неземное создание: в короткой светлой шубке, голубой шапочке, с длинной косой и полными слез огромными глазами – от смущения и страха. Да, это, и правда, было существо из другого, более совершенного мира. Анна Викторовна в один момент оценила обстановку и, даже опередив сына, протянула девушке руки для объятий:

─ Здравствуй, Леночка! Проходи скорее, что ты как не родная?

В ее объятиях девочка на мгновение замерла, а потом обмякла, и ее страх, казалось, чуть-чуть отступил. Да, только такая ─ чистая, хрупкая, словно сошедшая со страниц старинного романа, ─ могла достучаться до ее заколдованного мальчика. Только такая светлая душа могла растопить лед в его собственном сердце.

Пашка окончил колледж, с изумлением разглядывая свой диплом. Сплошные четверки и пятерки. Он сам не понимал, как это вышло. Казалось, будто какая-то пелена спала с его глаз, и знания, которые раньше были просто набором звуков, сложились в ясную, стройную картину. С такими оценками можно было бы и в институт податься, о чем ему тут же намекнули и преподаватели, и мама.

Но сначала ─ армия.

Мысль о службе не вызывала в нем ни страха, ни отторжения. Для него это было такой же неотъемлемой частью пути настоящего мужчины, как каратэ или музыка. Он не понимал тех, кто искал способы «откосить». Прятаться? Обманывать? Нет, это было не для него. Его тело, всегда такое послушное и сильное, было готово к испытаниям.

Единственное, что заставляло его сердце сжиматься тугим, болезненным узлом, ─ это разлука с Леночкой.

Он стоял на призывном пункте, чувствуя ее холодные тонкие пальцы, сжавшие его ладонь. Вокруг царила суета, матери с красными от слез глазами, гордые отцы, гул голосов. А они были словно отделены ото всех невидимой стеной.

─ Ты видишь, я не плачу, ─ шептала она, поднимая на него свои огромные, сияющие глаза. В них действительно не было слез, только какая-то недетская, твердая решимость. ─ Я знаю, что все будет хорошо. Год пролетит очень быстро!

Он молча кивал, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать.

─ Нет, Паш, все очень удачно складывается, ─ продолжала она, и в ее голосе зазвучали странные, почти провидческие нотки. ─ Ты вернешься, а мне как раз восемнадцать исполнится. И колледж я уже окончу.

Он нашел в себе силы улыбнуться, сжал ее холодные пальцы.
─ И мы сразу распишемся!

Леночка лишь удивленно подняла брови, словно он сказал нечто само собой разумеющееся.
─ Конечно. А что, может быть как-то по-другому?

В этот момент прозвучала команда, и их защитная стена рухнула. Он еще раз сжал в объятиях Леночку, потом маму, и его поглотила толпа таких же, как он, ребят-призывников. Последнее, что он увидел, прежде чем дверь автобуса захлопнулась, ─ худеньку фигурку Леночки. Она приподнималась на цыпочки и махала ему рукой. Она все так же не плакала. Она улыбалась. Светлая, печальная, прощальная улыбка. Прощание с надеждой на новую встречу.

Анна Викторовна, стоявшая поодаль, наблюдала за прощанием сына с девушкой. И почему-то почувствовал ледяную руку, сжавшую ее сердце. Все было слишком идеально. Слишком правильно. Слишком похоже на красивую сказку, которая вот-вот должна перелистнуть страницу ─ и никто не мог гарантировать, что следующая будет такой же светлой.

Год пролетит быстро. Но что он принесет с собой?..

Год, и правда, пролетел, как один долгий, насыщенный день. Служилось Пашке на удивление легко. Его тело, привыкшее к дисциплине единоборств, безропотно подчинялось армейскому распорядку. Он был силен, вынослив, собран. Он легко нашел общий язык с сослуживцами, его ценили командиры — он был тем солдатом, на которого можно положиться. Грамоты и кубки за спортивные достижения лишь подтверждали это.

В редкие минуты увольнений или коротких звонков домой со старенького кнопочного телефона его голос звучал бодро. Он рассказывал о соревнованиях, о песнях, которые они разучивали для концерта. Голос Лены в трубке был таким же чистым и ясным, как всегда.

─ Все хорошо, Паш, ─ говорила она неизменно. ─ Мы ждем тебя. Скучаем.

Мама и Лена приезжали на принятие присяги. Он видел их в толпе ─ две самые родные женщины, сияющие от гордости за него. Лена в том самом светлом платье, что делало ее похожей барышню позапрошлого века. Он ловил ее взгляд и видел в нем ту самую, знакомую бездну преданности. Все было идеально. Оснований для тревог или беспокойства никаких не было.

Но почему-то последние недели, а затем и дни, он отсчитывал с лихорадочным, почти болезненным нетерпением. Внутри него поселилось странное, гнетущее чувство ─ ощущение, что он куда-то опаздывает. Что нужно бежать, мчаться, что каждая секунда промедления отнимает у него что-то бесценное. Это было иррационально, необъяснимо.

