Роман мастера, замысел Воланда

«Мастер и Маргарита» – сложная книга, которую можно понимать по-разному. И во многом потому, что фактически она, увы, закончена не была. Автор не оформил окончательно свой замысел, поэтому можно лишь предполагать, каким он должен был оказаться в итоге (напомню, что в первой, сожженной автором рукописной версии, даже сами мастер и Маргарита как таковые отсутствовали). Все-таки Булгаков писал свой последний роман более десяти лет, так и не закончил, доведением книги до человеческого вида для публикации занималась его жена, после которой на тексте основательно оттоптался не один редактор. Кто-то из них поднимал те черновики, которые Михаил Афанасьевич впоследствии забраковал, кто-то просто возвращал в текст первой журнальной версии сделанные цензурой купюры, кто-то изменял текст по своему вкусу.

Поэтому любой разбор романа с дойлистской точки зрения не имеет, фактически, никакого смысла. Все косяки, разночтения, нестыковки и непонятки в сюжете можно объяснить одной простой фразой – «это компиляция черновиков, автор не закончил редактировать текст».

Можно сколько угодно спекулировать на тему того, что автор планировал выбросить или изменить, что ввел в качестве прозрачной аллюзии, а что вставил в текст в качестве откровенной натебейки своим современникам и историческим личностям, Михаил Афанасьевич не явится и не возразит. Можно задаваться вопросом о размере вклада Елены Сергеевны и говорить, что по справедливости на обложке романа должны стоять две пары инициалов (как и на обложке «Войны и мира», например). Можно говорить о том, как перекликаются судьбы Булгакова и его романа с судьбами мастера и романа о Пилате. Нельзя только однозначно сказать «в романе все должно выглядеть так и никак иначе», рассматривая его с дойлистской точки зрения.

Но даже компиляцию можно рассматривать с ватсонианской точки зрения, обойдя очевидный дойлистский обоснуй. Т.е. искать ответы на вопросы в лоре, в тексте произведения, а не вне его, то бишь в истории создания и набросках автора. Именно это я и буду делать, имея перед глазами один из наиболее распространенных вариантов романа (редакция Саакянц, переиздание 1984 года).

Итак, данная статья посвящается ответу на один фундаментальный вопрос: зачем Воланд приехал в Москву? Каковы, собственно, его цели, чего он хотел таким образом добиться и добился ли? Зачем он и его свита делали именно то, что делают в романе?

Из вне-текстовых моментов я презюмирую только одно: Булгаков не являлся невеждой в вопросах религии. Положение дел в романе вполне соответствует христианской картине мира. А это значит, что Сатане ничего не мешает лгать о своих намерениях, более того, он постоянно это делает, а правду говорит в основном тогда, когда знает, что ему не поверят. И еще это значит, что Воланд запросто может распоряжаться судьбами людей, которые запятнали себя тем или иным грехом.

Распространенные мнения о том, что Князь Тьмы якобы явился в Москву только ради бала; что его целью, аки в «Фаусте», были души каких-то конкретных персонажей; что он в каком-то смысле вершит справедливость, карая разнообразных нехороших людей, и т.д. – позвольте уж отложить в сторону, так как на самом деле они противоречат сказанному в тексте и принимать их на веру можно, только забыв сам роман.

Гипотеза, с которой я подхожу к анализу событий романа, такова: целью всей московской эскапады Воланда было завершение мастером романа о Пилате. Причем нужен был конкретный финал, тот, который в итоге и был написан. А хотел Дьявол этого добиться потому, что завершение романа было в его интересах. И это значит, что он срежиссировал все события, приведшие к написанию романа, от начала до конца, потому что написать и завершить роман мог только мастер. Именно поэтому главным героем романа становится не ученый, не инженер, не маг или мистик, а писатель.

Отчего же так важен для Сатаны этот текст о Пилате и Иешуа Га-Ноцри? Зачем ему еще одно Евангелие? А вот тут я подхожу ко второй части своей гипотезы: мир романа Булгакова есть текст, который переписывает сам себя рукой мастера. Роман Булгакова – это не «Фауст» Гёте, а совершенно отдельное произведение, в контексте которого значение имеет не душа мастера, а его творчество, меняющее мир.

Связующим же звеном между миром изначальным и миром переписанным становится Бездомный. Человек, который в финале оказывается единственным, кто помнит о смерти мастера, тогда как для всех остальных тот исчез. Человек, который сам писал о Христе-человеке и поверил в роман мастера. Именно поэтому он имеет такое значение в контексте событий книги. Глупо думать, что он просто случайно подвернулся под руку Воланду и пострадал. Нет, все действия Сатаны и его свиты имеют смысл и цель, даже если кажется, что ни смысла, ни цели у них нет.

