Роман "Арбат" Часть первая "Соприкосновение" Главы 19-24

Глава 19.

Купание на Плещеевом озере. Легенда о чудо-щуке.

На следующий день все проснулись только к полудню. Пропустив завтрак, но успев всё-таки пообедать, друзья направились купаться.

У реки было весело. Ребятишки задорно ныряли в воду с «тарзанки», подвешенной к иве, а также устраивали морские бои на автомобильных баллонах посреди реки. Вдали звучала гармошка - у кого-то праздник был уже в разгаре. Весёлые бабульки, сидя на завалинках под тенью деревьев, следили за всем, что происходило на реке, и обменивались последними сплетнями.

Многочисленные лодки, привязанные к деревянным мосткам и вытащенные на берег, дополняли картину полуденного Трубежа, еле заметно нёсшего свои воды в Плещеево озеро. После нескольких шумных заплывов, художественная артель радостно приветствовала Федотыча, появившегося из-за поворота реки на длинной лодке, на которую был погружен целый стог сена. Копна была настолько высока, что с трудом проходила под деревянными мостиками. Федотыч тоже приветливо помахал им, предложив прокатиться на озеро и заодно помочь убрать сено.

Через полчаса трудовой десант был уже высажен несколькими лодками на покосе. Девчонки помогали убирать скошенное сено в стога на поле. А ребята, вооружившись деревянными вилами, по-мастеровому, не вынимая окурков изо рта, скирдовали находившееся уже возле воды сено на длинные плоскодонки.

Часа через три, оставив девушек нудировать на пустынном берегу, художники устроили гонки на нескольких лодках по озеру, поспорив, кто первым доберётся до Трубежа. Первыми пришли Цыган и Федотыч, а двойка «Царевич-Зеленый», чуть не перевернулась в устье Трубежа, пытаясь обойти их на повороте. Проигравшие, как было оговорено, должны были «проставиться».

Забрав на обратном пути рыбацкие снасти, заядлые рыболовы - Цыган, Царевич и Ромашкин - вышли с Федотычем на промысел. Голубые Мечи с Горби, Игорем и Зелёным на четырёх лодках катали девчонок по озеру, наслаждаясь безветренным тёплым вечером, медленно опускавшимся на Плещеево озеро. Привыкшие уже к наготе своих подруг, ребята прыгали за ними в воду нагишом и купались на мелководье, обдавая друг друга брызгами.

Поплыв за Ольгой, дальше всех удалившейся от лодок, Голубые Мечи поначалу испытывал неприятное чувство от прикосновения водорослей к телу. Затем, немного освоившись, он стал испытывать некоторое удовольствие и даже возбуждение от прикосновения длинных стеблей водорослей к телу… Ольга, по всей видимости, испытывала то же самое, явно не желая возвращаться к лодкам. Она была хорошая пловчиха и всё дальше заплывала на удалённую отмель. Нащупав ногами песок, остановилась, чтобы перевести дыхание. Андрей был уже совсем рядом. Настигнув её, нежно обнял и поцеловал. Обвив его ногами, она горячо ответила на поцелуй...

Вернувшись через полчаса к лодкам, они застали друзей за необычным занятием. Стоя по пояс в воде, те ловили налимов, сонно дремавших на отмели под лучами всё ещё теплого солнца .

Забравшись на лодку, Андрей и Ольга решили немного отдохнуть и, свесившись через борт, стали смотреть в воду в поисках добычи. Местами дно было совсем рядом – меньше метра. На фоне мерцавшего под вечерним солнцем песка были видны чёрные рыбины, медленно проплывавшие под лодкой.

Голубые Мечи взял у Ольги зонт с длинной рукояткой, который она захватила с собой и, перехватив его наподобие пики, принялся охотиться за рыбинами. Наконец ему повезло - ловко, одним ударом, он проткнул толстого налима, лениво гревшегося на дне прямо под кормой лодки. Остриё зонта, пройдя сквозь широкую голову, уперлось в песок, и рыба начала что есть мочи извиваться под водой, стремясь освободиться. Андрей спрыгнул в воду и вытащил большого налима под одобрительные крики с соседних лодок.

Брошенная к ногам Ольги рыба стала биться. Та вскочила и завизжала на всю округу, едва не перевернув лодку. Затем, прижав всё-таки толстяка пробковым спасательным кругом, она уселась на корме и, свесив ноги в воду, принялась оттирать их от слизи, которой перепачкал её налим. Обойдя лодку вокруг, Андрей приблизился и стал помогать, нежно дотрагиваясь до стоп с красивым подъемом, голеней и выше – ополаскивая её бёдра и живот.

Взяв у него зонт и подняв над головой, Ольга вовсе не стеснялась, а наоборот – вызывающе глядя ему прямо в глаза, подчинялась его движениям, постепенно разводя ноги в стороны...

Лёгкая ситцевая рубашка, накинутая ею после купания, раздвинулась, обнажив розовую от свежего загара грудь. Слизь налима была густая, и Андрей не спешил её смывать, медленно растирая по нежным бедрам... Обоим захотелось вновь вернуться на ту отдаленную отмель, где они были совсем недавно....

Тем временем рыбацкая артель под командованием Федотыча уже закончила расстановку снастей на ночь и присоединилась к остальным, возвратившись к покосу. Улов на удочку и спиннинг был небогат – одна щучка и несколько карасей. Поэтому толстяк-налим, которого они увидели под ногами Ольги в лодке, вызвал у Федотыча одобрение:

- Это как ты его, руками? - сдержанно спросил он, рассматривая добычу Голубых Мечей. - Это редкость - такого словить в одиночку.

Ужин решили приготовить прямо на покосе, спускавшемся широким травяным пляжем к берегу озера. Благо вся необходимая посуда для этого у Федотыча была с собой в палатке, а на берегу было достаточно поваленных сухих деревьев для разжигания костра. Вечером, после ставшего традиционным ритуала приготовления рыбы на костре и обильного возлияния, Федотыч по просьбам собравшихся рассказал художникам еще одну притчу: о диковинной трехсотлетней щуке, которая обитает в Плещеевом озере:

«…Однажды молодой Пётр выловил на Плещеевом озере большую щуку. Да такую огромную, что есть было невозможно: больно сильно пахла тиной. Да и животное необычное, а юный Петр тогда уже любил всё необычное и покровительствовал собиранию диковин. Пожалел он рыбину. Назвал он её «Царицей подводною», погладил и распорядился отпустить… А она ему человеческим голосом на ухо молвит: «Будешь ты, Петруша, через воду царем самым большим на всей земле, через воду же одержишь много побед...»

Он тогда снял с руки своей золотое кольцо и повелел вделать его в нижнюю губутой щуки. С тех пор и до наших дней обитает она на самом глубоком месте в середине Плещеева озера. Многие её видели. И рыбаки, и водолазы. И кольцо золотое у неё – все в один голос говорят... Размерами она – не меньше семи метров и ест всех, кто близко к ней подплывает. Только малым детям про то не сказывают – чтобы не пугать…»

Рассказ Федотыча поверг всех в размышления. Лялька, слушавшая все время повествование рыбака с открытым ртом, наконец-то его закрыла и промолвила:

- Ну теперь меня в озеро купаться не затащишь!

- Ты как дитя малое, - обнимая ее за плечи, покровительственно сказал Цыган, кинув взгляд в сторону Федотыча, - тебе же сказано: на самой середине озера на глубине она живёт и не любит, чтобы туда люди заплывали. А у берега – бултыхайся, сколько душе угодно!

- Правильно, - подтвердил Федотыч, - даже опытные рыбаки избегают на середину озера заплывать, и тем более там рыбачить. Озеро большое – мест и так много рыбных, где снасти можно ставить. Вот в прошлом году американцы с оборудованием приехали - и давай на катере специальном дно изучать с помощью компьютеров...

- И что?

- Да то, что вместе с катером своим и с оборудованием так и исчезли..