«Глупости! ─ отмахивался он от навязчивых мыслей, с силой вжимая зубную щетку в раковину. ─ Я просто соскучился! Просто хочу поскорее их обнять. И начать готовиться к свадьбе». Но тревога не уходила. Она была похожа на далекий, неслышный гул, который ощущается не ушами, а всем существом.

В последнюю ночь, ночь перед отъездом домой, ему приснился сон.

Они с Леночкой шли по светлому сосновому лесу. Воздух был густым и теплым, пах хвоей и медом. Солнечные лучи пробивались сквозь кружева ветвей, и все вокруг было пронизано золотым, мирным светом. Пели птицы. Он наклонился к краю тропинки, чтобы сорвать для нее спелую ягоду земляники — алую, ароматную, идеальной формы.

А когда выпрямился, леденящий ужас сковал его тело.

Леночка была далеко впереди. Очень далеко. И она не шла, а стояла неподвижно, как статуя. Он бросился к ней, закричал ее имя, но расстояние между ними не сокращалось, будто он бежал по беговой дорожке, которая едет в обратную сторону.

И тогда, несмотря на то, что девушка была далеко, он разглядел детали.

Вместо светлого сарафана на ней почему-то было длинное, до пят, черное платье. На голову было накинуто черное кружево, как у вдовы. Ее лицо было бледным, а по щекам текли слезы.

─ Я плачу, Пашка… ─ донесся до него ее шепот, холодный, как зимний ветер. ─ Смотри, теперь я плачу…

Он смотрел на нее, не в силах пошевелиться, и чувствовал во рту сладковато-горький привкус. Он посмотрел вниз и увидел, что в его руке не земляника, а полная тарелка спелой, крупной, сочной бузины.

─ Не ешь эти ягоды! ─ закричала Лена уже не шепотом, а каким-то пронзительным, разрывающим душу голосом.

Он моргнул, и на ее месте возникло темное, размытое пятно, без формы и лица, но бесконечно злое и скорбное.

— Пааа-дъем!

Голос дежурного по роте прорвался в кошмар, как луч света в темную комнату. Пашка резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, тело было покрыто липким холодным потом.

Он глубоко вздохнул, пытаясь уловить обрывки сна, но они таяли, как дым. Осталось лишь смутное чувство ужаса и горький привкус во рту. Он списал все на предотъездное волнение, резко встряхнул головой и потянулся за вещами. Скоро домой. Скоро Лена. Скоро новая жизнь.

Кошмар остался позади, на смятой простыне. Но его тень, невидимая и тяжелая, уже легла на путь, ведущий домой.

…Радость встречи была оглушительной, яркой, как вспышка. Они стояли, обнявшись, на перроне, не в силах разомкнуть руки, смеясь и плача одновременно. Он дышал ее запахом свежести и чего-то цветочного. Он был дома. Все страхи и тревоги последних дней растворились в ее улыбке.

И тогда она произнесла это. Голос Леночки дрогнул, и сияние в глазах померкло, сменившись глубокой, взрослой печалью.
─ Паш… У меня… горе. Скоро… скоропостижно скончалась бабушка. Мамина мама. В Краснодарском крае.

Мир вокруг Пашки на секунду замер. Шум вокзала, гудки поездов, смех ─ все стихло. И в этой внезапной тишине он с жуткой ясностью вспомнил свой сон. Черное платье. Слезы. Неестественная даль, разделившая их.

─ Паш, ты же понимаешь, что я должна ехать? ─ она заглядывала ему в глаза, ища поддержки, словно боялась, что он посчитает это предательством их встречи. ─ Баба Поля растила меня до трех лет. Я ее единственная внучка. Да и мама… Я не могу ее отпустить одну. Она… очень тяжело перенесла это…

Его сердце, сжавшееся от первого удара боли за нее, неожиданно… облегченно дрогнуло. В голове сама собой сложилась простая, понятная, железная логика.

Так вот о чем был тот сон!

Мысль пронеслась яркой и успокаивающей вспышкой. Он с некоторым стыдом поймал себя на чувстве огромного облегчения. Это не было что-то неизвестное, зловещее, мистическое. Это было объяснимо! Бабушка. Смерть. Траур. Вот откуда это черное платье на Леночке! Вот почему она тогда оказалась далеко от него ─ потому что уезжает! Вот почему она плакала!

Только… причем тут ягоды? Бузина. Во сне он держал полную тарелку этих иссиня-черных, налитых соком ягод. Его память, натренированная годами изучения природы, услужливо подсказала: бузина. «Ведьмина ягода». В детстве, у бабушки в деревне, старожилы шептались, что ее кусты сажают на границах владений, чтобы чужая беда не перешла, а своя не ушла. И что часто колдуньи используют ее в своих зельях...

Он резко отогнал от себя эту мысль, почувствовав внезапный холодок вдоль позвоночника. Глупости! Деревенские суеверия. Бабушка умерла ─ вот и все объяснение. Сны ─ это просто сны.