Итак, начнем разбор романа.

В первой его главе мы встречаем Берлиоза и Бездомного, которые обсуждают неудачную антирелигиозную поэму последнего и якобы случайно привлекают своей беседой внимание Воланда. Во всяком случае, изначально у читателя создается такое впечатление, и только зная весь текст романа, можно понять, что ни о какой случайности и речи быть не может. Воланд приходит на Патриаршие именно для того, чтобы лично оценить потенциал Бездомного и убить на его глазах Берлиоза. Причем последнего – еще и унизить перед этим, показав подлинную глубину его обширных знаний. Тонкий троллинг с Гербертом Аврилакским, который Берлиоз принял за чистую монету, тому свидетельство. Ну не был папа Сильвестр II чернокнижником, несмотря на все мифы вокруг его личности.

Смерть Берлиоза, разумеется, никакая не «кара за грехи». Смысл его убийства вполне конкретен – этот человек виноват перед мастером, и мастер будет более склонен доверять тому, кто управился с его врагом. Кроме того, гибель Берлиоза запускает цепь событий, которые приведут Ивана в сумасшедший дом, в соседнюю с мастером палату. Воланд мог бы и сам спокойно прийти туда, но выбирает окольный путь – потому что мастеру понадобится ученик. И это будет человек, которому Дьявол только что прочел начало романа о Пилате. Именно ему – ведь не к Берлиозу Воланд обращается, закончив чтение:

– Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, – сказал профессор.

Берлиоз уже все, списан со счетов, Аннушка уже разлила масло, Фагот уже ждет, чтобы проконтролировать исполнение намеченной судьбы. Остается только направить Михаила Александровича к месту его смерти, и Воланд это делает, талантливо изображая сумасшедшего.

Многие исследователи романа полагают, что слова Воланда «я лично присутствовал при всем этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас – никому ни слова и полный секрет!.. Тсс!» – как раз один из вышеупомянутых случаев, когда он говорит правду. На самом деле это – его первая ошибка. Сказав, что он присутствовал внутри еще не воплощенного романа мастера, Воланд вписывает себя в канву его текста. Ведь Иван проговорился об этой обмолвке мастеру, и мастер подтвердил ее в тринадцатой главе: «Но то, что вы рассказываете, бесспорно было в действительности. Но это так необыкновенно, что даже Стравинский, гениальный психиатр, вам, конечно, не поверил. Он смотрел вас? (Иван кивнул.) Ваш собеседник был и у Пилата, и на завтраке у Канта, а теперь он навестил Москву».

Но Дьявол ослеплен величием своего замысла, своим желанием отменить чудо жертвы Христа, заменив его фигуру фигурой Иешуа, который не воскресал, потому что его на самом деле никогда не казнили.

Поэтому Воланд спокойно прикалывается над Берлиозом напоследок, упоминая киевского дядю. Ну да, дядю обязательно нужно нейтрализовать, вызвав его в квартиру до того, как этим занялись бы компетентные органы. Мало ли – припрется сам, ведомый желанием заполучить квартирку в Москве, будет не ко времени лезть к свидетелю смерти племянника, лежащему в дурдоме... Впрочем, это будет потом.

А сейчас мы переходим к четвертой главе, на протяжении которой Ивану бессовестно морочат голову, добиваясь вполне конкретной цели – чтобы бедняга заявился в нижнем белье в Грибоедов и устроил там скандал. Заметим, что Иван ни минуты не раздумывает, почему бежит туда или сюда, что заставляет его лезть в воду и красть иконку в чужой квартире. Все эти фокусы его заставляет выделывать Сатана, чтобы в пятой главе Иван прибыл в ресторан четко после известия о смерти Берлиоза, и массолитовцы, уже осмыслившие и принявшие этот факт, отправили его в клинику Стравинского. Туда, где Воланд и хотел бы его видеть в данный момент.

Замечу кстати, что в шестой главе можно увидеть, что Сатана отнюдь не ошибся, выбрав на немаловажную роль именно молодого революционного поэта с псевдонимом Бездомный. Походя брошенные правдивые слова Ивана едва не перекраивают всю жизнь Рюхина. Потенциал в этом, казалось бы, заурядном и простом человеке скрыт огромный.

