Роман "Арбат" Часть первая "Соприкосновение" Главы 13-18

Глава 13.

Пятое отделение милиции

На утро следующего дня в дверь Синяка раздался настойчивый стук Посмотрев на будильник, на котором стрелки остановились ещё в четыре утра, хозяйка квартиры прошаркала в своих стоптанных тапочках в прихожую и недовольно спросила:

- Кто там?

- Милиция!

Действия представителей закона были быстрыми и решительными. Всем, находившимся в квартире Синяка, было предложено предъявить паспорта. Цыгана и Грибника увели. Ребята сиротливо сели пить чай.

В отношении Грибника - картина была привычная. Его не раз таскали в милицию за нарушение паспортного режима и всегда выпускали через час-другой после выплаты штрафа. В отношении же Цыгана – это была явная подстава. Было ясно, что утренний шмон, устроенный ментами, сделан по чьей-то наводке. Через час, не дождавшись возвращения Цыгана, у которого паспорт был всегда при себе, Голубые Мечи пошел на разведку. Он смог убедить Вождя и других в том, что коллективный поход вольных художников к ментовской только будет красной тряпкой для стражей «порядка».

Пятое отделение милиции располагалось в тёмно-красном трёхэтажном доме в соседнем дворе. Вокруг и внутри казённого здания было всегда многолюдно, даже утром. Слишком активную жизнь вели москвичи и гости столицы, полюбившие Арбат для проведения своего досуга. Помимо обычных завсегдатаев этого учреждения, бомжей и спекулянтов водкой, взгляд Голубых Мечей выхватил среди небольшой толпы около красного здания несколько тёмных фигур, стоявших недалеко от «убитой» БМВ, припаркованной в конце дворика, в небольшом тупике под аркой. Одного из них он узнал: это был Пятно. Нагнувшись к машине, он о чём-то оживлённо беседовал сквозь приоткрытое окно с человеком, сидевшим рядом с водителем. Кисть человека была загипсована, и, по описаниям, он был похож на «старшего» рязанцев, которому сломал руку Цыган.

Судя по всему, они спорили. Пятно что-то предлагал, а тот левой рукой отрицательно жестикулировал, апеллируя к сидевшим сзади, чьих лиц не было видно. Они не знали Андрея в лицо, поэтому он подошёл ближе и, закурив, повернулся к ним спиной, заведя непринуждённый разговор со стоявшей рядом женщиной.

Мимо него по направлению к машине пробежал опер. Отведя Пятно и двух его помощников в сторону от автомобиля, ближе к тому месту, где курил Андрей, он отрывисто сказал:

- Ну, ты им сам объясни, не можем мы его выпустить, здесь при всех вам передать, уже уголовное дело заведено… тем более что шеф приехал.

- Погоди, а на поруки под подписку о невыезде?

- Ага, а на поруки ты его возьмешь? Тебе это надо?

- Ну, это мы мигом решим, вон Санёк заявление напишет, у него московская прописка и всё такое, - Пятно кивнул в сторону одного из своих подручных.

- Ну ладно, сейчас попробую, - нехотя проговорил опер, крутя по сторонам глазами.

В это время из-за угла красного здания появился Царевич. Голубые Мечи быстро подошел к нему, закрывая его спиной от иномарки. Было решено, что тот сходит за ребятами.

Плана не было. Лишь желание освободить Цыгана во что бы то ни стало. Голубые Мечи решил опираться на интуицию и свое умение находить со всеми людьми общий язык.

Зайдя в отделение, он уверенно спросил, как пройти к участковому Николаеву. Его кабинет находился на втором этаже прямо у лестницы. Старший сержант Николаев был совсем молодым милиционером, курсантом Московской высшей школы милиции. На розовых щеках его золотился лёгкий рыжий пушок. Густые каштановые волосы были коротко пострижены, на лбу проступила испарина. Видно, утро выдалось для него горячее.

- Слушаю вас внимательно, - дежурно буркнул сержант. По глазам было видно, что на самом деле ему было глубоко безразлично всё, что скажет художник.

- Вадим Александрович, - начал Голубые Мечи, присаживаясь на обшарпанный, обитый дерматином стул, на который указала рука участкового. В эту минуту он был готов провалиться сквозь пол. Он не знал, что говорить. Удручающая обстановка казённого заведения настолько давила и не оставляла никакой надежды, что он пожалел, что пришёл. Неожиданно кровь прилила к вискам, и Андрей выпалил:

- Вадим Александрович, вы за бандитов или за художников?

Тот откинулся и, подняв брови, вежливо осведомился:

- А вы, собственно, художник, если не ошибаюсь? Голубые Мечи представился, показал паспорт и рассказал о Пятне, Стене, Цыгане и стоявшей во дворе иномарке с бандитами.

- Значит, Пятно с Липатовым, говорите, вместе сидел? - начинающий пинкертон с задумчивым видом смотрел сквозь окно на двор, постукивая шариковой ручкой по столу. -Дело всё в том, что уголовными делами у нас занимается Сидоренко. Он это дело у нас забрал.

- Но это же на вашем участке?

- Да, но я тут человек новый, в эту кухню не лезу... Кстати, а как выглядел этот опер, что сейчас к Пятну подходил?

- Капитан, плотный такой!

- Это Сидоренко, он как раз сейчас к шефу пошёл... Знаете что, посидите здесь минут пять. Вот вам лист бумаги, пишите заявление о том, что берёте своего друга на поруки.

Голубые Мечи взял авторучку и начал было писать, но остановился в растерянности, начиная густо краснеть. Он не знал, каковы фамилия и отчество Цыгана. Прочитав по глазам Андрея его замешательство, Николаев подсказал:

- Цыганов Сергей Николаевич.

С этими словами он улыбнулся, взял папку с сейфа и вышел из комнаты. Минут через десять заявление было готово. Прошло ещё двадцать минут. Николаева не было...

Вдруг с улицы раздались крики. Подойдя к окну, Голубые Мечи увидел каких-то людей, которые дрались во дворе, бегая в разных направлениях по свежевскопанным газонам. По отделению милиции раздался топот сапог. Выбежав во двор, Андрей увидел дымившуюся перевернутую бандитскую машину и разбегавшихся от милиционеров во все стороны художников. Их насчитывалось человек двадцать. На грязном асфальте около иномарки – опять алела кровь. Чья?

Глава 14.

Освобождение Цыгана. «Переписать холст заново…»

Вернувшись в мастерскую, Голубые Мечи узнал, как разворачивались события во время его пребывания в казённом доме.

Царевич быстро вернулся в квартиру Синяка, собрал всех ребят. Горбачёв, Вождь и другие ребята со Стены – пошли к милиции. Девчонки с Сашей Хромым и Американцем побежали поднимать художников с Арбата.

Рэкетиров насчитывалось всего семеро – двое с Пятном и четверо в машине. Силы были практически равны. Но нужно было вступать в драку только тогда, когда выведут Цыгана. Сдерживать Горбачева удавалось с трудом. У него чесались руки, глаза горели недобрым огнём.

Через несколько минут из милиции вышел Цыган в сопровождении Санька из группы Пятна и ещё одного незнакомого коротко стриженного парня. Они почти дошли до машины, когда Цыган, разгадав их план, повернулся, чтобы бежать. В это время из задних дверей машины вылезли два здоровых бугая, и вчетвером они потащили Цыгана к автомобилю.

Горбачёв рванулся вперед и первым, настигнув самого крупного из рэкетиров, нанёс ему удар ногой в пах. Выдернув из-за пояса свой любимый молоток с приваренной железной ручкой, он принялся махать им направо и налево, нанося удары бросившимся ему наперерез бандитам. Другие ребята Стены действовали не менее решительно. Царевич, вооруженный шилом, без разговоров воткнул его в переднее колесо машины. Игорь с Лёхой уже мутузили ногами «старшего», вытащенного ими из машины на землю. Шофёр, вылезший из-за руля с монтировкой, чтобы помочь своему шефу, тут же получил хороший удар от Цыгана прямо в нос и упал, обливаясь кровью.

В этот момент во двор ворвалась большая группа художников, вооружённых палками, обрезками труб и просто камнями. Бандиты были вмиг сметены в Калошин переулок, подальше от милиции. Ситуацию уже никто не мог контролировать. Машину перевернули. И, как часто бывает в таких случаях, нашелся некто (они обычно проявляются в конце драки, когда уже всё сделано), который достал пузырек с уайт-спиритом и поджёг машину. Это уже был перебор...