─ Ну что ты, милая, ─ его голос прозвучал очень нежно и ласково. Он крепко прижал ее к себе, чувствуя, как хрупко ее тело. ─ Я бы удивился, если бы ты поступила иначе. Конечно, поезжай. Это твой долг.

Он говорил правильные, взрослые слова, гладил ее по спине, а сам внутренне ликовал от того, что кошмар оказался всего лишь отражением земного, пусть и печального, события.

─ А я пока устроюсь на работу, надо начинать копить деньги на свадьбу. Как только вернешься, сразу идем подавать заявление.

Леночка, рыдая, уткнулась ему в плечо, благодарная за его понимание, за его силу. Она не видела, какое облегчение светилось в его глазах. Он не видел, как тень от черного кружева из его сна на мгновение легла на ее светлые волосы.

И уже на следующий день он снова был на вокзале. Пашка помог занести чемоданы в вагон, последний раз обнял девушку на ступеньках, пообещав звонить каждый день. Дверь вагона захлопнулась с тихим шипением. Поезд тронулся, увозя ее все дальше и дальше — точно так же, как в том самом сне.

Пашка стоял на перроне и махал рукой. Он был спокоен. Он все объяснил. Он убедил себя, что бузина из сна была просто случайным символом, а не древним, как сам мир, знаком колдовства и порубежья, предупреждающим о том, что его любовь увозят за грань, из-за которой нет возврата.

Он не знал, что пока он машет уходящему поезду, в городе уже просыпается та, для кого бузина была не суеверием, а рабочим инструментом. И ее зелье уже готовилось. Нет, об этом не знал никто.

На родине бабушки время текло по-иному ─ медленно и печально, как густой тягучий мед. Сначала похороны, бесконечные поминки, пронзительная тишина в маленьком домике, из которого ушла душа. Потом печальные хлопоты: разбор пожитков, вещей, бумаг, кажущиеся бесконечными очереди в нотариальной конторе. Потом мама Леночки слегла, горе и усталость подкосили ее окончательно. За этими тягостными заботами Леночка почти не заметила, как пролетел месяц.

Она ловила редкие моменты, чтобы написать Пашке, отправить ему фото старого вишневого сада при бабушкином доме. Он отвечал скупо, односложно. «Красиво». «Привет». «Ясно». Его звонки стали реже, а когда он все-таки звонил, его голос звучал странно ─ приглушенно, устало, безжизненно, как испорченная пластинка.

─ Паш, с тобой все в порядке? ─ тревожно спрашивала она, сжимая телефон влажной от волнения ладонью.
─ Устаю, ─ глухо отвечал он. ─ Работа тяжелая. Грузчиком на рынке. Хочу быстрее денег накопить.
В его интонации не было ни тепла, ни тоски по ней. Только какая-то плоская, выцветшая усталость. Он был как робот. Как автоответчик.

А потом связь и вовсе оборвалась. В последнюю неделю перед отъездом он перестал отвечать. Совсем. Ее сообщения в мессенджерах оставались без галочек «прочитано». Сердце Леночки сжалось в ледяной комок. Что-то случилось. Что-то страшное.

Замирая от страха, она набрала номер Анны Викторовны. Женщины, которая называла ее дочкой, которая плакала от счастья, глядя на них с Пашей. Трубку бросили после первого гудка. Леночка попыталась еще раз ─ та же история. В третий раз Анна Викторовна все-таки ответила. И Леночка в первый момент даже подумала, что не туда попала: голос, всегда такой теплый и бархатный, был ледяным, чужим, обточенным до остроты стекла.

─ Лена, прекратите названивать. Забудьте этот номер. И моего сына. У вас все кончено.

─ Анна Викторовна, что случилось? Ради бога! Где Паша? Он жив, здоров? ─ залепетала Леночка, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

─ Жив-здоров, ─ снова этот «автоответчик»! Совсем как у Пашки! ─ И вам больше не надо звонить ни мне, ни ему. Вношу ваш номер в черный список.

Тишина. Абсолютная, оглушительная.

Всю оставшуюся неделю и всю долгую обратную дорогу в поезде Леночка проплакала. Она чувствовала себя так, будто ее вырвали из реальности и бросили в параллельный мир, где все то же самое, но все ─ злое и неправильное, словно вывернутое наизнанку. Она бесконечно писала Паше, звонила. Тщетно. Ее цифровое призрачное существование было окончательно стерто из его жизни.

─ Солнышко, ну что ты изводишься? ─ мама протягивала ей очередной стакан воды с валерьянкой, а ее собственное лицо было серым от бессилия. ─ Ты сейчас ничего не узнаешь. Приедем домой, и во всем разберешься. Пашка твой ─ очень хороший парень. Он не мог так поступить. Да и Анна Викторовна тебя очень любит... Это… Это какое-то недоразумение… Бред…

Но ее утешения звучали неубедительно. Как отговорки. И все равно Леночка цеплялась за них, как утопающий за соломинку. «Он не мог так поступить». «Любит».

─ Конечно, любит! ─ убеждала мама, и Леночка хотела верить. Хотела верить больше всего на свете.