Ребята переглянулись. Единственный, кто нашёл, что возразить, был опытный Андрей Калашов:

- Этот случай был на самом деле, но, насколько мне известно, наши учёные уже давно пришли к выводу о том, что дно Плещеева озера – это два слоя карстовых отложений, а между ними большое полое пространство, в котором то ли более низкое давление воды, то ли воздух... Короче, время от времени верхний слой проваливается и всё, что находится на поверхности (лодки, люди) засасывается в образовавшийся разлом. Иногда при этом большое волнение на воде происходит потому, что выбрасывается воздух под давлением. Поэтому и называется оно Плещеево. Вот, говорят, американцев так и затянуло... Правда, даже на компьютерах – ничего не видно... Никаких следов от этого катера. Наверное, куда-то очень глубоко засосало...

Рассказанное Калашовым, хотя и шло вразрез с повествованием Федотыча, звучало более правдоподобно с научной точки зрения. Однако нагнало ещё больше страху на девчонок.

- Значит, даже на мелководье, где сегодня налима поймали, тоже может дно в любой момент провалиться, и мы все туда – тю-тю? - заключила Анжела.

- В принципе – да! - с видом верховного жреца сказал Калашов.

И все невольно посмотрели в сторону Плещеева озера, над которым из-за сказочного Берендеева леса, меж остроконечных елей, как на полотнах Васнецова, появилась огромная оранжевая луна...

Глава 20.

Ночное купание

Выслушав рассказанное со здоровым чувством юмора и махнув с друзьями ещё по одной стопке, Голубые Мечи взял Ольгу за руку и, увлекая за собой, понесся к берегу озера. Поднимаясь все выше в звездное небо, полная луна озаряла окрестности ярким светом. Они быстро скинули одежды, вошли в ещё тёплую после жаркого дня воду и поплыли по лунной дорожке навстречу ночному светилу.

Он любил ночные купания. Они давали возможность неповторимого, интимного контакта с водой, которой тело отдавало лишнюю энергию, а в ответ получало другие, нужные организму «тонкие энергии». Андрей медленно и глубоко уходил под воду, которая обтекала всё тело и, казалось, сама несла его куда-то вперед. Под водой он вслушивался в живую тишину подводного мира, с которым сливался в эти секунды. Затем шумно выныривал к свету луны и резвился вокруг своей спутницы, оплывая её с разных сторон. Потом, как дельфин, опять нырял и, проплывая под ней, слегка дотрагивался до её груди, бёдер, живота...

Огоньки на берегу стали совсем маленькими. Отдыхая время от времени, они лежали на спине и, чуть перебирая ногами, смотрели в бескрайнее небо, усыпанное звёздами.

Добравшись до дальней отмели, где вода была как парное молоко, они радостно нащупали ногами песчаное дно. Андрей нежно обнял Ольгу и закружил в долгом поцелуе... Тела были как в невесомости. Ласки в воде были настолько утончённы и разнообразны, что вовсе не хотелось возвращаться на берег...

Ольга обняла его за торс и опустилась под воду... Потом ещё раз... И ещё... Тёплые губы нежно дотронулись до его отважного «ныряльщика». С каждым поцелуем он становился всё больше, заполняя собой весь её маленький рот. Опускаясь в безмолвное подводное царство, она оставалась наедине с ним и безграничной подводной тишиной. Затем медленно поднимала голову из-под воды так, что на ровной глади озера не оставалось даже следа, и, набрав воздух, бесшумно опускалась вновь...

Когда её тёплые губы покидали его, он, омываемый прохладной водой, возбуждался ещё более. И когда вновь входил в горячую полость рта, уже упирался в гортань, будучи лишь наполовину охвачен её губами… Ольга стала погружатьсяпод воду на всё более длительное время, стараясь не упустить желанной минуты...

Наконец, с восторгом почувствовав её приближение, она набрала полные лёгкие воздуха и ушла под воду. Плотно сжимая губами, провела его в глубь гортани до самого основания, крепко обхватив ягодицы руками снизу - между широко раздвинутых ног.

Почувствовав лёгкую дрожь, прошедшую по её плечам, Голубые Мечи слегка удержал её голову под водой, стараясь продлить момент блаженства... Тело её передёрнулось от судороги, потом ещё раз... Он отпустил руки, и Ольга, резко вынырнув и задыхаясь, всё же покорно подставила свои губы для долгого поцелуя... Ноздри её раздувались. Она обвила шею Андрея руками и забросила ноги на его бедра, прижавшись к нему всем телом. Бешеный стук её готового разорваться сердца отдавался в его груди

Они долго кружились так в объятиях, целуя и нежно лаская друг друга. Через некоторое время ласки переходили в новый танец любви, который они заканчивали вместе, возбужденно хлопая руками по водной глади и оглашая окрестности неистовыми криками. Это было похоже на какой-то сон наяву. Такого возбуждения и прилива сил Голубые Мечи не испытывал никогда. Озёрная вода как бы помогала им, передавая свою силу любви...

Решив отправиться в обратное плавание, Андрей и Ольга, к своему удивлению, обнаружили, что были не единственными, кому в эту ночь озеро щедро дарило свою лунную энергию. Их друзья, разбившись на парочки, также предавались весёлому плесканию в озере. Дальше всех заплыли Цыган и Алёна. Немного ближе к берегу были видны Царевич и Анжела. Вождь бултыхался с Лялей прямо у побережья, тщетно пытаясь развеять ее страх после рассказов Федотыча об огромной щуке.

Те, кто оставались на берегу, развели костёр до небес, свалив в огонь несколько крупных обломков сухих деревьев. Время от времени после очередного анекдота или байки раздавались взрывы хохота. Над водой звук распространялся далеко, и было слышно каждое слово, произнесённое у костра.

Расположившись после ночного купания у самого огня, Андрей и Ольга выпили водки «для сугреву», как сказал Федотыч, под остатки ухи и печёной картошки. Обнявшись, они долго слушали пение друзей под гитару и наслаждались переливами лунной дорожки над водной гладью Плещеева озера.

Вышедшие из воды позже всех Царевич и Анжела подошли к костру. Лица их светились тем же внутренним огнем, что и у остальных, соприкоснувшихся с таинством ночного купания в Плещеевом озере... Стройное смуглое тело Анжелы, растиравшейся полотенцем подле костра, в свете оранжевых отблесков огня гармонично дополняло группу полуобнажённых тел друзей, живописно расположившихся на скошенной траве вокруг очага. Затем, нежно обнимая обнажённого Царевича, присевшего на корточки около костра, она долго смотрела на танец языков пламени...

Спать решили прямо на покосе - в огромной скирде, собранной Федотычем и его артелью. Художественная братия разлеглась вповалку на вершине, закопавшись в душистое сено. Некоторое время курили, молча смотря в небо, озарённое миллиардами звезд.

... Дурманящий аромат свежескошенной травы, пьянящие, горячие, чуть пухлые губы, как будто созданные для этого долгого поцелуя... Её бездонные глаза, в которых отражалось звёздное небо...

Затем Ольга, обняв Андрея и поджав ноги, уютно уткнулась ему в грудь и тихо заснула... Он продолжал смотреть ввысь, переводя взгляд с одного созвездия на другое, угадывая в их очертаниях причудливые сюжеты своих новых картин.

И лишь посланцы далёких планет – огненные метеориты – яркими вспышками прочерчивали высокий купол звездного неба, с легким потрескиванием угасая где-то рядом, над самой землёй...

Глава 21.

Этюды у Троице-Данилова монастыря. Старица. Житие преподобного Даниила.

Каждый день, проведённый в Переславле-Залесском, приносил с собой новые впечатления, творческие находки и планы. Друзьям повезло – директор Дома творчества разрешил им остаться ещё на одну неделю. Более всего Голубые Мечи притягивали окрестности Троице-Данилова монастыря, где он находил какое-то умиротворение и согласие с самим собой. Неведомая сила приводила его сюда ежедневно в предчувствии духовной находки, промежуточного итога, который он должен сделать в своём творчестве...

Даже делая кратковременные перерывы в работе, просто сидя у этюдника с сигаретой в руке и уставившись в зелёную траву, чтобы дать отдых уставшим глазам, Андрей ощущал необъяснимое состояние, как будто находился на пороге чего-то нового. Это напоминало созерцание огромного чистого холста, на котором ещё ничего не изображено, но мыслеобразы уже роятся в сознании… перед входом в реальность. Их накопление всегда предвещало начало нового этапа в творчестве. Была ли это инкарнация чего-то высшего, которое само решало, когда и где ему воплотиться? Или он сам материализовал собственные детища, рождавшиеся в глубинах его сознания? «Нужно только внимательно вглядываться в чистоту белого полотна, дожидаться накопления этой энергии», – говорил он себе, и интуиция никогда его не подводила.