Усадив Цыгана в такси и дав ему с собой сколько было денег, пролетарии художественного труда шумной толпой вернулись на Арбат и стали распивать пиво у Стены.

Горбачёв, Вождь и Царевич, дождавшись Андрея в мастерской, наперебой рассказывали ему о случившемся. Участвовавший в беседе за столом Грибник, которого из милиции выпустили ещё два часа назад, молча слушал их разговор. Он сидел на табурете в галифе, голубой майке и невозмутимо покуривал свой любимый моршанский «Беломор».

Допили остатки водки. Горби перевесился через мраморный подоконник и выкрикнул очередной заказ стоявшему внизу продавцу картин, бросив ему бечёвку с авоськой. Банка лосося с картошкой под квашеную капусту и огурцы, три бутылки водки – хорошее успокоительное для мужчин после драки.

- А ты заметил, как Пятно обосрался? - победоносно смотря на Вождя и не переставая смачно жевать капусту, сказал Горбачёв, облизывая пальцы, - даже свалил втихаря, бросил своих ребят!

- Ты вот что, пример с Цыгана не бери. Чего так борзеешь, сразу молотком по голове... ты соизмеряй ситуацию... - начал наставлять Горбачёва Вождь, сам, по совести говоря, вовсе не имевший опыта уличной драки. - «Тебе вчера Иван Семёныч чего говорил?»

Грибник продолжал курить, молча смотря в открытое окно, за которым вдали под ярким солнцем светились золотые купола Кремля. Вся его чуть сгорбленная фигура и лицо выражали сожаление о том, что из его вчерашнего рассказа никто так и не извлёк никаких уроков.

Горбачёв потупил взор в тарелку с квашеной капустой. Правая его рука, локтём упиравшаяся в стол, держала стакан, на четверть наполненный водкой. Кристальная жидкость поблёскивала сквозь грани стакана в лучах полуденного майского солнца. Рукава его местами разорванной рубашки были закатаны до локтей, которые были в ссадинах и запёкшихся пятнах крови. Своей и чужой...

- Я тебя умом понимаю. За всё теперь придётся отвечать... Но единственное, что я знаю из своей прежней жизни, – это то, что звери... они только силу понимают. Они ведь как…смотрят на тебя и видят насквозь: бздишь ты или замочить можешь... Запах от человека что ли, или энергия какая-то исходит... Правильно, дядя Ваня?

Грибник глубоко вздохнул, затушил папиросу в пепельницу, медленно встал с табурета и молча вышел из комнаты.

После некоторой паузы Голубые мечи рассказал им о своей беседе с Николаевым. По его мнению, участковому можно было доверять. В ходе беседы Андрей понял это по его глазам. К тому же то, что он готов был отпустить Цыгана под подписку о невыезде и поручительство, а не отдавать бандитам или держать под стражей – говорило само за себя.

Вождь - был «за», Горбачёв и Царевич - резко «против».

- Ты же сам прекрасно всё понимаешь: менты тут все «запятнанные», Пятно их кормит, он же и наркоту на Арбате начал продавать. Ты думаешь, почему воры с ним справиться не могут? - выпучив глаза и растопырив пальцы в разные стороны, говорил Горбачёв. - Ну что сделает один твой Николаев, даже если предположить, что он нормальный мужик?

- Салага он, а не мужик, - вторил ему Царевич, - даже бабы на Арбате над ним смеются! Ходит с папочкой и бумажки только подшивает.

- Ну, все равно, своего человека в ментуре здешней надо иметь, - резонно возражал Вождь. -Чего теперь Цыгану - в бега пускаться? И из-за чего?

Друзья долго ещё спорили, допивая водку под крепкий чай, заваренный Грибником. Решено было, что Цыган должен месяц побыть в Переславле-Залесском - в Доме творчества художников. Пусть с Алёной там пейзажи попишут. А за это время всё уляжется.

- Жизнь сама всё расставит по местам, - сказал Грибник, заставший концовку их разговора. Отлив чифиря из кастрюльки, он вновь отправился в свою каморку, прилегавшую к кухне.

В старинных квартирах центра Москвы, помимо пожарного входа на кухню, по которому посыльные приносили продукты, такие каморки для прислуги были неотъемлемым атрибутом дореволюционной архитектуры. В этой маленькой комнатке с небольшим окном во двор всё было как бы перенесённым из прошлого века. Старинный кожаный диван с высокой спинкой, переходившей в деревянное обрамление небольшого, уже тусклого зеркала. Потрескавшийся сервант с застеклёнными полукруглыми дверцами. Венский стул у окна. Вот и всё убранство комнатки Грибника.

В углу, как привидение, темнела плащ-палатка, подвешенная за капюшон. Под ней стояли сменные сапоги, выцветший рюкзак с привязанным к нему рулоном асбестовой металлизированной ткани. Она использовалась зимой для ночёвки в лесу. Грибник раскладывал эту подстилку прямо на угли костра, а на неё – спальный мешок. И так спал даже в двадцатиградусный мороз.

Над изголовьем на стене красовались вырезки из «Огонька» периода пятидесятых - шестидесятых годов: фотографии Любови Орловой, Элины Быстрицкой, Тамары Сёминой и других актрис того времени. В застеклённой рамочке висел портрет Юрия Гагарина, а на стене – большой плакат, посвященный Дню победы.

Андрей, проходя на кухню с кружкой чая, задержался на минуту в проёме двери каморки Грибника. Взгляд его скользнул по выцветшей фотографии Гагарина и плакату… и память перенесла его в юность… Он вспомнил... тот неповторимый запах масляной краски, скипидара и фисташкового лака в детской изостудии, где он начинал свои первые шаги художника.

… Приближалось Девятое мая. Его первый учитель живописи сказал, что занятия в детской изостудии начнутся только в три часа дня, а утром предложил всем воспитанникам собраться около Большого театра – чтобы посмотреть на ветеранов Великой Отечественной войны. Иван Иванович Челноков, руководитель студии, инвалид войны, лишившийся на фронте практически всех пальцев на руках, был горд, что на эту импровизированную встречу пришли, не сговариваясь, практически все его ученики – даже те, которые давно уже закончили не только студию, но и высшие художественные заведения. Они все очень любили своего учителя и особенно хотели поздравить его в этот значимый для него день – День Победы.

Вернувшись после встречи у Большого театра в студию, воспитанники устроили для любимого учителя праздничный чай с домашними пирогами и тортом. Лишь самые упорные и готовившиеся к вступительным экзаменам студийцы остались после чаепития в мастерской. Иван Иванович, радостный и увлечённый, как всегда, делал замечания и помогал своим питомцам. Между делом рассказывал истории из нелёгкой солдатской жизни на фронте. Жестокая ирония судьбы: молодого художника Ваню Челнокова, у которого весь талант и мастерство – на кончиках пальцев - определили в сапёры… Когда от взрыва противопехотной мины он лишился практически всех пальцев на руках, мир, казалось, померк для него. Лишь огромная сила воли и неутомимое желание заниматься живописью – помогли совершить чудо. Он реализовался, стал замечательным живописцем – потому что был художником с самого рождения в душе. Его рассказы были увлекательны, сам он преображался, вспоминая молодые годы, казалось, на самом деле становился моложе.

Постепенно все воспитанники закончили работать и распрощались с учителем.

Лишь один маленький Андрюша остался в студии и упорно пытался выправить акварельный натюрморт с деревенским кувшином. Кувшин «разваливался», драпировка «не лежала», а топорщилась. Он очень волновался, нервно тыкая кистью в кусок ватмана (импровизированную палитру), на котором размешивал краску. Ведь скоро будет зачёт, а работа явно не удавалась. Иван Иванович подсел к нему, попросил разрешения у маленького художника взять его кисть. На правой руке учителя было только два пальца: большой и мизинец. Между ними была натянута тряпочка, в которую Иван Иванович упирал конец кисти, а двумя пальцами цепко схватывал её с обеих сторон. Движения учителя были стремительными и безжалостными – он решительно брал глубокий тон и переламывал всю композицию.

Губы подростка задрожали: ведь на его глазах окончательно уничтожался плод его двухдневной работы. Иван Иванович почувствовал это и замер. Затем, резко повернувшись к ученику, сказал фразу, которую Андрей пронёс потом через всю жизнь:

- Запомните, милостивый сударь, то, что я вам сейчас скажу. Настоящий Художник – это тот, который не трясётся над своим произведением, а кто в любой момент готов переписать холст заново! Я это говорю не каждому, приходящему в нашу студию. Вам я это говорю потому, что вы – бесспорно талантливы!