Но где-то в самой глубине ее души уже шевелился холодный, неумолимый ужас. Он нашептывал, что никакого «недоразумения» тут нет. Есть что-то иное. Что-то, что способно стереть любовь, подменить его мать на холодную говорящую статую и вырвать человека из жизни, словно страницу из книги. И она боялась того, что узнает, вернувшись домой. Боялась гораздо больше, чем просто разбитого сердца.

Едва поставив сумки на пол родной квартиры, Лена уже развернулась к выходу ─ она должна была бежать к нему, к Пашке, сейчас, сию секунду, смотреть ему в глаза и услышать все от него самого.

Но мама, Ирина, аккуратно удержала ее за плечи.
─ Нет, дочь. Ты меня не оставила, поддержала в трудную минуту, теперь моя очередь.

Лена хотела возразить, что у нее хватит сил, но тело вдруг предательски сдало. Ноги стали ватными, в висках застучало. Месяц стресса, слез и бессонных ночей дал о себе знать. Она лишь бессильно кивнула.

─ Разбирай вещи спокойно, а я пойду до рынка прогуляюсь. Паша ведь сказал, что он там работает? Вот. Схожу. Если разговаривать со мной не захочет, то хоть посмотрю на него. В глаза его. Глаза ведь, Леночек, не соврут. В отличие от слов. Это зеркало души. Побудь дома.

Лена сняла обувь и прошла в свою комнату, а мама вышла из дома и почти сразу столкнулась с тетей Тоней – главным источником информации, гордо носящей звание «первая сплетница района».

─ О, Ирка! ─ приветствовала ее тетя Тоня, ─ Вернулись все-таки?

─А… почему мы… не должны были возвращаться?

Тетя Тоня фыркнула, всплеснув руками:

─ Дак… все же знают! Не дождалась Ленка твоя Пашку из армии, закрутила с другим. Он как выяснил, от ворот поворот ей! Вот вы скоренько и уехали… От сраму.. .

─ Что? Что вы несете? ─ голос Ирины сорвался от возмущения.

─ А что? ─ подбоченилась тетя Тоня. ─ А почему тогда Пашка ваш со Снежанкой уж заявление подал? Скажешь, не в отместку Леночке твоей? Все ее знают!

─ Сне…жана? ─ чуть заикнувшись переспросила Ирина. ─ Какая это?

─ Здрасти, мать! Еще скажи, что Снежанку из мясного ряда не знаешь! Ладно, пора мне, некогда лясы с тобой точить!

Тетя Тоня зашла в подъезд, а Ирина опустилась на лавочку, хватая ртом воздух. Она поняла, о ком говорила «главная сплетница района». Нет, о биографии Снежаны «из мясного ряда» она, конечно, не знала, да и лично знакома с ней не была «И слава Богу!» - услужливо дополнило подсознание, но то, что она видела, проходя по рынку…

Снежане на вид было лет тридцать, хотя люди говорили, что на самом деле ей только недавно исполнилось восемнадцать. Совсем маленького роста, зато необъятной толщины, с огромными, толстыми, отечными ногами, перевитыми синими венами, выпуклыми, как у жабы, черными глазами, злобно взирающими на мир, и губами, на которых постоянно блестела жирная помада, Снежана выглядела крайне вульгарно.

А уж как она общалась с покупателями… Ирина не понимала, почему до сих пор никто не пожаловался на ее хамство – девушка материлась почище портового грузчика, а разговаривала исключительно криком. Однажды Ирина увидела, как Снежана сошлась в рукопашной с таджиком-грузчиком, что-то не поделив, и он с позором бежал, видимо, сила в ней таилась немалая.

И вот на этой… особе Паша собирается жениться?.. Это было похоже на плохую шутку. «Нет, этого просто не может быть! И слухи… От куда вообще взялись эти слухи? Я должна во всем разобраться!» - поднявшись с лавочки, Ирина решительно зашагала в сторону рынка.

Она шла смотреть в глаза не только Паше, но и этой Снежане. И она чувствовала, что одно только столкновение взглядов с ней будет сродни встрече с самой нечистью.

Ирина почти дошла до входа на рынок, когда навстречу ей вышла странная пара. Черноглазая черноволосая, очень полная женщина в стоптанных кроссовках, джинсах, которые обтягивали толстые ноги, как вторая кожа, подчеркивая каждую складку, и кофте цвета фуксии. Рядом с ней, едва удерживая в руках огромные, судя по виду, очень тяжелые сумки и стараясь чуть ли не каждую секунду преданно заглянуть в глаза своей спутнице, то передвигаясь какими-то нелепыми прыжками, то семеня мелкими шажками шел… Пашка?..

Ирина тряхнула головой. Нет, не может быть! Или… может? Увы. Это действительно был он. Но как же он изменился за прошедшие полтора месяца!.. Чужой, он стал совсем чужой… Пашка похудел килограмм на десять, если не больше. Щеки ввалились, под глазами залегли глубокие черные тени, лоб избороздили морщины, роскошные волосы висели грязной паклей, и в них уже проглядывало несколько седых прядей. Он был небрит, крайне небрежно, неряшливо одет, его джинсы были заляпаны грязью.