Андрей откинулся на густую траву и прикрыл глаза. Он внутренне уже знал, как будет писать, его приоритетом должна стать передача состояния. Оставалось только преодолеть шаблоны, которыми он оброс, как корабль ненужными ракушками. А главное – в работе должна вновь появиться лёгкость, которая была раньше. Его полуденная дремота была прервана напевным голосом, доносившимся откуда-то сверху, почти с небес:

- Э-к притомился, сердешный, - старушка в белом платке и синем ситцевом платье нагнулась над ним. Её небесно-голубые глаза светились добротой и участием, - На... испей молочка... своё, домашнее...

Голубые Мечи приподнялся на локте, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, во сне он находится, или наяву. Старушка протягивала ему крынку с молоком. Отпив немного, чтобы не обижать пожилого человека, Андрей стал склоняться к тому, что это был не сон. Молоко было жирным, деревенским, и на его усах осталась густая сметанистая пенка. Он улыбнулся, облизывая губы. Бабушка тоже улыбнулась.

Она присела рядом, поставила на землю лукошко с крынкой молока и прочей снедью. Долго смотрела на его незаконченный этюд. Они разговаривали о погоде, видах на урожай, о нелёгкой жизни на селе, особенно зимой. Старушка во время беседы постоянно переводила взгляд с холста на лицо Андрея и наоборот, будто хотела понять сходство или сделать какое-то сравнение. С участием она произнесла:

- Ты, соколик, я смотрю, почитай уже третий день тут рисуешь. С утра до вечера.

- Да, бабушка, хорошее место тут у вас, благодатное.

- Раньше здесь скудельница была, а потом усилиями Даниила Чудотворца призрел Господь это место. Теперь на нём благость...

- А правда, что мощи преподобного Даниила здесь и поныне покоятся?

Старица дождалась, когда мимо прошла шумная компания отдыхающих, посмотрела вновь в глаза Андрею и сказала:

- Верно, после того, как преставился преподобный и пролежал в могиле 138 лет, явился он крестьянину местному Василию Куманину .

- На самом деле?

- Митрополит Иона по велению Патриарха Никона осуществил весь ритуал обретения мощей преподобного. Крышку гроба открыли – и ахнули: мощи нетленными остались и лежит он, как будто спит...

- Совсем как живой?

- Да, и стали подводить к нему больных и калек, и они чудодейственным образом исцелялись. А царь Алексей Михайлович повелел над его мощами поставить церковь во имя его, - и она длинной травинкой указала на изображённую Голубыми Мечами церковь Даниила Чудотворца...

- Бабушка, а расскажите о преподобном Данииле, - с искренним интересом попросил молодой художник, чувствуя, что встретил необычную собеседницу. Истинно верующую и знающую…

Он с удивлением слушал её рассказ. Было такое впечатление, как будто старица сама присутствовала при всём описываемом ею. Настолько эмоциональным и полным было повествование. К тому же её голос действовал на художника успокаивающе. Он слушал о событиях давно минувших, и думал: «Невольно понимаешь, что в сущности – некуда спешить. Эта древняя земля хранит столько тайн и диковинных историй… Хочется побыть здесь подольше, слиться с ней воедино, проникнуться вечностью… По сравнению с этим все сиюминутные заботы и волнения – такая суета...»

Старица вновь как-то проникновенно посмотрела на Андрея и тихим голосом продолжила рассказ, неким чудесным образом переплетавшийся в сознании художника с обрывками его воспоминаний о книге (названия он, к сожалению, не помнил), которую когда-то Голубые Мечи взял у скульптора Томова в Москве.

«…Преподобный Даниил родился в октябре 1459 года в городе Переславле-Залесском от благородных родителей Константина и Феклы, выехавших в Переславль из города Мценска Орловской губернии. В миру он назывался Димитрием. С самой ранней юности на него нисходила благодать Божия. Юный отрок детским забавам и играм предпочитал слушать чтение Слова Божия и житий святых подвижников.

Особенно сердце его было открыто для спасения несчастных, попавших в различные бедствия и брошенных на произвол судьбы. Погибшие от грозных стихий, утонувшие, замёрзшие, разорванные зверями, убитые разбойниками, брошенные в лесу и на дорогах – всех их преподобный на своих руках переносил на кладбище (в скудельницу), отпевал по христианскому обычаю и погребал.

По ночам, смотря на скудельницу из Горицкой келии, он помышлял в своём сердце: «Сколько, быть может, истинных и верных рабов Божиих лежит на этом месте, а мы, грешные, пренебрегаем ими, не удостаиваем их погребения при церквах, не поминаем их за Божественною литургиею».

Как бы в ответ на его мысли Господь не оставлял скудельницу чудными знамениями. И сам преподобный, и другие часто видели по ночам, как сиял над скудельницей небесный свет, горели свечи, и слышали пение. В душе преподобного зародилось желание построить на месте скудельничьем храм для вознесения молитв об упокоении погребенных там.

В это время пришли в Горицкий монастырь три странника-инока. Даниил долгое время беседовал с ними и, увидев в них старцев мудрых и опытных в духовной жизни, открыл им желание о построении храма на скудельнице, а также рассказал о таинственных видениях. Старцы отвечали: «Если влечет человека к чему мысль, хоть и благая, то святые отцы не советуют выполнять её ранее трёх лет, предав решение воле Божией. Так поступи и ты, чтобы не трудиться напрасно; пусть действует Божие соизволение, а не хотение человеческое».

Преподобный Даниил последовал совету старцев и совершенно покорился воле Божией, поборов стремление поскорее построить Храм, и терпеливо ожидал трехлетнего срока. По окончании оного сам Господь неожиданно явил ему свою благую волю.

Два брата - бояре Иван и Василий Челяднины, временно подпавшие под опалу царскую и, лишившись своих должностей, жившие недалеко от Переславля в своем поместье (в с. Первятино), благодаря молитвам преподобного получили прощение великого государя и восстановление в прежних правах и звании. В благодарность за это бояре Челяднины представили Даниила великому князю и выпросили у него Божедомье во владение преподобному, а у митрополита - грамоту на строение храма на месте том. С великою радостию радетель о храме получил и повеление царево, и благословение первосвятителя, в сем он ясно увидел благословение Божие.

Праведные селяне, рыбаки, купцы, ратные люди несли пожертвования на строительство. Благодаря им преподобный Даниил в 1508 году приступил к созиданию деревянного храма во имя Всех Святых. Так решил он назвать храм с тою доброю мыслью, чтобы к сонму святых были причислены и те из погребённых на скудельнице, которые угодили Богу своею добродетельною жизнью. Вскоре церковь во имя Всех Святых была устроена и освящена. Спустя немного времени (в 1511 - 1523 гг.) храм этот был расширен и выстроен каменный, во имя Похвалы Божией Матери, с трапезною.

«…Многие, зная о чудодейственных способностях Даниила, приводили к нему больных, которым было даровано исцеление. Несколько раз преподобный отводил злой рок от приходивших к нему за благословением перед дальней дорогой или ратным походом. О его духовной силе ходило много рассказов, слагались легенды. После смерти он часто являлся добрым людям на помощь или для того, чтобы призвать их к содействию падшим или нищим духом – людям, переживавшим лишения, горе и нуждавшимся в поддержке…»

Рассказанное старушкой, живой картиной стояло у Андрея перед глазами. Особенно отчётливо представлял он себе храм, освещённый в ночной темноте сотнями свечей и небесным сиянием. Всё рассказанное представлялось ему абсолютно достоверным. У каждого человека где-то в самом сокровенном уголке души, есть нечто, подсказывающее: «Это – истина» или «Это – ложь». И сейчас он испытывал трепетное ощущение: «Да, это было на самом деле...» Тихий и спокойный голос пожилой женщины укреплял его в этой вере, не оставляя ни капли сомнения в том, что это - было…

Распрощавшись с художником, старица не спеша пошла к полю, где дружной артелью трудились селяне. Огонь свечи, зажжённой в душе художника её рассказом, постепенно разгорался ...

Глава 22.