Фактически это был ключ к вере в бесконечность своих творческих возможностей. Ведь, на самом деле, каждую работу ты делаешь на более высоком уровне. Если работаешь на совесть... Ты как бы идёшь вверх по лестнице, ведущей в бесконечность.

А если чувствуешь: что-то не так - возьми и перепиши всё заново. Главное только - не бояться. И не терпеть компромиссов. Творческий компромисс – это либо лень, либо неверие в свои силы. Тогда – Художник умирает... Он начинает идти вниз по этой лестнице… ведущей вверх.

Покурив с Грибником в его каморке под стук молоточка, которым тот подбивал стальными подковами сапоги, Голубые Мечи побрел в свою мастерскую дописывать «Старца у родника».

Эта картина пришла к нему в одном из сновидений. На серебристо-зелёном мху подле ледникового камня, из-под которого струился родник, стоял старец в ветхом рубище и держал меч над святой водой, заряжая его энергией родника.

Выставив сильный свет, Голубые Мечи упорно работал у станка до самого рассвета. Под утро Андрей присел за круглый стол у открытого окна и закурил. Он долго любовался небом, розовевшим над безмолвной Москвой. Шпиль высотного здания на Смоленской озарился золотом. Художник, уткнувшись локтями в стол, положил на них голову на минуту... и заснул.

В утренних лучах, отраженных золотистой охрой от соседних зданий, на мир смотрела новорождённая картина, блестевшая свежим льняным маслом и лаком. За ночь она была переписана практически полностью. Серебристый меч, светившийся в руках старца, ожил в сиянии солнца, всё сильнее наполнявшего мастерскую... “Главное – не бояться переписать холст заново”.

Глава 15.

Рождение «Голубых мечей». Поездка в Дом творчества Д.Н. Кардовского.

Несколько дней прошли спокойно. Художников у Стены никто не трогал. Пятно и его люди не появлялись на Арбате.

Радостный Серёга Американец привел в мастерскую Николая Викторовича из журнала «Чудеса и приключения», с которым Андрей познакомился в первый день у магазина «Цветы». Тот извлек из репортёрской сумки пачку новых, ещё пахнувших краской журналов со статьей об Андрее и его живописи. Статья почему-то называлась «Магия голубых мечей». Американец схватил несколько журналов и побежал на Арбат.

Андрей присел на свою любимую деревянную скамейку, на которой он обычно работал за мольбертом, и с интересом стал читать статью. Как это обычно бывает, репортаж, написанный о тебе самом себе, несколько разочаровывает. Автор не согласовал ни заголовок, ни структуру работы. Даже названия иллюстраций, помещённых в журнале, не соответствовали названиям картин. Как потом выяснилось, это было «творчеством» главного редактора. Однако Андрей вежливо поблагодарил Николая Викторовича за его усилия. У молодого художника ещё не было каталога, и любая подобная публикация с репродукциями его картин, безусловно, была полезна для его «раскрутки». Польщённый журналист, стоя с сигаретой у мольберта со «Старцем», впился взглядом в новую работу Андрея.

- Прав я был – действительно «Магия голубых мечей»! На большинстве картин у вас изображены мечи, и все такие разные, диковинные какие-то. И это непередаваемое свечение… как же это у вас получается? - провел он рукой над холстом - от меча в руках Старца к роднику среди изумрудной травы.

Они отметили выход статьи бутылочкой токайского вина, извлечённого художником из тайника за мольбертом. Прежним хозяевам квартиры этот тайник, по всей видимости, служил сейфом. Он был вмонтирован в толстую кирпичную стену и закрывался крепкой металлической дверцей со сложным замком.

Долго разговаривали об их артели, выставлявшей картины на Стене. Андрей рассказал журналисту об их стычках с рэкетирами. Николаю Викторовичу это показалось очень интересным, и он стал делать какие-то записи в свой блокнот. Андрей попросил его обязательно согласовать с ребятами текст статьи: тема была весьма деликатная и одно неточное слово могло всё испортить. Тот понимающе кивал.

Договорились, что Андрей соберёт самые удачные картины для дополнительных фотосъемок - для каталога и использования на обложках журнала.

Дверь широко распахнулась, и в мастерскую ввалился нетрезвый уже Вождь с радостно светившимися глазами. Он держал экземпляр журнала «Чудеса и приключения» в руке:

- Эй, Голубые Мечи! А я и не знал, что ты – «Г о л у б ы е М е ч и» ! Это надо же такую херню написать? «Голубыми» знаешь кого называют…Я бы на твоём месте этому журналисту зонтик в одно место засадил и там, внутри – раскрыл!

Андрей, будучи обескуражен таким поведением Васильева, почувствовал некоторую неловкость перед Николаем Викторовичем, который явно смутился и как-то съёжился с приходом крупного и вальяжного Вождя. Тем не менее, Андрей представил их друг другу – и теперь неловко стало Васильеву.

С этого момента, наверное, за Андреем Сафоновым и закрепилась эта кличка – «Голубые Мечи» или просто «Мечи». Выйдя на Арбат во второй половине дня, он то и дело выслушивал «поздравления» и подколки со стороны друзей, называвших его теперь только так и не иначе.

Погода стояла на редкость жаркая, продажа картин на Арбате шла вяло, и через несколько дней художники приняли решение навестить Цыгана и Алёну в Переславле-Залесском. Андрей часто бывал в Доме творчества в этом прекрасном месте во время обучения в Строгановке. Позднее он не раз приезжал сюда на этюды с друзьями или один, когда хотелось уединиться. Особенно живописен был Переславль осенью, когда деревья были покрыты золотом, или поздней весной, когда окрестные холмы на солнце охрились бурой прошлогодней травой, в низинах темнели живописные проталины в жухлом снеге, а воздух был наполнен живительной энергией просыпающейся природы.

Билетов на прямой рейсовый автобус со Щёлковской не было. Поэтому пришлось добираться до Сергиева Посада на электричке с Ярославского вокзала. В поезде все форточки были открыты и ветерок хорошо продувал вагон, в котором друзья разместили свои этюдники и рюкзаки. Был рабочий день, дачников ехало мало, поэтому молодые художники могли комфортно расположиться на деревянных лавках, смеясь и дурачась всю дорогу под строгими взглядами бабушек. Лялька с Анжелой то и дело упускали из корзинки зайца Васю, которого взяли с собой, чтобы выпустить на волю в Переславле, и дружно затем бегали по вагону, пытаясь поймать его до очередной остановки электрички. Наконец всё-таки, когда поезд остановился в Абрамцево, Вася исхитрился, рванулся что было сил между ног входивших пассажиров к выходу из вагона и был таков…

Дом творчества Союза художников в Переславле-Залесском – одно из самых романтических мест, где художник, если он не очень привередлив к быту, мог в те годы иметь всё необходимое для творческого счастья. Колорит этого места всегда притягивал художников, писателей и поэтов (таких, как А.Н. Островский, М.М. Пришвин, Н.С. Гумилев, А.А. Ахматова).

Здесь они находили приют от шума большого города. Живописные берега реки Трубеж, этой деревянной Венеции средней полосы России, с перекинутыми через неё мостиками и мосточками, разноцветными лодками и смыкающимися над водой плакучими ивами… Загадочное Плещеево озеро, поглотившее за свою историю не одну сотню рыбаков. Древние церкви и монастыри, большей частью полуразрушенные в те времена, сказочный Берендеев лес и Синий камень, окружённые легендами и чудесами… притягивали во все времена творческую интеллигенцию, да и просто людей с чистым сердцем.

Дом творчества был построен в своё время замечательным рисовальщиком и живописцем, академиком Дмитрием Николаевичем Кардовским. Он знаком советскому зрителю в основном по иллюстрациям к произведениям А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, А.С. Грибоедова, А.Н. Толстого ,а также по исключительным в своем роде карандашным зарисовкам с натуры вождя мирового пролетариата В.И. Ленина.

Владимир Ильич, в отличие от своих соратников, не любил позировать, да и не имел времени на это. Поэтому выбран был опытный и талантливый Д.Н. Кардовский, который, не отвлекая вождя от работы, тихо сидел в углу комнаты и за несколько сеансов сделал гениальные живые наброски, которые легли в основу ряда полюбившихся всему народу картин с изображением Ленина. За это ему после звания академика, полученного в царские времена, в 1929 году присвоили ещё одно звание - заслуженного деятеля искусств РСФСР.