Пашка шел, подпрыгивая, свесив голову набок и ссутулившись. И, при всем этом… Ирина похолодела: парень улыбался! Он сиял так, словно был абсолютно и безусловно счастлив, словно он выиграл в лотерею миллион долларов, а рядом с ним идет, как минимум, Елена Прекрасная – самая красивая женщина на земле.

Ирина, преодолев ужас, который охватил ее от этой картины, собралась с силами и одним широким шагом перегородила им дорогу. Ей были нужны ответы. Она имела на них право.

─ Паша! ─ ее голос прозвучал хрипло и громко. ─ Что это? Объясни!..

Ее взгляд скользнул с его пустого, сияющего лица на Снежану. И в тот же миг Ирина почувствовала, будто проваливается в темный, липкий колодец. В глазах той девушки не было ничего человеческого ─ только холодная, старая, беспримесная злоба и торжествующее презрение. Это был взгляд паука, наблюдающего за мухой в паутине.

Ирина не успела ничего сказать. Она лишь увидела, как блаженная улыбка на лице Пашки сменилась животным оскалом. Его глаза, всегда такие ясные, стали мутными и пустыми.

─ Не смей! ─ он просипел не своим, каким-то низким, чужим голосом.

Он бросил сумки, и его кулак, привыкший к нунчакам и тренировкам, со всей силой обрушился на плечо Ирины. Хруст, дикая боль, и земля резко ушла из-под ног. Удар был настолько сильным и неожиданным, что она даже не закричала. Мир превратился в мелькание неба, асфальта и чужих испуганных лиц.

Темнота.

─ Вставай, вставай, хватит валяться, не дома на диване! ─ хриплый мужской голос звучал резковато, однако в нем явственно чувствовался страх.

Ирина открыла глаза. Она лежала на траве около тротуара, а над ней склонился Толяныч, одноногий инвалид, который зимой и летом сидел на складном стульчике около входа на рынок и играл разухабистые мелодии на стареньком баяне.

─ Что… это было? ─ с трудом заставляя шевелиться пересохшие губы, проговорила она.

─ Не помнишь, что ли? ─ Толяныч помог ей сесть. ─ Пашка, Снежанкин женишок тебя приласкал. Как двинет кулачищем – ты и грохнулась. Я думал, костей не соберешь… Тетки, вон, скорую вызвали, встречать пошли.

─ Пашка? Скорая? Он меня… ударил?─ Мысли путались. ─ За что?

─ А как же ж? Снежаночке дорогу заступила. Вот он, как цепной пес и рванулся ее защищать…

Ирина застонала, и волна тошноты и боли накрыла ее с новой силой. Мир снова поплыл, потемнел и исчез. Последнее, что она услышала, был испуганный оклик Толяныча и нарастающий вдали вой сирены.

Леночка закрыла дверь и вышла из подъезда. Она больше не плакала. События последних дней так измотали ее, что сил плакать просто не осталось. Она пребывала в каком-то отупении, в каком-то ватном тумане, где мысли ворочались медленно и лениво, как тяжелые камни, а чувства словно застыли.

Вчера мама попала в больницу. Из-за Пашки. Пашки, который клялся в любви. Строил планы, крепко обнимал и говорил, что жить без не может… Из-за Пашки, который ударил ее маму так, что она получила трещину в ключице и сотрясение мозга. А еще… Нет, наверное, это было последствием травмы, потому что ее мамочка, умная и здравомыслящая женщина никогда бы не стала такого говорить в полном здравии.

─ Мне страшно! ─ до боли сжав руку Лены шептала она, когда дочка пришла навестить ее. ─ Леночек, как же мне было страшно! Я умоляю, заклинаю тебя! Даже близко к ним не подходи! Ты можешь смеяться надо мной. Можешь считать сумасшедшей, но эта Снежана… Это само зло. А Пашка теперь служит ей. Это уже не тот мальчик, которого ты любила. Это другой человек. И… я даже сомневаюсь – человек ли…

─ Мамочка, успокойся! Я со всем разберусь. Сегодня или завтра к тебе придут из полиции, заявление напишешь… Но все равно… Я не могу поверить…

─ Нет!!! ─ Ирина резко села на кровати и тут же поморщилась от боли, прострелившей туго забинтованное плечо. ─ Никакой полиции!!! Я… я сама упала. Точка. Ты не видела ее глаза… И его взгляд… Пустой… как у зомби… Нет, Леночек, никакой полиции! Я не переживу, если мне придется еще хоть раз посмотреть на нее!..

Мама расплакалась так сильно, что Лене пришлось позвать медсестру и попросить сделать успокоительный укол. Только после этого мама уснула, но даже во сне ее лицо оставалось искаженным гримасой страха. Лена же пошла домой и всю ночь просидела в кресле, глядя в одну точку. Произошедшее не укладывалось в ее голове. Такого просто не могло быть! Нет, явно мама что-то напутала. Пусть немного придет в себя, тогда можно будет еще раз поговорить с ней…

И на следующий день, после обеда, собрав в пакет несколько йогуртов, пару бананов и бутылку минеральной воды, Леночка решила навестить маму, очень рассчитывая на то, что ей стало легче. Очень надеясь, что та пришла в себя, что вчерашние слова были лишь бредом под действием шока и лекарств. Что сейчас все окажется проще: Пашка все объяснит, они посмеются над глупыми слухами, и жизнь вернется в свое русло.