Память состояния. «Смотри, и ни чему не удивляйся!». Посланцы Учителя.

Голубые Мечи опять прикрыл глаза, и в памяти невольно всплыли обрывки виденного когда-то в детстве сна, который явственно совпадал с фрагментами рассказа старицы. Это было настолько чёткое ощущение уже виденного, а точнее сказать пережитого, что он, напрягая свою зрительную память и память того состояния, которое он тогда прочувствовал, думал: «Лишь бы не упустить это ощущение, по нему – можно вспомнить всё остальное».

…Да, вот оно, ощущение...воды. Где-то у воды... Ночь... Человек в капюшоне со свечой... Как у Царевича на картинах... Нет, я видел это и раньше… До картин Царевича... И все мы видели это раньше... Подходит ночью к церкви... Почему ночью?...Тёмный человек... Вспомнил – к развалинам.. Да – да, он приходит к развалинам церкви...

Память состояния утончилась до тоненькой струйки и куда-то улетела прочь... сменившись сухим текстом из какой-то книги... Той самой книги, аккуратно обёрнутой газетой, принесённой им когда-то из пыльной мастерской скульптора Томова. Андрей тогда собирал материалы по истории Древней Руси и увлекался первоисточниками о житии Сергия Радонежского. Он использовал их при работе над картиной, которая потом таинственным образом исчезла, когда он вёз её на выставку на Малую Грузинскую...

И вот сейчас, каким-то сверхъестественным образом, этот текст стоял у него перед глазами и по нему можно было восстановить практически любой фрагмент произведения... Лишь только не открывать глаза... Да, вот так, накрыть веки ладонью... Так лучше... Вот он, последний большой абзац…Ощущение сырости.... Человек в капюшоне... Сейчас... Я помню этот абзац вплоть до карандашных пометок в нижнем правом углу...

И на Андрея вновь нахлынуло ощущение той речной сырости, серой промозглой ночи... Воспоминания о чём-то очень значительном в его жизни. Состоянии, которое он, пережив однажды во сне, отметил в своей памяти и отложил до поры до времени. Неужели этот момент настал?

«…Некий муж в городе Переяславле имел обычай сумерками ходить по церквам и молиться с поклонами. Как-то вечером пришлось ему быть у запертой церкви пророка Илии, на берегу реки Трубеж в Рыбной слободе. Когда он молился и клал поклоны, то увидел человека, который направлялся к тому же храму, и поспешил скрыться за углом церкви, чтобы не быть замеченным. Незнакомец с умилением молился и часто клал поклоны. Вдруг церковные двери отворились какой-то невидимой силой; он вошёл в церковь, и тотчас все свечи сами собой зажглись. Помолившись довольно ,таинственный посетитель вышел из храма. Свечи погасли, и двери затворились на замок. Он пошёл к реке Трубеж. Муж, ранее явившийся к церкви, подивился столь чудному делу, тайком последовал за богомольцем и увидел как тот спустился на реку и перешёл на другую сторону по воде, как по суше. Наблюдатель нашёл у берега плот с шестом и перебрался на другую сторону реки. У церкви святого Климента, царя Константина и апостола Филиппа он видел то же самое, что и у церкви пророка Илии, а затем таинственный человек пошёл по воде, как посуху. Следивший за ним не смог продолжить свои наблюдения, так как богомолец стал вдруг невидимым...»

...Да, но это же - фрагмент из книги. Почему тогда его память так отчётливо всё восстанавливает: запах, ощущение озноба, влажность, - как будто бы он сам там присутствовал... И почему эта старица, ее рассказ... столь убедительны? Откуда такое ощущение осязаемой правдоподобности?

Порыв ветра налетел с поля и закачал развесистые тополя над головой. Серое наэлектризованное пространство сжималось перед надвигавшейся грозой. Голубые Мечи ощутил приступ самоотверженного восторга от приближения ливня: «Гроза...гром и молниb со всполохами по всему горизонту... Это же – рождение нового... Ну пусть ударит, и посильнее...»

Он широко раскинул руки, подставив грудь свежему порыву ветра.

Прозвучавший где-то далеко первый раскат грома длинно и гулко прошёл по горизонту, отзываясь эхом в Берендеевом лесу. Звук был низкий, тяжёлый, как грузный старик, переваливавшийся через холмы и леса. Ему тут же ответил молодой гром где-то совсем рядом – резко и отрывисто. Над полем за Троице-Даниловым монастырём пошли косые линии дождя.

Новая волна ветра, ещё более сильная и порывистая, пронеслась по верхушкам тополей, сгибая их и ломая сучья...

- Слушай... и ничему не удивляйся... - прозвучало где-то в кронах деревьев. Андрей обернулся. Вокруг никого не было. Только листва шумела высоко над головой. Голос продолжал:

- Ты – рождённый «светящимся»...

- Кто ты? – тихо спросил Андрей, поднимая глаза к небу.

- Среди людей, живущих на земле... - не обращая внимания на его слова, продолжал голос, - есть «погасшие» и «светящиеся» ...

Художник обернулся ещё раз, чтобы убедиться, есть ли кто поблизости и слышно ли это кому-нибудь ещё. Но ветер так неистовствовал, что даже если кто-то и был неподалёку, то на расстоянии двадцати шагов всё равно ничего не было слышно. Может, этот голос звучал внутри него? Андрей набрал воздуху, чтобы крикнуть, но с очередным порывом ветра звук голоса долетел до него вновь:

- ... Оглянись вокруг – и ты сможешь различить их, «светящихся» людей... Они повсюду... но они сами об этом не знают. Главное в борьбе между силами Добра и Зла – это борьба за «светящихся». За кем большинство «светящихся» – за тем господство во Вселенной...

- Чего ты хочешь от меня? - стремясь заглушить шум листвы, прокричал Андрей, вставая на ноги.

- Начни с простого... – ветер нарастал, и голос удалялся, становясь еле различимым.

- С чего? – прокричал Андрей и затаил дыхание, чтобы расслышать ответ.

Голос совсем терялся вдали, вместе с улетавшим ветром...

- ...Ночью к церкви Илии... что на озере... - угасал голос... и последний порыв ветра принёс конец фразы: - К полуночи ...

Услышанное не было для Голубых Мечей неожиданным. Он ждал, что нечто подобное в его жизни рано или поздно произойдет. Ожидал с того самого момента, когда в детстве с ним случилось одно загадочное и знаменательное событие. Однажды отец взял его с собой в Музей искусства народов Востока. Они долго бродили по первому этажу, разглядывая диковинные предметы, привезённые путешественниками из Китая, Индии, Кашмира и других экзотических стран, а затем поднялись на второй этаж, где в залитых солнечным светом залах экспонировались картины Н.К. Рериха. Семилетний Андрюша с интересом рассматривал яркие полотна, от которых веяло добром, спокойной силой природы Гималаев и Тибета. Ему было хорошо у этих картин. После мрачных, пропахших плесенью залов нижней экспозиции здесь дышалось легко и свободно.

Стремясь побыстрее осмотреть все эти необычные картины, он быстро переходил из зала в зал и, невольно забывшись, далеко ушел от отца, внимательно изучавшего картины в первом зале.

...Вдруг от залитого солнцем окна отделились две женские фигуры, которые, протянув руки навстречу Андрюше, подошли и заговорили с ним. Это были молодые женщины лет двадцати пяти – тридцати, одеждой и манерами ничем не отличавшиеся от обычных посетителей. Только одна деталь привлекала внимание при более пристальном взгляде - на их головах были металлические обручи, наподобие диадем, со сложной инкрустацией. На фронтальной части обручей-диадем, помимо разноцветных камней, можно было отчётливо разглядеть многочисленные миниатюрные цилиндры и кубики, вмонтированные в серебристый металл.

Каким-то непостижимым образом эти женщины знали его имя, что он увлекается живописью, сколько ему лет, как зовут папу и маму. Они рассказывали о волшебной стране, изображённой на полотнах, говорили, что там его ждёт Учитель, который прислал их за Андрюшей. Ребёнок растеряно озирался по сторонам, не зная, что ответить. Он искал глазами отца в длинной анфиладе залов – но тот не появлялся...