В дальнейшем именно зарисовки Д.Н. Кардовского легли в основу формирования канона, которому должны были соответствовать портреты В.И. Ленина, делавшиеся позднее советскими художниками. Ревностные хранители этого канона из числа академиков следующего поколения сформировали касту «допущенных» к этому ответственному направлению советской живописи художников. Только этим «избранным» разрешалось получать высокооплачиваемые заказы на портреты и картины с изображением «Лукича» (так любовно прозвали художники эту тематику), и затем множить их через худкомбинаты – для колхозов, промышленных предприятий, министерств, ведомств, Красной Армии и НКВД...

Однако не только и не столько этим известен и люб Дмитрий Николаевич русской художественной школе. Преподавая классический рисунок в Академии художеств, а затем во ВХУТЕМАСе, и воспитав не одно поколение художников, он, благодаря признанию властями, как выдающийся художник-реалист, имел возможность смело и настойчиво выступать за сохранение исторических памятников и реликвий изобразительного искусства, прежде всего принадлежавших русской православной церкви. Благодаря в том числе и его усилиям, был приостановлен грабёж и вывоз за границу советами древних икон и других святынь из монастырей Переславля-Залесского, Сергиева Посада, Ростова Великого и Ярославля. В дальнейшем из художественных ценностей Переславля-Залесского, экспроприацию которых ему удалось предотвратить, он собрал коллекцию художественного музея, расположенного и ныне в Горицком монастыре, рядом с Домом творчества.

Старый деревянный сруб, поставленный Д.Н. Кардовским на территории Дома творчества был дополнен в семидесятые годы ансамблем достаточно прогрессивной для того времени архитектуры. Круглое здание столовой, похожее на сторожевые башни окрестных монастырей, было соединено переходом с жилым двухэтажным корпусом. Чуть поодаль находился блок, в котором размещались живописные, а ещё чуть дальше – скульптурные мастерские. Художники постарались для себя. Однако оригинальная архитектурная идея и конструктивное удобство сооружения намного опередили финансовые возможности Союза художников по надлежащему уходу и поддержанию здания. Постепенно оно стало приходить в негодность, и в тот период, в конце восьмидесятых, из-за отсутствия тепла зимой и воды летом более двух недель в нем могли прожить лишь аскеты.

Каждому художнику или скульптору, помимо спартанской комнатки со сломанным, как правило, санузлом без тёплой воды, предоставлялась мастерская. Отопления в зимние месяцы, особенно в мастерских, было недостаточно. Не спасали даже массивные калориферы, привозимые самими художниками. Приходилось работать в тёплой одежде. Но были и плюсы. Небогатая, без разносолов, но здоровая деревенская кухня с кашами и борщами избавляла творцов от необходимости тратить время на приготовление пищи. В круглой башне-столовой из красного кирпича с очагом посредине они собирались на трапезу трижды в день. Даже самых необязательных из них, засидевшихся в мастерской и постоянно опаздывавших к обеду или ужину, сердобольные местные кухарки всегда находили чем покормить, «чтоб с голоду не помер, сердешный».

Часто бывало, что в студенческие годы, перед сдачей работ в конце цикла (1 - 3 месяца) некоторые из художников, и особенно скульпторы, работали без передыху в мастерской по 2 - 3 дня, даже толком не имея времени ни поесть, ни поспать. Становясь старше и будучи мастерами, они подвергали свой организм угрозе физического и нервного истощения уже по доброй воле, под воздействием самого мощного наркотика, всепоглощающую силу которого испробовал, наверное, каждый творческий человек – вдохновения свыше.

Не раз, особенно находясь в Доме творчества зимой, когда было мало постояльцев, Голубые Мечи ловил себя на мысли, что пребывание здесь очень напоминает «Солярис». Каждый творец на ночь запирался в своём номере или мастерской, куда мозг таинственной планеты присылал ему образ чего-то самого сокровенного. Это сокровенное материализовалось у каждого творца по-своему: в виде картин или рисунков у живописцев, в виде скульптур – у ваятелей. В них воплощались те идеи, образы или ночные видения, которые им приходили во время одиночества – в их творческих мастерских. По сути, так это и было творческое озарение или вдохновение – это и есть контакт с Разумом мироздания, или с мозгом таинственной планеты (как у С. Лема).

Чтобы настроиться на эту тонкую волну, чтобы «был контакт», как сказал один раз Царевич, художнику необходимо либо долго поститься, либо «принять на грудь», либо забить пару косяков или «ширнуться». У каждого по-своему...

По его теории, необходимо также каким-либо способом максимально ограничить влияние окружающих биополей на тебя в момент такого контакта: либо уединиться в каком-то отдаленном месте, либо работать поздней ночью, когда все окружающие спят... Именно поэтому Царевич не мог толком работать у Синяка, когда происходили какие-то сборища; Голубые Мечи – занимался живописью в основном глубокой ночью, а Васильев, Цыган и Горбачев без стакана за кисть не брались.

На этот раз задача была простая – немного отдохнуть на свежем воздухе, поработать на пленэре и пообщаться с Цыганом и Алёной, соскучившимися по арбатской художественной братии.

Отдельно от ребят должны были подтянуться на машине Игорь с Алексеем и Зелёным – весёлым парнем, который рисовал пастелью на Арбате шаржи, от которых публика буквально каталась по асфальту.

В начале июля обычно Дом творчества был забит до отказа, но, созвонившись с Андреем Самарой, директором заведения, Голубые Мечи узнал, что в ближайшие пять дней будет пересменка: прежняя группа уже уехала, а новая заедет только в следующую пятницу. Поэтому, прибыв в милый сердцу Дом творчества к полудню в понедельник, весёлая компания застала его практически вымершим. Немногочисленные оставшиеся постояльцы разбрелись на этюды. Только на кухне суетились поварихи, бодро напевая незатейливые песни. Взяв у администратора ключи от номеров, зарезервированных Самарой, и, побросав свои вещи, друзья налегке направились на реку в поисках Сергея и Алёны. Не пройдя и половины пути, они встретили Цыгана с местными рыбаками, нёсшими большой улов рыбы. Его штаны были закатаны до колен, на голове была заломлена соломенная широкополая шляпа, а в руках - два садка, набитые до отказа лещами и налимами:

- Наконец-то… а я вот – в ожидании вашего приезда - решил торжественный ужин приготовить, а то каша надоела...

Радости его не было предела, и, кинув садки на траву, он бросился к ребятам, тиская их поочередно в своих могучих объятиях. Свежий июльский загар уже покрыл его тело, на лице появилась густая поросль отпущенной бороды.

- Ну ты даёшь! - пиная ногой один из садков, восхищённо сказал Вождь. - Это где, на Плещеевом озере столько наловили?

- А где же ещё, в Трубеже – только плотва да карасики, а тут, смотри, - и он с ловкостью заправского рыбака вытащил за глаза ещё трепыхавшуюся трехкилограммовую щуку и толстого налима, - вон какие «животные»! У-уу!

При этом он стал пугать раскрывавшей пасть щукой Ляльку и Анжелку. Те дружно завизжали.

- А вообще-то, по правде сказать, это мы сетью с Федотычем, - он кивнул на стоявшего поодаль сухопарого мужичка в брезентовых штанах и военной рубашке цвета хаки навыпуск, - без него я бы столько и за месяц не выловил.

Мужичок, обрадованный возможностью вступить в разговор, заокал на местном певучем наречии:

- Для хороших людей озеро наше даров своих не жалеет, удачная сегодня рыбалка получилась, давно столько не налавливали.

Федотыч потянулся к нагрудному карману за куревом. Ребята наперебой стали предлагать ему свои сигареты, но он с улыбкой отказался, гордо вытащив «Беломор». Царевич, обратив внимание на надпись на пачке, радостно спросил:

- Тоже моршанский уважаете?

- Да, от другого – кашель. Да только последнее время не продают его нигде...

- А у меня в рюкзаке целая упаковка, я вам презентую, приходите к нам сегодня вечером. Как знал – с собой привёз, - обернулся Царевич к друзьям.

Ребята переглянулись. Все прекрасно знали, для чего Царевич возил с собой «Беломорканал». Он доставал его для Грибника и заодно – для себя. Однако сам он был не столько поклонником моршанского «Беломора», сколько косяков, которые прекрасно получались из этих папирос...