─ Леночка!

Девушка вздрогнула, остановилась и медленно обернулась. Сбоку, со стороны детской площадки к ней спешила, почти бежала… Анна Викторовна.

─ Леночка, девочка моя, подожди! ─ женщина боялась, что Лена уйдет, не пожелав выслушать ее, а потому торопилась, задыхаясь от быстрого бега.

─ Анна Викторовна?.. Но… ─ Лена не могла понять. Та самая женщина, что холодным голосом отправляла ее в черный список, теперь умоляла о внимании.

─ Идем, идем! ─ тревожно оглядываясь по сторонам, женщина схватила Лену за руку и потащила через узкий переулок – прямо к небольшому храму, недавно построенному рядом с их домом.

Только на территории, огороженной забором и выбрав лавочку, скрытую от посторонних взглядов кустами сирени, женщина выдохнула и без сил опустилась на скамейку.

─ Здесь у нас хотя бы есть небольшой шанс… Что не узнают… Что ОНА не узнает… ─ Анна Викторовна закрыла лицо руками и в голос разрыдалась.

─ Она? Кто? Что? Вы о чем? ─ совершенно растерявшись, Лена села рядом.

Она слышала знакомый голос, знакомые интонации, и понимала, что только это и осталось от прежней Анны Викторовны.

Всегда стильная, ухоженная, выглядящая моложе своих пятидесяти лет, Анна Викторовна сейчас выглядела на все семьдесят. Изможденная, с заплаканными глазами и трясущимися руками, в каком-то нелепом старушечьем халате и повязанном по-деревенски платком… И это Анна Викторовна, которая следила за модой, дважды в месяц посещала парикмахера и не представляла себя без аккуратного салонного маникюра?..

─ Прости меня, Леночка, ─ женщина погладила Лену по плечу, и девушка, даже через ткань толстовки почувствовала, что рука у нее просто ледяная. ─ Я… Я не могла раньше… Прости… Они вчера в Москву уехали – наряды к свадьбе покупать. Вот поэтому мне сегодня получше. Смогла до тебя дойти. И разговаривать об этом могу.

Она снова оглянулась, будто боялась, что из-за кустов сирени появится тень.

─ Она ведь рядом когда – у меня как будто гиря к языку привязана. Хочу сказать одно, а говорю совсем другое. Совсем не свои слова. Как будто и не я сама это говорю, а кто-то другой. За меня. А иногда так бывает, что сяду на стул – время час дня, через минуту на часы посмотрю – уже шесть вечера, и я на диване сижу. Где я была, что делала – не знаю. Не помню… Темнота… но я ладно. Я свое прожила. А вот Паша наш с тобой, ─ она не договорила, махнула рукой и снова заплакала.

Лена зачарованно слушала Анну Викторовну и отказывалась верить. То, что она рассказывала… Это было уместно для кино. Или для книжки мистической, но не в обычной нормальной жизни, не в начале двадцать первого века…

Снежана появилась в городе недавно, чуть больше года назад, как раз, когда Пашка ушел в армию. Каким-то немыслимым образом она вытеснила продавщицу с самого хорошего места, и сама заняла его. Она скандалила, угрожала, ругалась, и… никто ничего не мог ей сделать. Никто не писал на нее заявление, а те, кто слишком сильно с ней поспорил… Те в скором времени попадали в больницу. С самыми разными диагнозами. И это в лучшем случае. Два кавказца, которые обещали выгнать ее с «доходного» места, на следующий день просто пропали. И их не нашли – ни живыми, ни мертвыми.

Подробности биографии Снежаны вскоре стали известны среди постоянных посетителей рынка, и, если сначала девушка вызывала жалость, то очень скоро ее стали побаиваться.

Снежане действительно было восемнадцать лет, работать же здесь она начала в семнадцать. А еще раньше, два года назад, мать отправила Снежану на заработки. Они были родом из Молдавии, Снежана была старшей из пятерых сестер. Матери было тяжело, поэтому старшей дочке она не позволила даже девять классов окончить. Купила билет до Москвы и сказала, что через месяц ждет первого денежного перевода.

Как и где жила Снежана эти годы, никто не знал. Но вот прибило ее течением жизни к рынку этого города. На беду Пашке…

─ Вы с мамой уехали, а я ногу подвернула, дура старая… И попросила Пашку мяса купить на рынке, супчику захотелось… Кабы знать… Так-то я в те ряды особо не заглядывала, а уж у Снежаны и вовсе ничего не покупала. А Пашка… Как уж так вышло?.. В общем, в тот день принес он не только самого лучшего мяса, но еще и клубники в прозрачной коробочке. Хорошие ягоды, одна к одной – крупные, спелые, красивые. Меня угощал, а я отказалась. Он сам и съел. Снежана его угостила…

Анна Викторовна замолчала и посмотрела на Лену полными ужаса и страдания глазами.