Глаза женщин светились необъяснимым внутренним светом. Андрей долго не мог отвести от них взгляд. Но более всего его притягивали необычные диадемы на головах женщин – казалось, он мог их рассматривать бесконечно, находя всё новые буквы и знаки в сложной инкрустации, украшавшей стальные обручи...

Он опомнился от прикосновения руки отца, который стоял рядом. Женщин уже не было, и, оглянувшись по сторонам, мальчик рассказало случившемся. Отец был поражен: оказывается, в первом зале к нему подходили такие же две женщины и беседовали о том, что его сын является «светящимся» ребенком и его ждёт Учитель в далекой стране.

Спускаясь вниз по музейной лестнице, они спросили смотрительницу музея о женщинах, но та только развела руками и уверила, что никто кроме них за последний час на выставку не приходил...

Позднее посланцы Учителя приходили к Андрею уже в более зрелом возрасте. Однажды, после сильной простуды в девятом классе, когда он долго проболел и пропустил много уроков, в ванной комнате ему явилось необычное зрелище. Собираясь почистить на ночь зубы, он раскрыл тюбик с пастой и уже собирался выдавить его содержимое на зубную щетку, слегка наклонившись над ванной. Небольшая лужица чистой воды на дне вдруг озарилась матовым свечением, и неведомый голос быстро произнёс:

- Смотри и ничему не удивляйся!

На матовой поверхности воды показалось крупным планом лицо молодой женщины, которая подходила к нему в Музее народов Востока. Она совсем не изменилась, глаза её сияли таким же лучезарным светом, и она сказала Андрею, что Учитель о нём помнит и они обязательно встретятся, когда придет время...

Глава 23.

Полёт кистей. Федя-демон.

Вот и сейчас, после этой неожиданной и вместе с тем долгожданной встречи, он не мог вспомнить, чей голос звучал в листве, как и тогда, когда появлялось изображение в лужице воды, – он не мог запомнить голос женщины... Наверное, эти голоса шли откуда-то изнутри. И так же, как тогда, он ощутил необычный прилив сил. Такой мощный, что, казалось, за его спиной вырастают крылья.

Андрей встал у этюдника и принялся за работу. Кисти, как сумасшедшие, летали от палитры к холсту и обратно. Работа спорилась. Всё, что не получалось и так долго вымучивалось за последние дни, выходило само собой. Он поднялся на какой-то новый уровень и теперь мог воспринимать происходящее как бы со стороны.

Дождь, пройдя по краю поля, так и не дошёл до места, где расположился молодой художник. Тучи рассеялись, и солнце с утроенной силой озарило окрестности. От мокрой травы на поле поднимался легкий туман...

«...Плотный тон деревьев на фоне голубого неба. А почему, собственно, голубого, когда оно кремовое? И зачем такой плотный тон деревьев? Чтобы они отделялись от неба? Они теперь будут в нём растворяться. Растворяться в полуденном мареве... Да, вот так! А по кронам – такой же кремовый блик от неба. Да, теперь дерево слепилось в этом тёплом воздухе... И вместе с тем оно как бы растворилось в нём... Ведь можно делать этюды - вот так божественно... просто… Если успеваешь поймать харизму сиюминутного состояния природы... по цвету... по тону... Ещё проще – да, вот так, прочь траву с травинками. Пластом, вот так, пластом землянисто-салатового... Ах, как он удачно смешался, этот салатовый цвет! Он сам так и лёг! Даже не помню, из чего он у меня смешался... Я просто его уже видел внутренним зрением – и он у меня появился на палитре...

Как же оно само так получается? Кому-то это надо... Кому? Мне это надо! Кому же еще? А Учитель, наверное, где-то вверху смотрит и помогает. Да что же это со мной происходит? Меня просто распирает от желания бесконечно писать – вот так, как сейчас. А не как раньше. То была не живопись... То была литературщина какая-то. Раскрашенные иллюстрации к избитым сюжетам. Враньё, отпидарашенное, залакированное...»

Андрей остановился. Ещё несколько решительных ударов кистью. «Так, хорошо, хватит... - Он снял холст и судорожно стал искать маленькую картонку. - Она была где-то здесь - в рюкзаке. Всё время мешалась. Ага – вот она. Ну-ка иди сюда, моя миленькая...»

Установив картонку на этюдник, он быстро начал писать маленькую «налепушку» (как он их называл) – с небольшого куста на фоне залитого солнцем поля. Миниатюра получалась еще выразительнее. Писал сразу в полный тон и стараясь сразу точно попадать в цвет... И эта недосказанность... Вот она и пришла... Как долго он её ждал! Искал... Высматривал у других живописцев... В музеях... Она – и есть жизнь. С нею пейзаж оживает, дышит...

Откинувшись, наконец, на траву, он закурил, не в силах оторваться от миниатюры. Радостное состояние чего-то правильно уловленного. Состояние простой... правды. Да, правды... Нет, он не гордился в этот момент собой, он понимал, что это – не его заслуга. Он радовался тому, что Учитель, или кто-то там наверху, еще немного приоткрыл для него занавес... Да, его пустили туда ещё немножечко дальше... Это уже хороший уровень... За это уже не будет стыдно... Эх, пива бы сейчас...

- Пива хочешь? – послышался голос сзади. Рядом стоял местный житель в стареньком костюмчике, в картузике и сандалиях, придерживая велосипед, на раме которого висели мешок с картошкой и авоська. Правая штанина его брюк была скреплена деревянной прищепкой, сандалии на босу ногу - наполовину разорваны и покрыты местами белой пылью, местами - грязью после прошедшего дождя.

- Ты ангел? – серьёзно спросил Голубые Мечи, который мог в эту минуту поверить во что угодно и готов был к встрече хоть с самим дьяволом.

- Я Федя, - честно и просто ответил полуденный велосипедист, протягивая художнику запотевшую бутылку жигулевского - на !.

Голубые Мечи с ловкостью, обретённой ещё в студенческие годы, отрыл бутылку о пряжку ремня и, поблагодарив Ангела-Федю, сделал первый длинный глоток. О, этот первый, бесконечный, как вечность, глоток божественного напитка! О, хвала древним египетским фараонам и их мудрым жрецам, придумавшим пиво!

Уткнув велосипед с поклажей в густую траву, Фёдор присел на корточки у этюдника, рассматривая «налепушку». Глотнув пивка из бутылки, снял картузик, вытер пот со лба и с видом знатока напевно произнёс:

- Красиво...

Для большей убедительности он оттопырил нижнюю губу и покачал головой, поднимая кверху большой палец правой руки:

- Прям как в жизни! Лучше, чем на фотографии...

«Как интересно он сказал, - подумал «Голубые мечи», - не как на фотографии, а лучше, чем на фотографии..

- А чем же лучше?

- А тем, что фотография – она плоская, а у тебя тут - воздух...

Уж чего-чего, а таких слов от простого деревенского Феди Голубые Мечи никак не ожидал.

- Федор, сознайся, ты, наверное, всё же ангел?

- Нет, не ангел я, а... демон, - посерьезнел он и после паузы, задумавшись о чём-то и встретившись глазами с удивленным взглядом своего собеседника, добавил: - Потому что... пью безбожно...Бу-бу...тара-та-та-та.... Вот, послушай, чего получилось. Сразу – импровизация:

«Нет, не ангел я, а... демон,

Потому, что пью- безбожно!

Потому и был повержен...

Пьющим - ангел быть не должен!»

- Ну как? Здорово? - Федор искренне радовался тому, что так складно получилось, и принялся переиначивать свежесостряпанный стих на все лады. Но всё равно первый вариант – был самым удачным...

Восхищению Голубых Мечей не было предела. На этот раз он смотрел совсем другими глазами на своего собеседника, в котором явно прослеживались следы незаурядного когда-то интеллекта. В помятом пиджачке, надетом на голубую майку, безнадёжно засаленных брюках, в нелепом картузе – он походил на персонаж абсурдистских пьес Беккета или Ионеско. Сильные, привыкшие к физическому труду, сбитые в кровь пальцы... свежие ссадины на руках и лице, покрытом щетиной – всё выдавало в нём личность, медленно, но неуклонно опускавшуюся с некогда нормального человеческого уровня. Глубокие борозды морщин, исчертившие всё его лицо и шею, а также потухшие глаза, лишь изредка вспыхивавшие искорками интереса к жизни, говорили о том, что поступательное движение вниз носило уже необратимый характер...