Однако, несмотря на все ухищрения темных сил, Ивану в принципе еще можно помешать сыграть его роль. Поэтому Воланд приступает ко второму пункту плана – созданию «дымовой завесы» и забиванию клиники Стравинского новыми пациентами, которые вовремя отвлекут персонал от пациента из сто семнадцатой отдельной палаты. И с этой целью он использует соседа Берлиоза по комнате, Степана Лиходеева, чьи немалые грехи позволяют Дьяволу запросто играть с директором Варьете, как с марионеткой. Степан Богданович имеет вполне определенную репутацию, поэтому никто не удивляется, когда он прибегает с идеей устроить сеанс черной магии с разоблачением. А когда Лиходеев больше уже не нужен в Москве, свита Воланда забрасывает его в Ялту, чтобы не мешался под ногами. И, несмотря на все свои усилия, сорвать сеанс Лиходеев так и не смог.

Так что, когда в финале главы одиннадцатой мастер приходит знакомиться с Иваном, все уже подготовлено для того, чтобы никто поэта, нравственно переродившегося и свободного от воли Дьявола, от его новой миссии не отвлекал.

Ну ведь в самом деле – не смотреть же на москвичей Воланд в театр поперся. Ему нужен большой и серьезный скандал, расследование которого отвлечет компетентные органы от исчезновения головы Берлиоза, в связи с которым кто-нибудь мог бы решить срочно допросить Ивана. И он этот скандал с помощь свиты запросто организует – устроив розыгрыш с фальшивыми червонцами и массовый забег дам в неглиже. Свяжут оба дела далеко не сразу.

А заодно стараниями дьявольской свиты начинается заполнение клиники Стравинского новыми пациентами, связанными с театром Варьете и квартирой №50. Я думаю, все понимают, что милиции и чекистов Сатана не боится. Ему просто не хотелось, чтобы кто-то ретивый нарушил его планы. Ведь мастер уже пообщался с Иваном и поведал ему грустную историю своей жизни. Многие замечают, что рассказ его грешит нестыковками, но ведь оно и понятно: мастер всё же обладает эмпатией и не хочет при свидетеле смерти Берлиоза показать, что прекрасно знал эту сволочь и радуется его гибели. Вот поэтому, повествуя о своих мытарствах, связанных с попыткой напечатать роман, неумело делает вид, что забыл фамилию редактора, и пытается уйти от подробностей.

Кстати, вся эта история показывает нам, что за написанием романа Воланд стоял изначально. Он подкинул мастеру облигацию, создал все условия и даже организовал встречу с Маргаритой. Но роман завершился не совсем так, и дьявол отвернулся от мастера – все же позаботившись, чтобы тот оказался в психушке, а не там, куда мог бы попасть по доносу Могарыча. Четыре месяца в дурдоме – вполне достаточно, чтобы человек потихоньку начал приходить в себя и был готов к дальнейшему использованию.

Проходит свою подготовку и Иван, видя во сне казнь Иешуа и похищение его тела Левием.

А Воланд тем временем приступает к очередной части плана – балу, на котором посвящение пройдет Маргарита.

Мы встречаем эту женщину на похоронах Берлиоза, где Азазелло заманивает ее в гости к Воланду, намекая, что там она сможет узнать о судьбе мастера. Именно мастер – причина, по которой Маргарита соглашается на все, и тем самым подтверждает, что Дьявол не зря поставил на нее, сделав музой своего автора.

Оставив в стороне рассуждения о нравственности обоих – да, они обманывали законных супругов, оба грешили, и это дало право Воланду их использовать, подтолкнуть к нужному исходу. В остальном это особого значения не имеет. Да, безгрешную или раскаявшуюся женщину он не смог бы сделать ведьмой. Но целомудренная или нет, а любовь все-таки проходит по божественному ведомству. И хотя Маргарита послушно натирается кремом, бросая его остатки Наташе, устраивает погром в Драмлитовском доме, разнося квартиру Латунского, и участвует в шабаше, – даже став ведьмой, она остается в какой-то мере чистой и доброй. Она способна успокоить испуганного ребенка, проявляет участие к самому Воланду, вызываясь намазать его колено, и беспокоится о судьбе освиневшего Николая Ивановича.

Так что, даже сделав Маргариту хозяйкой своего бала – кстати, многие почему-то думают, что враки Коровьева о ежегодном весеннем бале и критериях отбора королевы можно счесть правдивыми, – и дав ей испить крови Майгеля, Воланд не смог изменить ее до конца, и она запомнила Фриду. Более того, готова была рискнуть шансом увидеть мастера, чтобы освободить чужую ей женщину от несправедливого наказания. Впрочем, это могла быть и проверка, и Фриду ей подсунули специально, чтобы увидеть, сможет ли Маргарита переписать ее судьбу. Как можно увидеть из двадцать четвертой главы – смогла.

После чего Маргарите таки вернули ее любовника, и пьеса продолжилась. Например, Воланд очень талантливо играет, делая вид, что впервые слышит о романе – о том самом романе, который дословно цитировал Бездомному и Берлиозу!

– А скажите, почему Маргарита вас называет мастером? – спросил Воланд.