- А Алёна где? -спросила Ольга.

- На Трубеже, на этюды с утра пошла. К обеду вернётся.

Цыган с Федотычем пошли к лагерю, а компания незагорелых ещё и уставших с дороги художников – направилась на Трубеж окунуться. Увидев Алёну, прилежно трудившуюся на берегу реки у своего маленького этюдника, Вождь подкрался к ней сзади, неожиданно набросился на и, подняв на руки, понёс по деревянным подмосткам к воде. Это вызвало бурю радости деревенских ребятишек, сидевших, как воробышки, на длинных слегах - перилах мостков. Повсюду: в воде и на берегу -были разноцветные лодки. Алена брыкала ногами и визжала, но было поздно: Вождь с разбегу вместе со своей драгоценной ношей уже летел в речную воду. Беззубые бабки, сидевшие по обе стороны реки, дружно захохотали, показывая на чудаковатого Вождя и вынырнувшую Алену, которая тоже смеялась, хотя дала несколько хороших тумаков Васильеву. Потом все остальные друзья один за другим с разбегу кинулись в воду и вместе с местными ребятишками долго искали босоножку Алены, которую утопил Васильев.

Упав в душистую траву после купания, они некоторое время нежились под солнечными лучами, обмениваясь с Алёной новостями. Судя по всему, ей уже не было суждено закончить свой этюд в этот день. Солнце припекало, и пора было идти на обед.

Захватив этюдник и зонт Алёны, друзья направились к Дому творчества. Скошенная с вечера трава на поле перед Горицким монастырем пьяняще дурманила. Белые козы, с райским выражением в глазах и выцветшими на солнце ресницами, медленно пережевывали сочную траву, с любопытством глядя на шумную компанию москвичей.

Взбодрённые купанием, они весело ступали по древней земле, помнившей топот копыт полчищ Тохтамыша, Эдыгея, польских и литовских интервентов, шаги Юрия Долгорукого, Андрея Переяславского, преподобного Даниила Чудотворца, величественную поступь Александра Невского и юного Петра ...

Глава 16.

Шаржист «Зелёный». Скульпторы О. Ромашкин и А. Калашов. История о Синем камне.

Вечером приехали Игорь, Алексей и Зелёный, прихватившие скульптора Ромашкина на стареньком форде.

Перебравшийся в Москву из Питера шаржист Зелёный в любой из компаний непременно становился заводилой по части привнесения в вечеринку всяческих «смешинок» и безудержного веселья. Даже тогда, когда толком не было выпить, не то чтобы поесть, он мог согреть друзей добрым словом или шуткой.

Зелёный обладал живой мимикой и, начиная шарж, каждое движение сопровождал собственной гримасой, отражавшей ту часть лица его жертвы, которую он в данный момент рисовал. А поскольку его задача была – утрировать эту часть, то его гримаса и отражала это утрирование. Например, если у женщины была оттопыренная полная нижняя губа, Зелёный оттопыривал свою нижнюю губу до предела (на утеху публике), пока рисовал эту часть лица. Если были большие глаза – таращил свои до умопомрачения. Если у монгола были узкие щёлки глаз - он смешил его, прищуриваясь до боли в щеках, при этом глаза монгола становились ещё уже - и у натуры, и на шарже. Каждая такая ужимка и следовавший за ней точный штрих пастелью по бумаге сопровождались взрывом хохота публики на весь Арбат.

Прямой противоположностью вечно бледному и болезненному Зелёному был скульптор Ромашкин, олицетворявший собой гимн южному солнцу и красоте загорелого мужского тела. Скуластый и смуглый, выросший в Крыму Олег Ромашкин всю зиму отсиживался в Ялте, не перенося слякоти и сырости зимней Москвы, а начиная с мая перебирался в столицу. Одевался он прикольно. На этот раз его атлетическую фигуру обтягивала чёрная майка с нарочито оторванными рукавами, чтобы подчеркнуть его крепкие плечи и бицепсы. Широкие сатиновые шаровары, купленные на периферии за тридцатку (при цене пачки «Явы» в то время в двадцать рублей), и антикварные китайские кеды «прощай молодость» на босу ногу дополняли воссозданный им образ «хулигана-антикомсомольца» шестидесятых. Бритую голову венчала потёртая узбекско-дадаистская тюбетейка.

Он был горд тем, что в юности никогда не был не только комсомольцем или «пионэром» (как любил говорить, подражая незабвенной Фаине Раневской), но даже октябрёнком! Как ему это удалось в то время – трудно сказать. Одно было известно от ялтинских художников вполне определённо: из школы он вылетал раза три, что не помешало ему, тем не менее, получить среднее образование, а затем и блестяще окончить Строгановское художественное училище, в которое, по тем временам, простому смертному поступить было практически невозможно.

Друзья развели костёр в дальнем углу двора под вековыми липами и занялись приготовлением ухи. Ромашкин, как истинный крымский скульптор, быстро разделал рыбу. Он обмазал дюжину подлещиков в шамотной глине и, дождавшись появления углей, уложил своих глиняных болванчиков в горячую золу, после чего принялся делать шашлыки из налима, перемежая куски рыбы с помидорами и половинками луковиц белого репчатого лука. Царевич с Цыганом прикатили свежеспиленные кругляки липы разной длины и расставили их наподобие импровизированных табуретов и скамеек вокруг костра. Цыган, ловко орудуя топором, быстро снял чёрную кору, чтобы приятнее было сидеть на очищенных белых липовых стволах.

Вскоре на запах костра и ухи сбрелось несколько семейных пар художников, находившихся в лагере на постое: скульптор Андрей Калашов с женой Ольгой, детьми и огромной русской борзой по кличке «Арни», семья художников Сомовых, подслеповатый Попцов со своей девушкой и жирный, лысый и бородатый живописец Дельжанский. Известный халявщик, Дельжанский, приближаясь к костру и потирая руки, пропел своим оперным баритоном:

- Утомлённое солнце нежно с морем прощалось... В этот час ты призналась...

- Что нет любви!- дружно хором ответили Лялька, Анжела и Ольга, сделав акцент на слове «нет», пытаясь тем самым дать понять Дельжанскому, чтобы без бутылки он к костру не приближался.

Придя, в отличие от всех других, даже без бутылочки пива, толстый халявщик пытался снять пробу с ухи, которая уже была практически готова, но был прогнан алчными женщинами в магазин «за сухим вином для дам».

Пикник удался на славу и из туристически-скромного рыбного ужина с напеванием песенок для детей под гитару перерос в настоящую вакханалию после приезда Игоря, Лёхи и Зелёного, выгрузивших из своей машины ящик водки и два ящика пива, не считая нескольких бутылок шампанского и вина, как сказал Зелёный, для «Оленек». «Оленьками» питерские «Митьки», с которыми начинал свою карьеру карикатурист Зелёный, называли всех женщин – для простоты и удобства. Часть своего питерского слэнга он принёс с собой на Арбат, который, как подметил один раз Царевич, «как губка впитывает в себя всё самое лучшее», а потом, после небольшой паузы добавил: «и самое худшее – тоже!»

Однако слэнг Зелёного не шёл ни в какое сравнение с элитарной феней, на которой говорил Ромашкин.

- Свои понты дороже мыла! - одобрительно кивнул он, наблюдая как ребята гордо выставляли перед девчонками ящики со спиртным на фоне полбутылки сухого белого, принесённой интеллигентным Олегом Попцовым и бутылки сидра, бережно выставленной Сомовым.

- Какого мыла? - не поняла Ольга, которая хоть и работала на телевидении, но не слышала ничего подобного.

- Да это на зоне мыло считается самым ценным, но гордость или престиж – важнее, - перевёл фразу Ромашкина бывалый и опытный Калашов.

Он ловко помогал своему коллеге по нелёгкому скульптурному ремеслу поворачивать шашлыки, поливая пробивавшиеся меж углей языки пламени водой из пластиковой бутылки. Его пёс Арни подошёл к нему и тыкался длинным носом под мышку, требуя ещё одного кусочка налима.

- Привет честной компании! - из темноты послышался голос Федотыча. Кряжистый рыбак нёс несколько свежезакопчённых лещей, завёрнутых в газету.

- На, посолонись, смуглявенькая!, - он и днем с искренним интересом рассматривал афро-россиянку Анжелу, а сейчас с ещё большим осторгом смотрел на неё одетую в белую майку и голубые джинсы, удачно оттенявшие её смуглую кожу.