« Спускающийся к погасшим», - невольно подумал про себя Андрей...

Глава 24.

Андрей Самара. Режиссер Валерий Тиков. Скульптор Виген Назаретян.

Взглянув на часы, Андрей не поверил своим глазам – циферблат показывал лишь начало первого. Он потряс часы. Они шли нормально. «Наверное, останавливались, а сейчас опять пошли...» - подумал он и, не надеясь на помощь своего нового приятеля, все же задал вопрос:

- Федя, а у тебя часы есть ?

- А как же... - элегантным движением Федя-демон извлёк из брючного пистончика старинные карманные часы на шнурке и, открыв крышку, с трудом выговорил:

- Ого, уже пятнадцать минут первого, ничего себе, мне надо идти...

- Как пятнадцать минут первого? – воскликнул Андрей. – Мы, почитай, уже минут двадцать с тобой тут разговариваем...

- Не двадцать, а полчаса, я полдвенадцатого из магазина вышел, когда водку разгрузили ...

- Да я не об этом, - Голубые Мечи осекся, не желая рассказывать пьянчужке о голосе истарице... «Ведь я пришел на место ровно в десять утра. Минут за двадцать расставился... Начал писать... Писал не менее двух часов... Затем решил отдохнуть... Что же это получается?...Значит, разговор со старицей, гроза, голос в кроне деревьев, заново написанные эти два этюда – это всё времени не имело? Не имело времени... - какое необычное сочетание слов...»

Он уставился на работы, написанные им за это время. «За это время ..» - да, конечно, эти работы – и есть воплощение того времени, которое он провёл здесь. Или нет?

Андрей ещё раз посмотрел на Федю, поднявшегося и расправлявшего затёкшую спину. Аккуратно сложив пустые бутылки из под пива в авоську, тот с трудом взгромоздился на велосипед.

- Ну, ладно,я поехал ...

- Федя! За мной выпивка! – неожиданно для себя выпалил Голубые Мечи, в душе которого почему-то возникло искреннее желание не потерять этого человека. - Где с тобой можно встретиться?

- Да у блинной, я там каждый вечер бываю... – с этими словами Фёдор помахал художнику рукой и поехал на Божедомку, весело напевая:

Нет, не ангел я, а... демон,

Потому что пью – безбожно!

Потому и был повержен...

Пьющим - ангел быть не должен!

Голубые Мечи собрал холсты, этюдник, рюкзак и побрёл к Дому творчества... Придя раньше времени - к самому началу обеда, он устало уселся на своё место в предвкушении чего-нибудь горячего. В столовой накрывали большой стол для приехавших киношников, которые собирались снимать фильм в живописных окрестностях Переславля-Залесского. Они прибыли утром и, судя по всему, были очень голодны, потому что пришли загодя и в предвкушении обеда принялись уничтожать горчицу, стоявшую на соседних столах, отчаянно намазывая её на вкусный хлеб местной выпечки.

Неожиданно к столу, за которым, подперев голову руками, сидел Голубые Мечи, подошел директор дома творчества Андрей Самара в обнимку с небольшого роста кругленьким человеком. Добродушное лицо мужчины с живыми глазками-бусинками и постоянно шевелившимися усами радушно улыбалось и радовалось всему, с чем сталкивался его взгляд.

- Андрей, познакомьтесь, это – Валерий Тиков, режиссёр и сценарист...- с трудом произнося слова и широко улыбаясь раскрасневшимся от выпитого (по-видимому, с самого с утра) лицом, вымолвил Самара. Глаза его, собственно говоря, смотрели не на Андрея, а куда-то в стену - чуть выше его головы... Оба, синхронно покачиваясь и переступая с ноги на ногу, поворачивали головы то в сторону Голубых Мечей, то друг к другу, будто ища поддержки и подтверждения каждому произнесённому слову.

Было странно видеть Самару выпившим. Все знали, что полгода назад он закодировался и на дух не воспринимал спиртного… даже очень дорогого и на халяву! Должна была найтись достаточно веская причина ...

-Очень приятно... - начал дежурно Андрей.

- Тебе будет по-настоящему приятно. Вот увидишь... будешь благодарить... это знаешь кто? - Самара принялся гладить по чёрным растрепавшимся волосам Тикова. - Это – Человечище ! ...

«Человечище» молчал, лишь крепче на всякий случай ухватившись за более сильного Самару. Время от времени, фиксируя лицо художника у себя «в фокусе», он восхищенно поднимал брови, радостно опознавая нового знакомого и вновь протягивая ему руку для очередного пожатия... Розовый румянец на щеках и доброе выражение лица делали простительной маленькую утреннюю слабость... «Да, я выпил с утра, и мне – хорошо! – говорил весь его облик. И я хочу, чтобы и вам всем тоже было хорошо!». Он не был похож на алкоголика, а просто – на очень доброго человека, умевшего радоваться жизни во всех её проявлениях. Наконец, Самара утащил Тикова к общему столу, где все собравшиеся уже ждали режиссёра и принялись наперебой ухаживать за ним, наливая в тарелку уже поданный с кухни борщ и доставая из принесённых пакетов домашнюю снедь.

Через некоторое время, когда было покончено с первым блюдом, Самара вновь подошёл к столу Голубых Мечей и стал рассказывать ему о том, что эта труппа уже гостила у него в прошлом году, во время съёмок предыдущего фильма. Рассказал о том, кто есть кто, кто с кем спит...

Поболтав с ним ещё некоторое время, Голубые Мечи вдруг неожиданно для самого себя спросил:

- Слушай, а где Виген? Он что, уехал?

Виген Назаретян, талантливый скульптор, тоже гостил в Доме творчества, но был малообщителен и появлялся на людях только для участия в трапезе. Познакомившись с Вигеном в Строгановском училище, когда тот уже заканчивал последний курс, Голубые Мечи был восхищён его выпускной работой, явно выделявшейся среди других дипломных работ скульптурного отделения за несколько лет. Они быстро сдружились, и Андрей несколько раз бывал в семье Назаретяна, жившей в старом доме на Большом Козловском переулке, недалеко от Чистых прудов. Мама его была армянкой, филологом по образованию, в роду которой все были потомственные скульпторы. Отец Вигена, московский грузин, был композитором, сочинявшим классическую музыку. Затем родители разошлись, и Виген жил с мамой в оставленной отцом квартире, приняв фамилию матери.

Некоторое время назад Виген приехал в Дом творчества с натурщицей Лилей. По всему чувствовалось, что у них были серьёзные отношения, и Виген много работал, не жалея ни себя, ни партнершу. Однако четыре дня назад Лиля уехала в Москву, и Голубые Мечи поймал себя на мысли о том, что все это время не видел мастера.

- Нет, он здесь где-то. А что, он тебе нужен?

- Да так, хотел посмотреть, над чем сейчас работает...

Самара жестом подозвал женщину с кухни, которая по совместительству убирала мастерские по утрам. Она сказала, что скульптор вот уже третий день как заперся в своей мастерской, беспрестанно там «чего-то долбит» и дверь не открывает. Попросив положить в тарелку двойную порцию горячего для Вигена, Голубые Мечи накрыл блюдо горой хлеба, салфетками и направился в мастерские.

В длинном коридоре, заваленном кусками шамота и осколками гранита, стояла мёртвая тишина. Подойдя к двери мастерской Назаретяна, Голубые Мечи постучал. В ответ – ни звука. Он подёргал дверную ручку. Дверь была заперта. «Наверное, заснул», - подумал Андрей и, ещё раз, на всякий случай, постучав, собрался уходить... Лишь неприятный запах чего-то горелого удержал его около двери. Запах явно шёл из мастерской. Положив тарелку на скульптурный станок, стоявший неподалеку, Андрей что было силы налёг на дверь, пытаясь отжать обычно хлипкий в таких мастерских язычок врезного замка. Дверь не поддавалась.

Сходив за сторожем Семёнычем, мирно дремавшим после обеда в своей каптёрке, Андрей попросил его взять лом и помочь. Вдвоем они без труда открыли дверь. Увиденное поразило обоих.