Тот усмехнулся и сказал:

– Это простительная слабость. Она слишком высокого мнения о том романе, который я написал.

– О чем роман?

– Роман о Понтии Пилате.

Тут опять закачались и запрыгали язычки свечей, задребезжала посуда на столе, Воланд рассмеялся громовым образом, но никого не испугал и смехом этим никого не удивил. Бегемот почему-то зааплодировал.

– О чем, о чем? О ком? – заговорил Воланд, перестав смеяться. – Вот теперь? Это потрясающе! И вы не могли найти другой темы? Дайте-ка посмотреть, – Воланд протянул руку ладонью кверху.

– Я, к сожалению, не могу этого сделать, – ответил мастер, – потому что я сжег его в печке.

– Простите, не поверю, – ответил Воланд, – этого быть не может. Рукописи не горят. – Он повернулся к Бегемоту и сказал: – Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.

Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду. Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слез:

– Вот она, рукопись! Вот она!

Она кинулась к Воланду и восхищенно добавила:

– Всесилен, всесилен!

Поверить в то, что он не лжет, может лишь человек, из слов «– Это вы, прочитав статью Латунского о романе этого человека, написали на него жалобу с сообщением о том, что он хранит у себя нелегальную литературу?» способный сделать вывод, что самого романа Алоизий не читал и в тринадцатой главе, стало быть, налицо косяк. Нет там никакого косяка – просто именно из статьи Могарыч сделал вывод, что на мастера можно стукнуть куда следует и завладеть его комнатами.

Впрочем, оставим в стороне Иудушку Могарыча и оригинально мыслящих википедистов. Вернемся к роману.

Итак, отпустив всех уже не нужных более актеров со сцены, Воланд действует сам.

– Теперь все оставьте меня одного с ними, – приказал Воланд, указывая на мастера и Маргариту.

Приказание Воланда было исполнено мгновенно. После некоторого молчания Воланд обратился к мастеру:

– Так, стало быть, в Арбатский подвал? А кто же будет писать? А мечтания, вдохновение?

– У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, – ответил мастер, – ничто меня вокруг не интересует, кроме нее, – он опять положил руку на голову Маргариты, – меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

– А ваш роман, Пилат?

– Он мне ненавистен, этот роман, – ответил мастер, – я слишком много испытал из-за него.

– Я умоляю тебя, – жалобно попросила Маргарита, – не говори так. За что же ты меня терзаешь? Ведь ты знаешь, что я всю жизнь вложила в эту твою работу. – Маргарита добавила еще, обратившись к Воланду: – Не слушайте его, мессир, он слишком замучен.

– Но ведь надо же что-нибудь описывать? – говорил Воланд, – если вы исчерпали этого прокуратора, ну, начните изображать хотя бы этого Алоизия.

Мастер улыбнулся.

– Этого Лапшенникова не напечатает, да, кроме того, это и неинтересно.

– А чем вы будете жить? Ведь придется нищенствовать.

– Охотно, охотно, – ответил мастер, притянул к себе Маргариту, обнял ее за плечи и прибавил: – Она образумится, уйдет от меня...

– Не думаю, – сквозь зубы сказал Воланд и продолжал: – Итак, человек, сочинивший историю Понтия Пилата, уходит в подвал, в намерении расположиться там у лампы и нищенствовать?

Маргарита отделилась от мастера и заговорила очень горячо:

– Я сделала все, что могла, и я нашептала ему самое соблазнительное. А он отказался от этого.

– То, что вы ему нашептали, я знаю, – возразил Воланд, – но это не самое соблазнительное. А вам скажу, – улыбнувшись, обратился он к мастеру, – что ваш роман еще принесет вам сюрпризы.

– Это очень грустно, – ответил мастер.

– Нет, нет, это не грустно, – сказал Воланд, – ничего страшного уже не будет. Ну-с, Маргарита Николаевна, все сделано. Имеете ли вы ко мне какую-нибудь претензию?

– Что вы, о, что вы, мессир!

– Так возьмите же это от меня на память, – сказал Воланд и вынул из-под подушки небольшую золотую подкову, усыпанную алмазами.

– Нет, нет, нет, с какой же стати!

– Вы хотите со мной поспорить? – улыбнувшись, спросил Воланд.

Маргарита, так как в плаще у нее не было кармана, уложила подкову в салфетку и затянула ее узлом. Тут что-то ее изумило. Она оглянулась на окно, в котором сияла луна, и сказала:

– А вот чего я не понимаю... Что же, это все полночь да полночь, а ведь давно уже должно быть утро?

– Праздничную полночь приятно немного и задержать, – ответил Воланд. – Ну, желаю вам счастья.