Салаты были готовы, и вся компания начала дружно пробовать федотычева копчёного леща с пивком и под водочку. Потом пошла тройная уха из карасей и окуней, а после – шашлыки из налима. Детям поручили вытаскивать из золы запечённых в глине подлещиков и картошку. Получился ужин, которому мог позавидовать любой элитный рыбный ресторан.

После весёлой трапезы, несмотря на все протесты детей, Калашовы и Дельжанские всё-таки отвели малышей спать.

Цыган уже всерьёз взялся за гитару и долго мастерски играл на ней, исполняя все любимые песни девчонок. Его смуглое лицо с горящими глазами, в которых отражались языки пламени, широко распахнутый ворот рубахи, длинные сильные пальцы на грифе гитары представляли достойный живописный сюжет для новой картины. Вождь, покачиваясь на своём пеньке, прищуриваясь и закрывая ладонью свет от костра, восторженно смотрел на него и танцующих у костра Анжелу и Ольгу. Весёлые голоса поющих живописцев раздавались на всю округу. Постепенно в танец были вовлечены все, включая добродушного пса Арни, который послушно вытанцовывал с женой Калашова, положив передние лапы ей на плечи.

Больше всех выпивший Васильев с трудом оторвался от пенька, на котором сидел, и, расплёскивая водку, поднял тост, коим он благодарил всех, начиная с Федотыча и кончая .Арни...« ппррросттто за ттто, чччто вы ееееесть !». С этими словами он выпил до дна на треть наполненный стакан и, пошатнувшись, взмахнул руками, будто птица, решившая куда-то лететь. Препятствием полёту стал всё тот же пень, зацепившись за который, Вождь по-театральному упал навзничь, благо тамнаходилась большая куча опилок и стружки. Она осталась от студентов предыдущего заезда, вырубавших, как рассказал днём Андрей Самара, обнажёнку с сучильщицы местной ткацкой фабрики Ларисы, которая так и уехала с ними в Москву.

Наступила мёртвая тишина, которую, как нельзя кстати, прорезал мягкий говорок Ромашкина:

- Ну «осла двинул», перец... Во весь рост оттяг... Уважаю!

Преданный Горби с помощью Царевича привычно взвалил Вождя на плечи и понёс в номер. Остальные продолжили вечеринку. Постепенно у костра остались только самые стойкие полуношники, желавшие полнее впитать в себя романтику переславской ночи.

- А правда, что на Синем камне снег не лежит, а тает даже в самые сильные морозы, - романтически смотря на языки пламени и забивая с Анжелой уже второй “косяк”, обратился Царевич к Федотычу. историю о Синем камне.

«…Было это ещё в те времена, когда места эти населялись выходцами угро-финских племён – «мерями» и «весями», которые в дальнейшем постепенно смешались с местными славянскими племенами. Поклонялись они своим идолам. Лежал в то время на берегу Кощеева, или, позже, Клещеева озера ( так в те времена называлось Плещеево озеро) большой Синий камень, который, если к нему прийти с самым сокровенным, выполнял любое желание.

Позднее, с установлением христианства в этих местах, распорядился местный воевода поднять сей камень, на специально сколоченных полозьях, отвезти его по льду на середину озера да и утопить в проруби... Сделали всё втихаря и быстро, да только просыпаются поутру: а он ( камень) - невесть откуда – опять лежит на своём месте, целёхонек! Снаряжает воевода артель вновь – опять тот же исход... И по третьему разу – то же самое! Народ уже ропщет – не хочет больше измываться над камнем. Тут собрал местный предводитель своих самых верноподданных и распорядился расколоть камень на три част и, утопить в разных местах, да так, чтобы никто не знал. И сам лично с охраной приехал - контроль держать. Да только лёд посреди озера разверзся – и поглотила пучина их всехвместе с камнями.

На следующее утро одна часть камня появилась на прежнем месте, другая – в центре городища (сейчас там стоит Спасо-Преображенский собор), а третью –Кощей, наверное, вместе со своими обидчиками на дно забрал...»

- А сказки про Кощея отсюда пошли? – слегка дрогнувшим после некоторого молчанияголосом спросил Царевич.

- Бабка мне рассказывала, будто на дне озера есть пещера, которая ведёт в его подземное царство. А второй выход из той пещеры - в озеро Неро (около Ростова Великого). А третий выход – в овраге у деревни Кащеевка, что на полпути к Москве.

- Кощей, - это один из персонажей так называемого титанического периода формирования легенд и сказаний. Титаны есть и в скандинавских сагах, и в греческом эпосе, и в легендах Востока... До великого потопа люди были высокими – метров по шесть, питались только растительной пищей и жили по семьсот - восемьсот лет. Это даже в Ветхом Завете отражено, - подключился к разговору скульптор Калашов.

- Поэтому его и называли Кощеем Бессмертным, что он был одним из потомков уцелевших после потопа титанов и отличался от местных людей ростом и долголетием? – продолжила его мысль Анжела.

- Наверное...

В тишине потрескивал догоравший костёр, отбрасывая большие тени фигур на соседние деревья. Искры поднимались восходящими потоками воздуха до самых крон гигантских лип – к небу, озарённому миллиардами звезд. Молчаливая симфония светил, повисших над древней землёй Переславля-Залесского, лишь изредка нарушалась далёкими криками одиноких утренних петухов, возвещавших о приходе нового дня.

Глава 17.

Поречье-Рыбное. Аннушка.

Несколько дней художники провели в окрестностях Дома творчества - на этюдах у реки Трубеж и на Божедомке, где располагался Троице-Данилов монастырь, основанный Даниилом Чудотворцем. Погода стояла замечательная, и живописцы совмещали этюды с деревенскими забавами – c утра бегали на рынок за свежей зеленью и овощами, днём купались в реке, а под вечер выходили на лодках в Плещеево озеро. Андрей Калашов, хорошо знавший окрестности, предложил поехать всей компанией на трёх машинах, чтобы показать ребятам «чудо чудное» - гигантскую колокольню в селе Поречье-Рыбном, что при впадении речушки Сара в озеро Неро по пути от Переславля-Залесского на Ростов Великий. Решили выехать рано, легко позавтракав и побросав этюдники и всё необходимое для пикника в багажники автомобилей.

Ещё с дороги, после села Петровского, окружённого рощами высоких и стройных берёз, из которых по приказу Петра Первого в своё время рубились мачты для судов на Плещеевом озере, путешественники увидели вдалеке – над лесами – огромную колокольню, заметную отовсюду. Её размеры поражали воображение. Свернув направо, они вскоре приблизились к селу Поречье-Рыбное, окружённому кольцом речки Сара. Река была живописно обрамлена плакучими ивами. Это был настоящий рай для художников.

Оставив машины на лугу, художники перебрались на другую сторону реки по маленькому мостику. Оказавшись в центре села, друзья остановились как вкопанные. Колокольня, стоявшая посреди небольшой площади с неизменной скульптурой Лукича, указывавшего рукой куда-то в направлении продовольственного магазина, была настолько велика по размерам, что это не укладывалось ни в какие представления о подмосковной архитектуре. Она состояла из шести ярусов, на третьем из которых была звонница, а на уровне четвертого и пятого – из нее росли кустарники и деревья. Сусальное золото с купола и креста, венчавших сооружение, по словам сельчан, было «под предлогом реставрации» снято в советское время. Но это даже делало колокольню более величественной и суровой, молчаливым укором обращённой к небу.

Как рассказал Калашов, построена она была в конце семнадцатого века крестьянином-самоучкой А.С. Козловым. По его словам, купцы Поречья и соседних Угодичей поспорили, кто величественнее построит колокольню. С четырнадцатого века на месте нынешней колокольни в Поречье, рядом с церковью Петра и Павла, стояла прежняя колокольня, поставленная на крепком фундаменте. Строитель расширил, углубил фундамент и заложил на нем новую колокольню. По мере возведения мостки, по которым наверх на телегах доставлялся камень и раствор, росли и увеличивались в длину. Под конец, когда заканчивалось строительство последнего яруса, мосты к колокольне достигали более версты в длину. Высота строений на Руси в то время по указанию синода не должна была превышать высоту колокольни Иоанна Великого в Кремле, поэтому строители остановились на отметке девяносто четыре метра.

Слушая повествование Калашова, Андрей невольно обратил внимание на стоявшего неподалёку старичка, опёршегося на посох и безмолвно внимавшего словам рассказчика. Взгляд у него был не от мира сего, и по глазам было видно, что он мог бы многое рассказать об этой загадочной колокольне.