На деревянном подиуме в углу комнаты, накрывшись драпировками, лежал Виген. Посреди мастерской возвышалась глыба белого мрамора с незавершённой скульптурой, изображавшей переплетенные мужское и женское тела. А рядом с ней, насаженный на толстые стальные штыри, стоял полностью завершённый женский торс, вырубленный из нежного розового мрамора. Голубые Мечи помнил тот день, когда радостный Виген разгружал с рабочими во дворе Дома творчества эти куски замечательного мрамора, присланного ему из Армении его дедом, заслуженным скульптором республики Ашотом Назаретяном.

Женский торс своими пропорциями и чертами лица, развёрнутого вверх, был точной копией Лили. Тонкие руки, переплетённые за головой, придавали скульптуре непередаваемую пластику, устремляя все её тело ввысь и немного по диагонали. Создавалось ощущение, как будто девушка в утренней неге подставляла своё тело струям воды или лучам солнца, ниспадавшим откуда-то сверху. Мрамор был отполирован лишь местами - на груди, животе и бёдрах, остальной камень ниспадал шершавой «шубой»[1], что создавало ощущение струящейся по обнаженному телу воды...

Да... это был настоящий шедевр...

Импрессия скульптур так заворожила Андрея, что он не заметил, как Семёныч, чертыхаясь, вынес прогоревшие почти наполовину ботинки Вигена, поставленные им, по всей видимости, ещё ночью на огромный калорифер...

-Ну, слава Богу, хоть жив, - дотронувшись до головы Назаретяна и убедившись, что того лучше сейчас не трогать, произнёс Семёныч. Заботливо накрыв истощенного бессонными ночами скульптора валявшимся в углу тряпьём, старик тихонько, беззлобно матерясь, выключил обогреватель и пошёл досматривать свой послеобеденный сон.

Голубые Мечи разгреб хлам на рабочем столе у окна, чтобы поставить тарелку с обедом для Вигена. Взгляд его невольно упал на толстую тетрадь, исписанную мелким почерком. Записи были сделаны карандашом и носили следы неоднократных стираний переписанного по многу раз текста. Мысленно попросив прощения у друга, он, раздираемый любопытством, все-таки заглянул в тетрадь. Это были стихи. Виген писал стихи...

Местами нестройные многострадальные строчки переходили в бессвязные обрывки фраз и изображённых символами и буквами мыслей, записанных разными карандашами, а иногда – авторучкой поперёк уже написанного блеклого карандашного текста. Одно такое четверостишье было записано на последней странице без малейшей поправки или зачеркивания:

« ...Всё материально в этом мире –

И мысль, и слово, даже сны,

И звуки пробужденной лиры,

Что лишь в душе... и уху не слышны...»

Тетрадь была исписана полностью, поэтому на многих листах автором наносились повторные записи. В середине тетради находилось несколько чертежей. Особенно бросился Голубым Мечам в глаза один рисунок, на котором был изображен круг с точками на его окружности.

От точек шли тонкие кривые линии к центру круга. На каждой из них было ещё три уровня точек. По степени приближения к поверхности они были помечены тонкими чёрточками-указателями, на которых каллиграфическим почерком пером были выведены названия: «погасшие», «спускающиеся к погасшим», «поднимающиеся к светящимся» и, наконец, на самой поверхности – «светящиеся»...

«Господи... да это же, это – то же самое, что я сегодня слышал на Божедомье, - зашевелились волосы на голове у Андрея...

Он медленно перевёл взгляд на мирно дремавшего на подиуме Вигена. Через плотно задрапированные от посторонних глаз окна еле пробивался солнечный свет, не мешавший его безмятежному сну. Атлетическая фигура скульптора с огромной гривой вьющихся чёрных волос напоминала героя древнегреческих мифов. Подмяв под себя скомканную, как подушка, пурпурную бархатную драпировку, он лежал на животе в пол-оборота, далеко откинув левую руку и уперевшись лбом в правый локоть.

Изморозь прошла по спине Андрея – над головой лежавшего исполина еле заметно светилось тонкое кольцо нежно-розового цвета... Кольцо висело строго параллельно полу и слегка покачивалось в пространстве, высвечивая мелкие пылинки, витавшие в воздухе...

По коридору послышались чьи-то шаги. Голубые Мечи, густо покраснев, быстро швырнул тетрадь с рукописями в верхний ящик стола. Успев закрыть столешницу и повернуться к двери, он увидел на пороге Андрея Калашова.

Замерев от восхищения при виде скульптур, маститый уже мастер, Калашов, затем обошёл их несколько раз, то приседая, то вытягиваясь на цыпочках, с пониманием проводя рукой по полированным частям мрамора и искренне удивляясь:

- Это он... за пять дней... Не может быть! Непостижимо! Вигенчик, молодец, спишь, родимый? – он хотел дотронуться до спящего коллеги, но, встретившись взглядом с Андреем, поднёсшим указательный палец к губам, отстранился от лежавшего на подиуме исполина, качая головой в знак понимания.

- Этого просто не может быть, - шептал он на всю мастерскую, вытягивая губы трубочкой и тараща глаза на Андрея, - тут работы месяца на два...

- Возможно, это он от переживаний... Лиля-то уехала... они, наверное, поссорились.., -шептал ему в ответ Голубые Мечи. Краска на его лице сошла, и только уши продолжали гореть от стыда. Как ни странно, но с приходом именно Калашова, который тоже был одним из самых близких друзей Вигена, он испытал определённое облегчение. В слишком сокровенное заглянул он, прочитав листы в дневнике души скульптора.. «Дневнике... души...” – в нём нет дней... в нём отражаются только яркие, светящиеся моменты нашей жизни»,- пронеслось у него в голове... Голубые Мечи украдкой ещё раз посмотрел на лежавшего Вигена. Светящееся кольцо куда-то улетучилось.... «Может показалось?» - подумал он...

- Давай дверь прикроем, - сказал находчивый Калашов, взяв в руки кусок сангины и большой картон от упаковки, лежавший на полу. Выйдя в коридор, друзья написали крупную надпись: «Не беспокоить!» и прикрепили её на двери мастера.

Голубые Мечи мучительно хотел спать. Он хотел спать ещё когда брел с этюдником от Божедомки к Дому творчества. Он безумно хотел спать и когда пришёл в столовую, чтобы хоть чего-нибудь запихнуть в желудок, который, по всей видимости от нервных переживаний последнего времени, как топка скорого поезда, моментально сжигал всё, что в него ни бросишь...

Поэтому, добравшись до своего номера, он упал навзничь на нерасправленную кровать и уснул глубоким сном, несмотря на сотрясавшие весь корпус удалые пьяные крики, доносившиеся из номера Андрея Самары этажом выше...Вся округа содрогалась от одной только мысли, что «Самара – развязал!»

Глава 25.

Восхождение Вигена.

«Время... Часы, где они? Где-то здесь были... - судорожно шаря впотьмах по одеялу, проснулся Андрей. - Да, вот они...» Щелчок выключателя и... лампочка с цоканьем лопнула... Подойдя в темноте к балконному окну, Голубые Мечи напряженно всматривался в циферблат, с трудом пытаясь понять, сколько же сейчас времени. Стрелки часов показывали... двенадцатый час ночи...

- Это плохо! - почему-то сказал внутренний голос. Нервное существо – интуиция - тоже толкало его с кровати, на которую он присел в раздумье, ложиться дальше спать или нет.

- Да ложись, выспись наконец, - твердил бодрый голос тела, - ну отрежь колбаски, выпей сока и ложись уже в ночь, выспись...

Он так и сделал, мысленно отмечая, что Ольга всё равно уехала с девчонками в Ярославль и приедет только через день... Завтра они опять увидятся... От этой мысли стало тепло... Да...завтра...

Андрей отхлебнул апельсинового сока из пакета.

- А сейчас ложись спать, - радостно добавил голос тела, чувствуя, что его взяла...

Андрей снял джинсы, широкую чёрную рубаху, которую он очень любил и всегда брал в путешествия. Взбивая на ходу две дохлые казённые подушки, из которых, похоже, какие-то функционеры Союза художников, втихаря повытаскали весь пух для своих перьевых инсталляций, он запрыгнул под простыню.

Повернувшись на правый бок и закрыв глаза, он сладко улыбнулся этой своей мысли «о перьевых инсталляциях».