Маргарита молитвенно протянула обе руки к Воланду, но не посмела приблизиться к нему и тихо воскликнула:

– Прощайте! Прощайте!

– До свидания, – сказал Воланд.

Отмечу отдельно – Воланд до конца не смог скрыть своего отношения к тому, что его рыбки могут сорваться с крючка. Он именно что делает все, чтобы они даже и не думали об этом. И все же отпускает мастера и Маргариту, чтобы они сами дозрели до нужного вывода, потому что есть вещи, которые человек должен делать по доброй воле.

И Маргарита, оказавшись в подвальчике, продолжает читать роман о Пилате, дочитывая до того места, где остановился мастер.

Тем временем, под вечер пятницы следствие наконец добирается до Ивана. Но слишком поздно:

О, как торжествовал бы Иван, если бы следователь явился к нему пораньше, хотя бы, скажем, в ночь на четверг, когда Иван буйно и страстно добивался того, чтобы выслушали его рассказ о Патриарших прудах. Теперь сбылось его мечтание помочь поймать консультанта, ему не нужно было ни за кем уже бегать, к нему самому пришли именно затем, чтобы выслушать его повесть о том, что произошло в среду вечером.

Но, увы, Иванушка совершенно изменился за то время, что прошло с момента гибели Берлиоза. Он был готов охотно и вежливо отвечать на все вопросы следователя, но равнодушие чувствовалось и во взгляде Ивана, и в его интонациях. Поэта больше не трогала судьба Берлиоза.

Перед приходом следователя Иванушка дремал лежа, и перед ним проходили некоторые видения. Так, он видел город странный, непонятный, несуществующий, с глыбами мрамора, источенными колоннадами, со сверкающими на солнце крышами, с черной мрачной и безжалостной башней Антония, со дворцом на западном холме, погруженным до крыш почти в тропическую зелень сада, с бронзовыми, горящими в закате статуями над этой зеленью, он видел идущие под стенами древнего города римские, закованные в броню, кентурии.

В дремоте перед Иваном являлся неподвижный в кресле человек, бритый, с издерганным желтым лицом, человек в белой мантии с красной подбивкой, ненавистно глядящий в пышный и чужой сад. Видел Иван и безлесый желтый холм с опустевшими столбами с перекладинами.

А происшедшее на Патриарших прудах поэта Ивана Бездомного более не интересовало.

Далее вечером субботы сгорает квартира №50, Коровьев и Бегемот устраивают пожар в Торгсине и в Грибоедове, чтобы отвлечь следствие, занявшееся некстати поисками пропавшей Маргариты Николаевны. Именно сейчас просто заставить ее исчезнуть Воланд не может. Кроме того, огонь попросту метафизически необходим для финальной части плана. Среди нескольких пожаров нетрудно скрыть и тот, что слизнет домик застройщика.

Мы подошли к двадцать девятой главе, в которой Воланд уже убежден, что его план практически реализовался. Явление Матвея убеждает его в этом:

Но тут что-то заставило Воланда отвернуться от города и обратить свое внимание на круглую башню, которая была у него за спиною на крыше. Из стены ее вышел оборванный, выпачканный в глине мрачный человек в хитоне, в самодельных сандалиях, чернобородый.

– Ба! – воскликнул Воланд, с насмешкой глядя на вошедшего, – менее всего можно было ожидать тебя здесь! Ты с чем пожаловал, незваный, но предвиденный гость?

– Я к тебе, дух зла и повелитель теней, – ответил вошедший, исподлобья недружелюбно глядя на Воланда.

– Если ты ко мне, то почему же ты не поздоровался со мной, бывший сборщик податей? – заговорил Воланд сурово.

– Потому что я не хочу, чтобы ты здравствовал, – ответил дерзко вошедший.

– Но тебе придется примириться с этим, – возразил Воланд, и усмешка искривила его рот, – не успел ты появиться на крыше, как уже сразу отвесил нелепость, и я тебе скажу, в чем она, – в твоих интонациях. Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

– Я не буду с тобой спорить, старый софист, – ответил Левий Матвей.

– Ты и не можешь со мной спорить, по той причине, о которой я уже упомянул, – ты глуп, – ответил Воланд и спросил: – Ну, говори кратко, не утомляя меня, зачем появился?

– Он прислал меня.

– Что же он велел передать тебе, раб?

– Я не раб, – все более озлобляясь, ответил Левий Матвей, – я его ученик.

– Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, – отозвался Воланд, – но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Итак...

– Он прочитал сочинение мастера, – заговорил Левий Матвей, – и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, дух зла?

– Мне ничего не трудно сделать, – ответил Воланд, – и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: – А что же вы не берете его к себе, в свет?