─ И с тех пор… С тех пор и начался этот ужас… этот кошмар. Он съел эти ягоды, и будто щелчок произошел в его голове. Он пошел на рынок на следующий день, а вернулись они вместе. Она… она с порога посмотрела мне в глаза – как будто в голову мне залезла. И усмехнулась… Не знаю, как ей удается держать и меня в своей власти, но удается… Нет, иногда она как будто немного слабеет, тогда я могу сопротивляться ее воле… Но не Пашка. Тот просто в ее марионетку превратился… А она даже и не скрывает – приворожила его. Мама-то школу закончить не дала, зато другим премудростям научила…

Она замолчала, без сил откинувшись на спинку скамейки. Воздух вокруг будто сгустился, наполнившись тяжестью открывшейся правды. Это был не просто приворот. Это было полное порабощение. И Лена поняла, что ее мама в больнице говорила не бред. Она говорила страшную, не укладывающуюся в голове правду.

─ И что теперь? ─ спросила Лена шепотом. Ей стало страшно, что Снежана каким-то образом подслушает их.

─ Ничего, Леночка, ─ слезы потекли по щекам Анны Викторовны. ─ Уже ничего… Первое время, когда я еще могла ей сопротивляться и надолго уходить из дома, чего я только не перепробовала… Все деньги, что на свадьбу Пашеньке копила, знахаркам да экстрасенсам отдала. Они, конечно, помочь обещали, да не помогли. И только одна сказала, что такие привороты обратной силы не имеют. Денег не взяла. Сказала… сказала… что пропал наш Пашенька…

─ А вы?.. Вы вот сейчас смогли уйти. Может, еще такая возможность будет?

─ Может, и будет, ─ она вытерла слезы руками. ─ Только куда же я пойду? Я уж с Пашенькой буду. До самого конца…

─ Перестаньте! ─ Лена вскочила со скамейки. ─ Какого конца? Ну… приворожила… Ну… поженятся. Да, я Пашку потеряла, но он ведь жив! И здоров!

─ Надолго ли? Ты, девочка моя, главного не знаешь… Привороженные долго не живут… Самые сильные привороты… они высасывают из человека жизнь. Он сгорает за год, за два… как свечка. Она его использует, а потом выбросит, как пустую скорлупку.

Она тоже поднялась и обняла Лену:

─ Пойду я. Устала. А ты. Если можешь, уезжай из города. Куда угодно. На год, на два… Думаю, больше не потребуется… Всё… решится уже… И, самое главное – не попадайся на глаза ЕЙ. Она твою фотографию видела, узнает сразу. Сейчас-то она думает, что ты ей не опасна и вообще далеко, но если ты к ним приблизишься… Нет, Леночка, умоляю, не рискуй! Уезжай!..

Лена, ошеломленная, снова опустилась на скамейку. Мысли путались. Все это звучало как сказка, как сценарий для дешевого мистического сериала. Часть ее умоляла не верить, списать на помутнение рассудка несчастной женщины. Или… попытка запугать ее, заставить уехать, чтобы не помешать свадьбе. Нет. Лена всегда чувствовала, когда ей врут. Анна Викторовна была напугана, раздавлена горем, но она говорила правду.

Да, подсознательно Лена чувствовала, что Анна Викторовна не лгала. В ее словах была та страшная, необъяснимая правда, которую ощущаешь кожей. Правда, от которой кровь стынет в жилах.

Наверное, стоило остаться. Найти в себе силы, подойти к Пашке, посмотреть в его пустые глаза, бросить вызов этой Снежане… Но мысль об этом вызывала в Лене не отвагу, а животный, парализующий ужас. Она физически не могла представить себя рядом с ними. Не могла вынести вида их вместе. А свадьба? Фотографии в соцсетях? Нет, это было выше ее сил.

И когда маму выписали из больницы ─ бледную, замкнутую, все время вздрагивающую от резких звуков, ─ Лена приняла решение. Они молча собрали вещи. Никаких объяснений друзьям, никаких прощаний. Они просто сели на первый же автобус и уехали в ту самую деревню, в тот самый домик бабы Поли, который они с мамой совсем недавно убирали, даже не думая, что он станет их ковчегом, убежищем от кошмара, имя которому было Снежана.

Лена смотрела в окно автобуса на мелькающие километровые столбики и чувствовала, как вместе с километрами нарастает не облегчение, а тихая, гнетущая уверенность: Анна Викторовна права. Все уже решилось. Им оставалось только ждать. Ждать конца, который должен был случиться там, в том городе, без их участия.

И все действительно решилось. Прошло чуть больше двух лет, и на телефон Лены пришло сообщение с номера Анны Викторовны: «Леночка, приезжай. Через месяц у нас будет годовщина. Нашего Пашеньки нет уже год. Приезжай, милая. Нам есть, что обсудить.»