Вдруг его как будто что-то подбросило в воздух. Голубые Мечи быстро вскочил, за секунду оделся и выскочил на улицу прямо через балкон. Благо был первый этаж. Ведь в полночь он должен быть у церкви Ильи Пророка, у впадения реки Трубеж в Плещеево озеро...

Ноги сами несли его по спуску мимо Горицкого монастыря, вниз – к излучине реки. Каменистая дорога местами была размыта потоками ливней, отчего изобиловала ухабами и рытвинами, превращавшимися с течением времени в овраги, спускавшиеся к полю у реки.

Дорога была освещена яркой луной. Небо, как и все последние ночи, было безоблачным и усеянным ожерельями ярких созвездий. Лишь в Переславле-Залесском, отмечал про себя Голубые Мечи, такие крупные и яркие звезды, до которых, казалось, можно дотянуться рукой... Или, может быть, это потому, что теперь рядом с ним Ольга?

Пересекая ярко-жёлтое скошенное поле, которое в лунном свете отливало платиной и серебром, он еще раз взглянул на часы. До полуночи оставалось семнадцать минут...

Он успевал... Можно было не бежать... В домиках у реки уже не горел свет. Лишь у некоторых из них в тени ночных деревьев сидели старухи-сфинксы, молча смотревшие на реку...

Подойдя уже совсем близко к церкви, он перевёл дух и осмотрелся. Люди избегали приходить сюда ночью. Очень уж место было зловещим. В основном в этой церкви, названной в своё время именем пророка Илии, отпевали сгинувших в озере рыбаков да прочих утопленников. Потом, после гибели сразу сорока рыбаков, рядом воздвигли «Храм сорока мучеников» из тёмно-красного кирпича, который своим мрачным видом ещё больше усилил зловещую картину побережья. После революции церкви неоднократно подвергались разграблениям. Теперь же они стояли в полуразрушенном состоянии - с заколоченными наглухо деревянными досками окнами и дверьми, закрытыми на тяжелые железные засовы – как мрачное напоминание о бренности всего сущего на земле.

Вокруг не было ни души. Стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь пением кузнечиков где-то в поле...

Голубые Мечи, передернув плечами от сырой прохлады, шедшей с реки, закурил. Послышались шаги и вскоре в лунном свете меж деревьев показалась крупная мужская фигура... Это был Виген.

Его лицо было белым как полотно в серебристом свете луны. Ничуть не удивившись присутствию Андрея, Виген подошёл и пожал ему руку. Удерживая её в своей ладони, он сказал дрожащим от волнения голосом:

- Да, я знал, что ты придешь, как и то, что ты – тоже «светящийся»... Мне об этом мама сказала...еще на пятом курсе, когда тебя впервые увидела... помнишь, ты к нам впервые в гости пришел...- он уже успокоил дыхание, и голос его постепенно становился всё твёрже:

- Я сегодня должен воссоединиться с высшими «светящимися» там, наверху, - он показал указательным пальцем левой руки на звёздное небо. Сохрани рукопись у себя, изучи её и на сороковой день передай моей маме. Никому весь год об этом не рассказывай - только Лиле можешь... Она – «поднимающаяся к светящимся»... Ей это поможет... Мама и так все знает... Если сможешь – повидайся с моим дедом – Ашотом Назаретяном. От него – многое узнаешь...

Рука его всё крепче сжимала ладонь Голубых Мечей и в этом рукопожатии было его прощание не только с Андреем, но и с земной жизнью. Это была могучая десница мастера, которому уже нечему было учиться на земле. Его ждала дорога вверх – на более сложный и интересный уровень развития. Он перерос своё земное состояние «светящегося» и был отмечен знамением о готовности идти наверх...

Из-за церкви Пророка Илии показался тёмный силуэт человека в мантии с капюшоном. Он держал зажжённую свечу в левой руке. От мантии исходило лёгкое голубоватое свечение, а над верхушкой капюшона было такое же светящееся кольцо, как днём над головой Вигена. Только цвет его был ярко-золотым, в середине кольца превращавшимся в слепяще-белый...

Человек правой рукой подал скульптору знак приблизиться. Виген крепко обнял друга, ещё раз сжав его руку на прощание. Уткнувшись лицом в плечо гиганта, Андрей заметил, что одежда Вигена тоже излучала лёгкое свечение. В его густых волосах витало розово-фиолетовое скопление эфира, постепенно формировавшееся в ровное кольцо вокруг головы. На прощание, ещё раз издали махнув рукой Андрею, скульптор подошёл к человеку в мантии и припал к его руке, опускаясь на одно колено.

Старец откинул капюшон и положил руку на голову исполина. Затем оба повернулись к зданию и направились к входу в храм. Двери сами собой отворились, и внутренние пределы озарились светом сотен свечей, непостижимым образом зажегшихся внутри церкви. Они стояли повсюду – и в тяжёлых напольных подсвечниках, и в чашах с песком - и были прилеплены прямо к стенам и подоконникам обители. Старец провёл своего спутника вглубь храма, и вскоре они скрылись за алтарём...

Андрей, боясь приблизиться к церкви и нарушить ритуал каким-либо неловким движением, сделал несколько шагов вправо, чтобы в створе парадного входа лучше рассмотреть происходящее внутри. Он с нарастающей отчётливостью понимал, что это и был тот «момент» из его подсознательных воспоминаний, время которого теперь, наконец, наступило... Это и было то самое ощущение речной сырости, запаха свечного воска, отдающего мёдом... Только детали отличались, а основные составные – были абсолютно теми же, что он когда-то уже видел... или которые описывались в давно прочитанной книге...

Послышалось тихое пение. Еле различимые тени передвигались около алтаря, творя таинство необычной литургии. Свет внутри помещения постепенно нарастал. Вот уже из-за его яркости невозможно было разглядеть фигуры людей, находившихся внутри. Андрей, прищурившись, загородил глаза ладонью от слепящего света, невольно подняв взгляд вверх. Над обломками крыши церкви отчётливо был виден сноп лучей, шедших откуда-то сверху, с неба... Достигая вершины строения, лучи формировали нечто вроде большого светящегося кольца вокруг разрушенного купола церкви... Временами свечение исчезало, но переливавшиеся волнами лучи, шедшие с небес, вновь наполняли кольцо мерцающим светом... Через некоторое время свечи внутри храма стали догорать и гаснуть. Освещение становилось более тусклым. Пение прекратилось.

В воротах вновь показалась фигура старца. Он накинул капюшон и не спеша пошёл по направлению к реке Трубеж. Растительности у берега практически не было – только поваленные ветром деревья да коряги. Поэтому Андрей издали мог видеть, как таинственный старец, лёгкой поступью дойдя до реки, без труда пошёл по водной глади реки и далее – по неподвижной, как зеркало, плоскости Плещеева озера...

Подойдя ближе к дверям церкви, Голубые Мечи всмотрелся в глубь помещения, стараясь средь догорающих свечей рассмотреть фигуру Вигена или других участников таинства. Но внутри никого не было. Не было слышно ни звука и из-заалтаря. Как будто все испарились...

Не решаясь войти в уже полутёмное помещение, в котором, потрескивая, угасали последние свечи, Андрей постоял так ещё некоторое время. Вдруг железные двери храма со скрежетом начали закрываться. Он отпрянул в сторону от неожиданности и стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Художник был не из робкого десятка, но накопившиеся за последние дни поистине фантастические события, происходившие с ним, поставили его психику на грань возможного. Он сам удивлялся, откуда в нём столько выдержки и спокойствия. Ему казалось, что всё это – и сейчас, и вчера, и вообще - происходит вовсе не с ним... Что он уже всё это... или почти всё видел.. в прежней жизни или давно забытом сне...

Ворота со скрежетом медленно закрылись, лязгнув засовами замков...

Отойдя от церкви под сень дерева, стоявшего неподалёку, Голубые Мечи постоял так некоторое время, вслушиваясь в тишину, вновь повисшую в воздухе. Нащупал в кармане рубахи сигареты, вытащил, чтобы закурить... О, Боже!» - В ночном полумраке дерева, под которым он стоял, переливаясь разноцветными отблесками, его ладонь ярко светилась после прощального рукопожатия Вигена...

[1] Шуба – на языке скульпторов - неотполированная, как правило, бесформенная часть скульптуры