– Он не заслужил света, он заслужил покой, – печальным голосом проговорил Левий.

– Передай, что будет сделано, – ответил Воланд и прибавил, причем глаз его вспыхнул: – И покинь меня немедленно.

– Он просит, чтобы ту, которая любила и страдала из-за него, вы взяли бы тоже, – в первый раз моляще обратился Левий к Воланду.

– Без тебя бы мы никак не догадались об этом. Уходи.

Левий Матвей после этого исчез, а Воланд подозвал к себе Азазелло и приказал ему:

– Лети к ним и все устрой.

Роман мастера уже начал изменять мир. Левий стал Левием из романа. Иисус прочел роман и преобразуется в Иешуа. Остается только завершить написанное – так, как нужно Воланду. Все, что было нужно для этого, он уже сделал.

– Во всяком случае, мы явились, мессир, – докладывал Коровьев, – и ждем ваших распоряжений.

Воланд поднялся с своего табурета, подошел к балюстраде и долго, молча, один, повернувшись спиной к своей свите, глядел вдаль. Потом он отошел от края, опять опустился на свой табурет и сказал:

– Распоряжений никаких не будет – вы исполнили все, что могли, и более в ваших услугах я пока не нуждаюсь. Можете отдыхать. Сейчас придет гроза, последняя гроза, она довершит все, что нужно довершить, и мы тронемся в путь.

– Очень хорошо, мессир, – ответили оба гаера и скрылись где-то за круглой центральной башней, расположенной в середине террасы.

Тем временем Маргарита уговаривает мастера доверять потусторонним силам. Исполняет порученное ему дело и Азазелло:

– И опять-таки забыл, – прокричал Азазелло, хлопнув себя по лбу, – совсем замотался. Ведь мессир прислал вам подарок, – тут он отнесся именно к мастеру, – бутылку вина. Прошу заметить, что это то самое вино, которое пил прокуратор Иудеи. Фалернское вино.

Вполне естественно, что такая редкость вызвала большое внимание и Маргариты и мастера. Азазелло извлек из куска темной гробовой парчи совершенно заплесневевший кувшин. Вино нюхали, налили в стаканы, глядели сквозь него на исчезающий перед грозою свет в окне. Видели, как все окрашивается в цвет крови.

– Здоровье Воланда! – воскликнула Маргарита, поднимая свой стакан.

Все трое приложились к стаканам и сделали по большому глотку. Тотчас предгрозовой свет начал гаснуть в глазах у мастера, дыхание у него перехватило, он почувствовал, что настает конец. Он еще видел, как смертельно побледневшая Маргарита, беспомощно простирая к нему руки, роняет голову на стол, а потом сползает на пол.

– Отравитель, – успел еще крикнуть мастер. Он хотел схватить нож со стола, чтобы ударить Азазелло им, но рука его беспомощно соскользнула со скатерти, все окружавшее мастера в подвале окрасилось в черный цвет, а потом и вовсе пропало. Он упал навзничь и, падая, рассек себе кожу на виске об угол доски бюро.

Когда отравленные затихли, Азазелло начал действовать. Первым делом он бросился в окно и через несколько мгновений был в особняке, в котором жила Маргарита Николаевна. Всегда точный и аккуратный Азазелло хотел проверить, все ли исполнено, как нужно. И все оказалось в полном порядке. Азазелло видел, как мрачная, ожидающая возвращения мужа женщина вышла из своей спальни, внезапно побледнела, схватилась за сердце и, крикнув беспомощно:

– Наташа! Кто-нибудь... ко мне! – упала на пол в гостиной, не дойдя до кабинета.

– Все в порядке, – сказал Азазелло. Через мгновение он был возле поверженных любовников. Маргарита лежала, уткнувшись лицом в коврик. Своими железными руками Азазелло повернул ее как куклу, лицом к себе и вгляделся в нее. На его глазах лицо отравленной менялось. Даже в наступавших грозовых сумерках видно было, как исчезало ее временное ведьмино косоглазие и жестокость и буйность черт. Лицо покойной посветлело и, наконец, смягчилось, и оскал ее стал не хищным, а просто женственным страдальческим оскалом. Тогда Азазелло разжал ее белые зубы и влил в рот несколько капель того самого вина, которым ее и отравил. Маргарита вздохнула, стала подниматься без помощи Азазелло, села и слабо спросила:

– За что, Азазелло, за что? Что вы сделали со мною?

Она увидела лежащего мастера, содрогнулась и прошептала:

– Этого я не ожидала... Убийца!

– Да нет же, нет, – ответил Азазелло, – сейчас он встанет. Ах, зачем вы так нервны!

