Роман "Арбат" Часть первая "Соприкосновение" Главы 25 -30

Глава 25.

Восхождение Вигена.

«Время... Часы, где они? Где-то здесь были... - судорожно шаря впотьмах по одеялу, проснулся Андрей. - Да, вот они...» Щелчок выключателя и... лампочка с цоканьем лопнула... Подойдя в темноте к балконному окну, Голубые Мечи напряженно всматривался в циферблат, с трудом пытаясь понять, сколько же сейчас времени. Стрелки часов показывали... двенадцатый час ночи...

- Это плохо! - почему-то сказал внутренний голос. Нервное существо – интуиция - тоже толкало его с кровати, на которую он присел в раздумье, ложиться дальше спать или нет.

- Да ложись, выспись наконец, - твердил бодрый голос тела, - ну отрежь колбаски, выпей сока и ложись уже в ночь, выспись...

Он так и сделал, мысленно отмечая, что Ольга всё равно уехала с девчонками в Ярославль и приедет только через день... Завтра они опять увидятся... От этой мысли стало тепло... Да...завтра...

Андрей отхлебнул апельсинового сока из пакета.

- А сейчас ложись спать, - радостно добавил голос тела, чувствуя, что его взяла...

Андрей снял джинсы, широкую чёрную рубаху, которую он очень любил и всегда брал в путешествия. Взбивая на ходу две дохлые казённые подушки, из которых, похоже, какие-то функционеры Союза художников, втихаря повытаскали весь пух для своих перьевых инсталляций, он запрыгнул под простыню.

Повернувшись на правый бок и закрыв глаза, он сладко улыбнулся этой своей мысли «о перьевых инсталляциях».

Вдруг его как будто что-то подбросило в воздух. Голубые Мечи быстро вскочил, за секунду оделся и выскочил на улицу прямо через балкон. Благо был первый этаж. Ведь в полночь он должен быть у церкви Ильи Пророка, у впадения реки Трубеж в Плещеево озеро...

Ноги сами несли его по спуску мимо Горицкого монастыря, вниз – к излучине реки. Каменистая дорога местами была размыта потоками ливней, отчего изобиловала ухабами и рытвинами, превращавшимися с течением времени в овраги, спускавшиеся к полю у реки.

Дорога была освещена яркой луной. Небо, как ивсе последние ночи, было безоблачным и усеянным ожерельями ярких созвездий. Лишь в Переславле-Залесском, отмечал про себя Голубые Мечи, такие крупные и яркие звезды, до которых, казалось, можно дотянуться рукой... Или, может быть, это потому, что теперь рядом с ним Ольга?

Пересекая ярко-жёлтое скошенное поле, которое в лунном свете отливало платиной и серебром, он еще раз взглянул на часы. До полуночи оставалось семнадцать минут...

Он успевал... Можно было не бежать... В домиках у реки уже не горел свет. Лишь у некоторых из них в тени ночных деревьев сидели старухи-сфинксы, молча смотревшие на реку...

Подойдя уже совсем близко к церкви, он перевёл дух и осмотрелся. Люди избегали приходить сюда ночью. Очень уж место было зловещим. В основном в этой церкви, названной в своё время именем пророка Илии, отпевали сгинувших в озере рыбаков да прочих утопленников. Потом, после гибели сразу сорока рыбаков, рядом воздвигли «Храм сорока мучеников» из тёмно-красного кирпича, который своим мрачным видом ещё больше усилил зловещую картину побережья. После революции церкви неоднократно подвергались разграблениям. Теперь же они стояли в полуразрушенном состоянии - с заколоченными наглухо деревянными досками окнами и дверьми, закрытыми на тяжелые железные засовы – как мрачное напоминание о бренности всего сущего на земле.

Вокруг не было ни души. Стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь пением кузнечиков где-то в поле...

Голубые Мечи, передернув плечами от сырой прохлады, шедшей с реки, закурил. Послышались шаги и вскоре в лунном свете меж деревьев показалась крупная мужская фигура... Это был Виген.

Его лицо было белым как полотно в серебристом свете луны. Ничуть не удивившись присутствию Андрея, Виген подошёл и пожал ему руку. Удерживая её в своей ладони, он сказал дрожащим от волнения голосом:

- Да, я знал, что ты придешь, как и то, что ты – тоже «светящийся»... Мне об этом мама сказала...еще на пятом курсе, когда тебя впервые увидела... помнишь, ты к нам впервые в гости пришел...- он уже успокоил дыхание, и голос его постепенно становился всё твёрже:

- Я сегодня должен воссоединиться с высшими «светящимися» там, наверху, - он показал указательным пальцем левой руки на звёздное небо. Сохрани рукопись у себя, изучи её и на сороковой день передай моей маме. Никому весь год об этом не рассказывай - только Лиле можешь... Она – «поднимающаяся к светящимся»... Ей это поможет... Мама и так все знает... Если сможешь – повидайся с моим дедом – Ашотом Назаретяном. От него – многое узнаешь...

Рука его всё крепче сжимала ладонь Голубых Мечей и в этом рукопожатии было его прощание не только с Андреем, но и с земной жизнью. Это была могучая десница мастера, которому уже нечему было учиться на земле. Его ждала дорога вверх – на более сложный и интересный уровень развития. Он перерос своё земное состояние «светящегося» и был отмечен знамением о готовности идти наверх...

Из-за церкви Пророка Илии показался тёмный силуэт человека в мантии с капюшоном. Он держал зажжённую свечу в левой руке. От мантии исходило лёгкое голубоватое свечение, а над верхушкой капюшона было такое же светящееся кольцо, как днём над головой Вигена. Только цвет его был ярко-золотым, в середине кольца превращавшимся в слепяще-белый...