Разговорившись с ним, друзья услышали несколько иную версию истории строительства колокольни в Поречье-Рыбном.

«… Вселюбезнейшей и паче живота телесного дражайшей моей матушке государыне-царице и великой княгине Наталии Кирилловне,.. - Пётр отложил перо и подошёл к окну. Ребятишки на плотах, упираясь баграми в лёд, расталкивали остатки льдин в разные стороны и расчищали воду около стапелей. Ещё и года не прошло с того дня, как он с голландским корабелом Карштеном Брантом и своей свитой прибыл на гору Гремяч, что на южном берегу Плещеева озера. За это время были построены четыре яхты, две галеры и заложен фрегат «Марс», для которого были заказаны 30 пушек - у нас молитвами твоими здорово всё, а озеро вскрылось двадцатого числа, и суды все, кроме большого корабля, в отделке...»

Первое время Пётр жил в настоятельских покоях Горицкого монастыря, позднее некоторое время – в Никитском монастыре. Затем юный царь выкупил у Горицкого монастыря село Веськово и заложил деловой двор, на котором мастерились малые суда. Большие же суда строились на лугу, близ озера. На самом берегу он приказал возвести пристань и причал.

В монастыря, по его велению ткались и шились паруса. К работам этим, наряду с монахами и послушниками, привлекались крестьяне из соседних деревень. Здесь-то, в Никитском монастыре, он и увидел красну девицу Аннушку, которая вместе с подругами скромно ткала полотнища, выбеливала их на солнце и не чуралась любой работы. Да всё с песнями и улыбкой делала. Голос её, выделявшийся среди хора подруг, да красота неземная так заворожили молодого Петра, что влюбился он без памяти, будто околдовала она его. Это была первая настоящая любовь Петра, которому не исполнилось ещё тогда семнадцати лет...

Была Анна родом из села Поречье. Дед и отец её были рыбаками, а мать с братьями и сёстрами выращивали овощи. Вкуснее царской селёдки – ряпушки, наловленной отцом, да солений, приготовленных её матерью, никто не мог припомнить. Всё это поставлялось к царскому столу, за что семье её была дарована вольная и пожалована земля в пойме реки Сара – для выращивания диковинных овощей и копчения рыбы.

Когда матушка Петра, великая княгиня Наталия Кирилловна Нарышкина, настояла на браке юного Петра на Евдокии Лопухиной, он вынужден был согласиться, запрятав тоску свою по возлюбленной Аннушке глубоко в своей душе. Вернувшись после свадьбы, состоявшейся 27 января 1689 года, обратно в Переславль-Залесский в марте того же года, он услышал горестную весть – будто утопилась Анна в проруби. Во всяком случае, больше никто её не видел... И носил молодой государь эту ношу в сердце своём и по ночам все Анну видел, а когда через четыре года уезжал из Переславля в Архангельск, отдал тайное поручение одному из своих верноподданных – построить со временем в Поречье-Рыбном колокольню великую до небес, чтоб выше кремлёвской была...

Старец закончил свой рассказ, улыбнулся и пошёл к реке, быстро растворившись в полуденном мареве, стоявшем над высокой травой. Вроде его и не было. Художники обошли ещё раз колокольню. Рассказанное стариком стояло у них перед глазами – будто не рассказ это был, а реальность, материализованная в этом величественном сооружении. Даже видавший виды Калашов не знал что сказать.

Художники разбрелись по живописным берегам реки Сара в поисках мест для этюдов.

Глава 18.

Речная дева. Семейство Поростылёвых.

Голубые Мечи долго не мог найти подходящей точки для пейзажа. Почему-то ему не хотелось рисовать саму колокольню. Художника больше притягивали изгибы берегов, густо поросшие кустарником, камышом и накрытые, как крышей, плакучими ивами, тонкие ветви которых местами спускались до самой воды. Отыскав наконец уютный уголок прямо у реки, откуда открывался вид на маленький покошенный старый мосток, по которому уже, по всей видимости, давно не ходили люди, Голубые Мечи установил этюдник и принялся за работу.

Жара стояла сильная. Солнце перевалило через зенит, и освещение было стабильным. С друзьями договорились писать этюды до самого заката и друг друга от работы не отвлекать. Андрей искупался в маленькой, камерной, речушке. Вода была чистая, и ноги приятно нащупывали песок. Освежённый после купания, художник энергично принялся за этюд. Работа спорилась, и вскоре первая прокладка была готова. Андрею хотелось дождаться, когда солнце, постепенно опускаясь к горизонту, озарит кроны деревьев персиковым и золотисто-багровым тонами, поэтому он решил передохнуть, присел на бугорке и закурил, рассматривая издали свой холст.

Из головы не шли слова старца о первой любви Петра и трагической гибели юной Анны. Быть может, здесь, на этом самом месте, бросилась она в реку. Взгляд художника попеременно переходил то на холст, то на ровную гладь реки, медленно несущей свои воды к озеру Неро.

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, он подошел к этюднику и стал лёгкими лессировочными мазками набрасывать фигуру юной девушки в белых одеяниях, босиком ступающей по водной глади реки. Образ появлялся сам собой. Он был воздушным и прозрачным, не мешая всему пейзажу. Одежды светились то нежно-голубым, то розовым цветом, на складках вспыхивая серебром и платиной...

Наступающие сумерки сгустили тона над рекой. Оранжево-лиловыми отблесками последних лучей закатного солнца заискрилась листва на деревьях. Вечер, венчая день и ночь, накрыл воду реки тонкой фатой легкого тумана. В сумеречном полумраке оставалось работать не более получаса.

Голубые Мечи оторвал взгляд от полотна, посмотрел на реку и вздрогнул: над гладью воды парил материализованный образ, только что изображённый им на холсте.

Юная дева в белых одеждах была неподвижна, взгляд её был устремлён вниз, к струям воды, медленно протекавшим под ногами. Одежды светились сильнее, чем на холсте, озаряя воду у неё под ногами и высокую осоку на берегу. Серебристый свет доходил до крон ив, склонившихся над рекой, и от этого они стали похожи на своды пещеры со сталактитами - тонкими ветвями, спускавшимися вертикально до самой воды.

Безмолвно постояв так некоторое время, дева повернулась и пошла вверх по реке, без усилия проходя сквозь ветви. Миновав тёмные своды мостка, она медленно исчезла за поворотом реки, озаряя его своим свечением.

Река погрузилась во мрак. Солнце уже закатилось, и лишь бордовые отблески над горизонтом указывали, куда оно ушло на покой. В воздухе над рекой стояла мёртвая тишина.

С трудом подавляя дрожь во всём теле, Голубые Мечи собрал впотьмах свои художественные принадлежности и быстро поднялся из речной влаги прибрежной низины на сухой и тёплый воздух косогора. Издали доносились голоса друзей, уже собравшихся около автомобилей и решивших перекусить. У костра, разведённого художниками, было слышно пение и смех.

Неся через поле тяжёлый этюдник, рюкзак и холст, Андрей окончательно согрелся. Озноб прошел. Однако чувство соприкосновения с чем-то необъяснимым не покидало художника.

Андрей решил никому не рассказывать о происшедшем, а разобраться постепенно во всём самому. «Безусловно, - думал он, - это какая-то галлюцинация, возможно, связанная с жарой или самовнушением». Друзья радостно приветствовали его. Голубые Мечи что-то буркнул в ответ и поспешил положить свой холст в дальний угол просторного багажника джипа Ромашкина. Отшутился, что очень хочет есть, а ещё больше пить – в ответ Горбачёв тут же налил ему водки в стакан. Андрей выпил залпом... и ничего не почувствовал. Он протянул стакан другу повторно, - «плесни еще!» Друзья одобрительно заулюлюкали, а девчонки заботливо выдали ему бутерброд с колбасой и соленым огурцом. Огурец был божественным, хрустел до скрипа на зубах и отдавал одновременно хреном и мёдом.

Это нас местные угостили, чувствуешь аромат? – по-цирковому держа в одной руке стакан, а в другой - наполовину откушенный огурец, помидор и бутерброд с колбасой, произнёс Вождь. Он стоял в одних плавках и брыкал поочерёдно то одной, то другой ногой, отгоняя пореченских комаров. Чёрные волосы его свисали мокрыми прядями: по всей видимости, он и Горбачёв только что искупались.