Маргарита поверила ему сразу, настолько убедителен был голос рыжего демона. Маргарита вскочила, сильная и живая, и помогла напоить лежащего вином. Открыв глаза, тот глянул мрачно и с ненавистью повторил свое последнее слово:

– Отравитель...

– Ах! Оскорбление является обычной наградой за хорошую работу, – ответил Азазелло, – неужели вы слепы? Но прозрейте же скорей.

Тут мастер поднялся, огляделся взором живым и светлым и спросил:

– Что же означает это новое?

– Оно означает, – ответил Азазелло, – что вам пора. Уже гремит гроза, вы слышите? Темнеет. Кони роют землю, содрогается маленький сад. Прощайтесь с подвалом, прощайтесь скорее.

– А, понимаю, – сказал мастер, озираясь, – вы нас убили, мы мертвы. Ах, как это умно! Как это вовремя! Теперь я понял все.

– Ах, помилуйте, – ответил Азазелло, – вас ли я слышу? Ведь ваша подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы? Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны? Это смешно!

– Я понял все, что вы говорили, – вскричал мастер, – не продолжайте! Вы тысячу раз правы.

– Великий Воланд, – стала вторить ему Маргарита, – великий Воланд! Он выдумал гораздо лучше, чем я. Но только роман, роман, – кричала она мастеру, – роман возьми с собою, куда бы ты ни летел.

– Не надо, – ответил мастер, – я помню его наизусть.

– Но ты ни слова... ни слова из него не забудешь? – спрашивала Маргарита, прижимаясь к любовнику и вытирая кровь на его рассеченном виске.

– Не беспокойся! Я теперь ничего и никогда не забуду, – ответил тот.

– Тогда огонь! – вскричал Азазелло, – огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем.

– Огонь! – страшно прокричала Маргарита. Оконце в подвале хлопнуло, ветром сбило штору в сторону. В небе прогремело весело и кратко. Азазелло сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджег скатерть на столе. Потом поджег пачку старых газет на диване, а за нею рукопись и занавеску на окне. Мастер, уже опьяненный будущей скачкой, выбросил с полки какую-то книгу на стол, вспушил ее листы в горящей скатерти, и книга вспыхнула веселым огнем.

Итак, оба дозрели, убиты и освобождены. А теперь я спрошу: что именно началось с огня, уважаемые читатели? Пожаром в квартире №50 ничего не началось, а наоборот, закончилось. Начался же с огня мир-текст, в котором сгорела рукопись мастера. И теперь роман сгорает снова, становясь плотью от плоти своего автора. Теперь мастер готов завершить его. И все же он пытается увильнуть, придя попрощаться с учеником:

– Это хорошо, что вы сюда залетели. Я ведь слово свое сдержу, стишков больше писать не буду. Меня другое теперь интересует, – Иванушка улыбнулся и безумными глазами поглядел куда-то мимо мастера, – я другое хочу написать. Я тут пока лежал, знаете ли, очень многое понял.

Мастер взволновался от этих слов и заговорил, присаживаясь на край Иванушкиной постели:

– А вот это хорошо, это хорошо. Вы о нем продолжение напишите!

Иванушкины глаза вспыхнули.

– А вы сами не будете разве? – тут он поник головой и задумчиво добавил: – Ах да... Что же это я спрашиваю, – Иванушка покосился в пол, посмотрел испуганно.

– Да, – сказал мастер, и голос его показался Иванушке незнакомым и глухим, – я уже больше не буду писать о нем. Я буду занят другим.

Впрочем, это слово мастер не сдержал. Он все-таки завершает роман сам, отбыв из мира, в котором умер, в ночь, когда сводятся счеты. Мастер слишком любит своего героя, чтобы бросить его в неопределенности.

– Ваш роман прочитали, – заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, – и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость – самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

– Что он говорит? – спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо подернулось дымкой сострадания.

– Он говорит, – раздался голос Воланда, – одно и то же, он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же – лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому, что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.

– Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то, не слишком ли это много? – спросила Маргарита.

– Повторяется история с Фридой? – сказал Воланд, – но, Маргарита, здесь не тревожьте себя. Все будет правильно, на этом построен мир.

– Отпустите его, – вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была ведьмой, и от этого крика сорвался камень в горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Маргарита не могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха. Как бы то ни было, Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту, и говорил:

– Не надо кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже попросил тот, с кем он так стремится разговаривать, – тут Воланд опять повернулся к мастеру и сказал: – Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одною фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

– Свободен! Свободен! Он ждет тебя!

Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется, и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.

– Мне туда, за ним? – спросил беспокойно мастер, тронув поводья.

– Нет, – ответил Воланд, – зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?

– Так, значит, туда? – спросил мастер, повернулся и указал назад, туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле.