─ Мам, как думаешь? ─ спросила Лена, показывая маме сообщение через несколько дней, когда боль утраты немного утихла.

─ Я думаю, что, если Анна Викторовна написала, надо ехать. Она не желает тебе зла.

─ А ты тут как?

─ Я справлюсь. Поезжай!..

Лене было очень страшно возвращаться в родной город. Она потеряла любимого человека, вместе с которым умерли ее мечты и надежды, зато по улицам города все еще ходит воплощение зла. Та, которая свела в могилу Пашку. Как тогда говорила Анна Викторовна? «Он сгорает за год, за два… как свечка. Она его использует, а потом выбросит, как пустую скорлупку…»

Анна Викторовна открыла дверь сразу, как будто ждала ее. За прошедшее время она еще сильнее состарилась, осунулась, сгорбилась. Но, по крайней мере, ее взгляд был ясным и осмысленным. Похоже, Снежана, действительно, выпустила ее из своих когтей.

─ Вот такие вот дела, ─ вздохнула она, расставляя на столе чашки с дрожащими руками. Похоже, ритуал чаепития был для нее попыткой вернуть хоть каплю нормальности. ─ Нет больше нашего Пашеньки…

─ А… ОНА?

─ Она…

Анна Викторовна горько усмехнулась и села за стол, забыв поставить чайник.

─ Сразу после похорон она побежала к нотариусу. Вступать в права наследства, как законная вдова. И вот тут ее ждал сюрприз: из имущества у Пашеньки была только одежда да старая гитара. Собственником и квартиры, и дачи являюсь только я. И деток они родить не успели… В общем, здесь творился ад – как она кричала, как проклинала меня. А я что? Нету больше моего сыночка, зачем мне за эту жизнь держаться? И отказалась на нее все переписывать. Она глазами сверкнула, сказала, что я очень об этом пожалею и через неделю куда-то пропала. Говорят, вроде, в Москву укатила. А еще через месяц я узнала, что больна. И что надежды нет. Совсем немного у меня времени осталось до встречи с сыночком.

─ Как же это несправедливо!..

─ Справедливость есть, девочка моя. Только она часто запаздывает…

Она посмотрела на Лену прямо, и в ее взгляде была странное спокойствие и смирение.

─ Так вот… я решила… На самом-то деле Пашенька только тебя и любил. Ты была его настоящей женой. Поэтому завтра мы идем к нотариусу. И я оформляю дарственную на тебя. Чтобы с завещанием мороки не было. А ты уж как хочешь – хочешь потом живи здесь, хочешь – продавай. Я считаю, что по праву тут все твое.

─ Н-не совсем мое… ─ чуть заикнувшись и покраснев, ответила Лена.

Анна Викторовна удивленно посмотрела на девушку, а та уже что-то искала в телефоне.

─ Вот, ─ она передала женщине телефон.

С экрана на Анну Викторовну смотрела красивая серьезная девочка лет полутора с такими знакомыми серыми глазами и пепельными волнистыми волосами, что женщина ахнула, прикрыв рот рукой.

─ Лена?.. ─ прошептала она. ─ Когда же?..

─ Да вот тогда… В ту единственную ночь, что была у нас с Пашей. Когда он из армии вернулся… Это Настя…

…Прошло десять лет. Утро было таким же суетливым и ярким, как и всегда. Лена собиралась на работу, подгоняя Настю, которую в свои одиннадцать лет невозможно было отогнать от зеркала. Девочка была точной копией отца ─ та же ангельская внешность, тот же задумчивый, немного отрешенный взгляд.

─ Насть, ноты для музыкалки не забудь! Конкурс скоро! ─ напомнила Лена и, разливая чай, нажала на пульте кнопку включения телевизора.

Из динамика полился четкий, немного торопливый голос диктора:
─ «…стали известны подробности жуткой, леденящей душу трагедии, произошедшей накануне в одном из московских дворов. Экспертиза подтвердила, что водитель грузовика, сбившего насмерть семилетнего мальчика, был абсолютно трезв. Он утверждает, что в какой-то момент перед глазами возникла чернота, а из сознания выпало около пяти минут времени…»

Лена машинально подняла голову. На экране мелькали кадры: двор, оцепление, заревевший на что-то оператор.

─ «Мать погибшего ребенка по-прежнему отказывается общаться с журналистами. Известно лишь, что она вдова и у нее на руках остался второй ребенок – глубокий инвалид.»

И тут камера поймала ее. Крупным планом. Из окна машины мелькнуло знакомое, расплывшееся от горя и безысходности лицо. Глаза, в которых плескалась та же чернота, что когда-то увидела Ирина. Это была Снежана. Постаревшая, разбитая, окончательно и бесповоротно проклятая.

Лена замерла с чашкой в руке. В памяти всплыли слова Анны Викторовны, сказанные много лет назад: «Справедливость есть. Только она иногда опаздывает…»

Она выключила телевизор. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь напеванием Насти, разбирающей этюд на пианино. Жизнь, забрав свою страшную плату, продолжалась. Колесо сансары сделало свой полный оборот.