Около небольшого импровизированного костра на расстеленном большом покрывале рядом с Анжелой, Алёной, Ольгой и Лялей сидела местная женщина, разложившая на целлофане солёные огурцы, помидоры и квашеную капусту собственного приготовления. Алёне не терпелось поделиться впечатлениями минувшего дня :

-Я место для этюда искала, искала, а потом забрела на огороды – вон там, у самой реки. А на огородах познакомилась вот с Натальей Ивановной Поростылёвой и решила её портрет написать, - глаза Алёны горели, чувствовалась искренность и теплота в её словах.

Местная женщина, на вид лет семидесяти, действительно была очень живописна: на ней был широкий малявинский сарафан с большими красными маками и большой красно-жёлтый платок, покрывавший плечи. Седые волосы были стянуты сзади в тугой валик, заколотый деревянным гребнем.

Вместе с ней на огонек к художникам пришли местные живописцы – Наталья Полчанова и Игорь Садыков с сынишкой Даниилом, которые несколько лет назад перебрались из Москвы в Поречье.

- Это я специально из сундука достала, бабушкин ещё, - Наталья Ивановна поправила расписной платок и, напевно окая, продолжила: - Бабушка у нас красавица была, мастерица большая и песен много-много знала.

И она по просьбе всех собравшихся запела какую-то старинную песню о любви девушки к юноше-рыбаку:

А и над рекою, над поко-оса-ами

А и расшумелася листва,

Ай да уплывали струги во- острые,

Ой да надували паруса...

Ой да обнимает деву кра-асну-ую

Э-эх Ваня - парень молодой,

И глядит ей в очи ясны-ые

Да и дрожит весь сам не свой.

Да ты прости, моя Алену-ушка,

Ой да что неласков был с тобой,

Ай да пропадет моя голо-ову-ушка,

Э-эх, не увидимся с тобой...

Ой да разыгралась буря гро-озна-ая:

Ай да гром и молния блестит,

А под утро – как зано-озою

Ой да сердце девушки щемит...

Ой да вдов слезами безуте-ешны-ыми

А и было озеро полно -

А и рыбаков всех души гре-ешны-ые

Ай да поглотило в глубь оно.

Ой да только девица не пла-ачет

Да и вНеро-озеро глядит…

А и вдруг там- парус замаяа-ачит,

Аль Ванюша покричит...

А и каждый вечер приходи-ила

Ой да она на берег пустой

А и грустну песню заводила,

Ой да голосила под луно-ой.

А и вдруг по лунной по доро-ожке

Да Ваня милый к ней идёт,

А и плащ с серебряной застёжкой,

Да и сам весёлый, песнь поё-ёт:

А и здравствуй, милая отрада,

Ой да без тебя мне свет не мил,

Да и Водяной Царь мя в награду

Тай на волю отпустил…

Женщина закончила своё пение. Это была необычная песня... Даже Вождь и Горбачёв, судя по всему очень хотевшие выпить ещё по одной после вечернего купания, смотрели завороженно на седовласую певунью, молча держа стаканы на весу.

Все зааплодировали, и Алёна бережно поцеловала женщину в загорелую морщинистую щёку, попросив разрешения записать в блокнот текст. Все стали вспоминать старинные песни – кто чего помнил. Царевич спел старинную украинскую песню : « Чоловиче, я больна...», которую, как он уверял, даже хохлы толком до конца не знают. Спели ещё несколько песен. Наталья Ивановна знала очень много древнего фольклора и помнила наизусть все тексты полностью. Лицо её светилось радостью: спетый уже коллектив арбатских живописцев не фальшивил (Лялька, чтобы не портить общую картину, подключалась к пению только на «forte» и “fortissimo” ).

Потом все дружно проводили Наталью Ивановну с местными художниками до её дома. Она, как это водится в русских домах, пригласила всех на чаепитие. На веранде уже стоял большой самовар, и пока домочадцы дружно завершали последние приготовления, состоялась презентация портрета, который с Натальи Ивановны написала за этот день Алёна. Художница расположила свою натуру в саду под яблоней, и лицо женщины в живописном облачении удачно оттенялось большими цветовыми пятнами свежей зелени на фоне её фигуры. Освещение было ярким, и это было хорошо передано автором – портрет получился сочный и жизнеутверждающий, как и сам образ этой жизнерадостной женщины.

Стены веранды, на которой проходило чаепитие, украшали коврики, сшитые самой Натальей Ивановной из разноцветных лоскутков. Примитивные изображения троек на фоне разноцветных церквей и падающего снега, а также другие незамысловатые сюжеты деревенской жизни – с точки зрения их живописности были просто поразительны. Эта простая сельская женщина была уже сложившимся мастером, любые комментарии в адрес её рукодельных работ могли быть только превосходной степени.

Переодевшись в голубенькое ситцевое платье, Наталья Ивановна уже сновала между верандой и кухней, предлагая художественной артели дегустацию различных сортов варенья собственного приготовления: из крыжовника, вишни, брусники и даже желе из голубики.

Переводя взгляд с её светящегося лица на портрет, написанный Алёной, и тряпочные шедевры, развешенные на бревенчатой стене веранды, Голубые Мечи задумался ...

Из головы не выходило случившееся с ним у реки. Женская фигура в белых одеяниях по-прежнему стояла перед глазами. Он поймал себя на мысли о том, что видение не покидало его и во время пения песен у костра, и сейчас – за весёлым застольем на веранде.

- Граф Орлов, во владения которого в то время входило Поречье, привёз сюда, прямо в дом Поростылёвых, императора Александра I, - рассказывал художник Игорь Садыков, - и государю так тут понравилось, что он у них гостил целую неделю...

- Да ну? – недоверчиво взглянул на него Вождь.

- Наталья Ивановна – очень скромная женщина и не любит об этом рассказывать, - Садыков перевёл взгляд на хозяйку дома, присевшую наконец за стол.

- Ну, правда, дом тогда был не такой, как сейчас. Хозяйство тогда у моего пра-прадедушки было большое, - немного потупив взор, кивнула хозяйка, - одних коров целая дюжина была, овцы, козы, свиньи. Всё домашнее. Даже хлеб свой выпекали. Но больше всего царю-батюшке понравились соления наши, мочёные яблоки и квас на меду. Вот огурчиками вас угощала – на хрену с мёдом, так и квасим по старому рецепту, для хруста – смородиновый лист молодой.

- А в каком же это году Александр I сюда приезжал? - не унимался «Вождь».

- Да по всему..., как бабка мне рассказывала, в 1821 году, - напрягая память, ответила Наталья Ивановна.

- То есть это уже ... после второй победы над Бонапартом, то есть после Ватерлоо?

- Да, наверное... Вообще-то государь простой в общении человек был, русский человек, баньку любил, людей понимал, хозяйством интересовался... Обустроить Россию хотел...

- Вот это да, фантастика какая-то, - откинулся на стареньком венском стуле Вождь, - за один день столько интересного о вашей деревне услыхали. Да, Алёна, ты для портрета колоритную натуру отыскала! Бывает же такое!

- У нас в деревне раньше народ весь был интересный, - мягко улыбнулась Наталья Ивановна, - кто по дереву мастер, кто поковкой занимался, кто туески плёл да корзины, что в жисть никто такого не повторит. Пьянства-то такого никогда не было, как сейчас. Особо село славилось овощами своими и рыбой. По овощам лук наш, огурцы да свекла сахарная даже медали в царские времена получали в Париже и Берлине. И сейчас сельчане предлагают свой собственный праздник учредить – «День огурца»! Не знаю, что из этого выйдет, но огурцы у нас тут, действительно, всегда сладкие и хрустящие урождались, почва такая... подходящая.

Будучи натурой щедрой, как все простые люди, Наталья Ивановна подарила Алёне и Анжеле по коврику, с которых те не сводили глаз во время чаепития. Девчонки были рады, предлагали деньги, но были посрамлены хозяйкой:

- Деньги - деньгами, а радость душевная – никакой цены не имеет. Мне вот ваш портрет – такая память будет... и внукам моим память... о бабушке...

Друзья тепло распрощались с гостеприимными хозяевами, поблагодарив за угощения. Вождь получил в презент баночку знаменитых пореченских огурчиков, которые «уважал сам Александр Великий».

Приехали в Дом творчества поздно ночью. Разгрузив вещи, и дойдя до своего номера, Голубые Мечи установил холст, написанный им у реки, на стареньком, обшарпанном столе у стены и долго смотрел на него – вглядываясь в очертания женской фигуры в белом...