– Тоже нет, – ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над скалами, – романтический мастер! Тот, кого так жаждет видеть выдуманный вами герой, которого вы сами только что отпустили, прочел ваш роман. – Тут Воланд повернулся к Маргарите: – Маргарита Николаевна! Нельзя не поверить в то, что вы старались выдумать для мастера наилучшее будущее, но, право, то, что я предлагаю вам, и то, о чем просил Иешуа за вас же, за вас, – еще лучше. Оставьте их вдвоем, – говорил Воланд, склоняясь со своего седла к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору, – не будем им мешать. И, может быть, до чего-нибудь они договорятся, – тут Воланд махнул рукой в сторону Ершалаима, и он погас.

Воланд проговаривается – он ведь уверен, что до триумфа осталось немного. «Выдуманный вами герой», – говорит он о Пилате, который так-то реальная историческая личность. Но мир=текст, и реальный Пилат превратился в героя романа мастера. Уходит в текст и сам мастер, подчиняясь велению другого своего персонажа. Однако Иешуа устами Левия попросил и за Маргариту. И вопреки словам Воланда, она и именно она в итоге становится автором мира, куда уходит со своим возлюбленным. Потому что роман – это ее жизнь, и она тоже имеет право его завершить, наградив мастера настоящим покоем, а не судьбой, неприкрыто отсылающей нас к образу фаустовского Вагнера.

– И там тоже, – Воланд указал в тыл, – что делать вам в подвальчике? – тут потухло сломанное солнце в стекле. – Зачем? – продолжал Воланд убедительно и мягко, – о, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером? Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой. Прощайте! Мне пора.

– Прощайте! – одним криком ответили Воланду Маргарита и мастер. Тогда черный Воланд, не разбирая никакой дороги, кинулся в провал, и вслед за ним, шумя, обрушилась его свита. Ни скал, ни площадки, ни лунной дороги, ни Ершалаима не стало вокруг. Пропали и черные кони. Мастер и Маргарита увидели обещанный рассвет. Он начинался тут же, непосредственно после полуночной луны. Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных любовников, и они шли по песчаной дороге.

– Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, – слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

Так говорила Маргарита, идя с мастером по направлению к вечному их дому, и мастеру казалось, что слова Маргариты струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу мастера, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

И пусть финал технически стал именно таким, каким хотел видеть его Воланд:

Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых катастроф.

После укола все меняется перед спящим. От постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.

– Боги, боги, – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, – какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, – тут лицо из надменного превращается в умоляющее, – ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?

– Ну, конечно не было, – отвечает хриплым голосом спутник, – тебе это померещилось.

– И ты можешь поклясться в этом? – заискивающе просит человек в плаще.

– Клянусь, – отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.

– Больше мне ничего не нужно! – сорванным голосом вскрикивает человек в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет спокойный и величественный гигантский остроухий пес.

Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит. Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу узнает его. Это – номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:

– Так, стало быть, этим и кончилось?

– Этим и кончилось, мой ученик, – отвечает номер сто восемнадцатый, а женщина подходит к Ивану и говорит:

– Конечно, этим. Все кончилось и все кончается... И я вас поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо.

Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со своим спутником к луне.

Пусть в новосотворенном мире все козни сатаны объяснены происками банды гипнотизеров, Воскресения так и не случилось, и Христос окончательно перевоплотился в человека, все же трудно сказать, что эскапада Воланда обернулась его победой. Мне отчего-то кажется, что отменив в рамках мира-текста новозаветное чудо Воскресения и изменив фигуру Христа, он победил примерно так же, как у Олдей «победил» Кришна. Воспользовавшись даром мастера, Воланд не заметил, как сам стал частью текста, который так привлек его в свое время. А может быть, и заметил собственное преображение – когда неоднократно награждал циника мастера эпитетом «романтический». Может быть, и понял, что образ Иешуа ближе людям, и верить в такого Христа на самом деле проще.

Поэтому в финале хрипят сорванными голосами Пилат и Христос. Слабость обернулась силой, Воланд фактически скосплеил убитого им Берлиоза – тот критиковал Иванушку за то, что Иисус у него вышел противный, но живой, а Сатана, пытаясь «обез-нимбить» образ Иисуса, отменить крест и воскресение, сделал его более живым, и действительно изобрел седьмое доказательство существования бога. Воистину, как в цитате, вынесенной в эпиграф романа, та сила, что хотела зла, совершила, как обычно, благо.

Вот так мир был переписан, и умершие от руки Азазелло мастер и Маргарита на самом деле исчезли из него (так и кажущаяся нестыковка в эпилоге получает свое ватсонианское объяснение).

Потому что, когда текст дописан, автор покидает его.