Человек правой рукой подал скульптору знак приблизиться. Виген крепко обнял друга, ещё раз сжав его руку на прощание. Уткнувшись лицом в плечо гиганта, Андрей заметил, что одежда Вигена тоже излучала лёгкое свечение. В его густых волосах витало розово-фиолетовое скопление эфира, постепенно формировавшееся в ровное кольцо вокруг головы. На прощание, ещё раз издали махнув рукой Андрею, скульптор подошёл к человеку в мантии и припал к его руке, опускаясь на одно колено.

Старец откинул капюшон и положил руку на голову исполина. Затем оба повернулись к зданию и направились к входу в храм. Двери сами собой отворились, и внутренние пределы озарились светом сотен свечей, непостижимым образом зажегшихся внутри церкви. Они стояли повсюду – и в тяжёлых напольных подсвечниках, и в чашах с песком - и были прилеплены прямо к стенам и подоконникам обители. Старец провёл своего спутника вглубь храма, и вскоре они скрылись за алтарём...

Андрей, боясь приблизиться к церкви и нарушить ритуал каким-либо неловким движением, сделал несколько шагов вправо, чтобы в створе парадного входа лучше рассмотреть происходящее внутри. Он с нарастающей отчётливостью понимал, что это и был тот «момент» из его подсознательных воспоминаний, время которого теперь, наконец, наступило... Это и было то самое ощущение речной сырости, запаха свечного воска, отдающего мёдом... Только детали отличались, а основные составные – были абсолютно теми же, что он когда-то уже видел... или которые описывались в давно прочитанной книге...

Послышалось тихое пение. Еле различимые тени передвигались около алтаря, творя таинство необычной литургии. Свет внутри помещения постепенно нарастал. Вот уже из-за его яркости невозможно было разглядеть фигуры людей, находившихся внутри. Андрей, прищурившись, загородил глаза ладонью от слепящего света, невольно подняв взгляд вверх. Над обломками крыши церкви отчётливо был виден сноп лучей, шедших откуда-то сверху, с неба... Достигая вершины строения, лучи формировали нечто вроде большого светящегося кольца вокруг разрушенного купола церкви... Временами свечение исчезало, но переливавшиеся волнами лучи, шедшие с небес, вновь наполняли кольцо мерцающим светом... Через некоторое время свечи внутри храма стали догорать и гаснуть. Освещение становилось более тусклым. Пение прекратилось.

В воротах вновь показалась фигура старца. Он накинул капюшон и не спеша пошёл по направлению к реке Трубеж. Растительности у берега практически не было – только поваленные ветром деревья да коряги. Поэтому Андрей издали мог видеть, как таинственный старец, лёгкой поступью дойдя до реки, без труда пошёл по водной глади реки и далее – по неподвижной, как зеркало, плоскости Плещеева озера...

Подойдя ближе к дверям церкви, Голубые Мечи всмотрелся в глубь помещения, стараясь средь догорающих свечей рассмотреть фигуру Вигена или других участников таинства. Но внутри никого не было. Не было слышно ни звука и из-заалтаря. Как будто все испарились...

Не решаясь войти в уже полутёмное помещение, в котором, потрескивая, угасали последние свечи, Андрей постоял так ещё некоторое время. Вдруг железные двери храма со скрежетом начали закрываться. Он отпрянул в сторону от неожиданности и стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Художник был не из робкого десятка, но накопившиеся за последние дни поистине фантастические события, происходившие с ним, поставили его психику на грань возможного. Он сам удивлялся, откуда в нём столько выдержки и спокойствия. Ему казалось, что всё это – и сейчас, и вчера, и вообще - происходит вовсе не с ним... Что он уже всё это... или почти всё видел.. в прежней жизни или давно забытом сне...

Ворота со скрежетом медленно закрылись, лязгнув засовами замков...

Отойдя от церкви под сень дерева, стоявшего неподалёку, Голубые Мечи постоял так некоторое время, вслушиваясь в тишину, вновь повисшую в воздухе. Нащупал в кармане рубахи сигареты, вытащил, чтобы закурить... О, Боже!» - В ночном полумраке дерева, под которым он стоял, переливаясь разноцветными отблесками, его ладонь ярко светилась после прощального рукопожатия Вигена...

Глава 26.

Прощание с Вигеном Назаретяном.

Придя в Дом творчества, Андрей увидел скопление людей на небольшой парковке около мастерских. Посреди двора стояла машина скорой помощи. Скульптор Калашов о чём-то взволнованно говорил с врачом и санитаром, закрывавшими задние дверцы машины. Подойдя ближе, Голубые Мечи узнал от одного из художников, что Виген скончался...

Калашов жестом подозвал его к себе – нужно было давать показания участковому. Толстенький инспектор, кряхтя от одышки и утирая пот со лба, занёс в свой блокнот фамилии свидетелей и раздал повестки. Договорились, что все, кто видели Назаретяна в последние дни, должны на следующий день прийти в местное отделение милиции. Когда скорая и милицейский «уазик» скрылись за поворотом, Калашов рассказал, что поздно вечером решил вместе с Ромашкиным навестить Вигена, проспавшего весь день. И когда, войдя в мастерскую, они включили свет, то обнаружили, что тот не дышит...

Мастерская была опечатана, и войти в неё в этот вечер было нельзя. Поэтому Голубые Мечи присоединился к друзьям, решившим почтить память скульптора в столовой у камина. Молча выпили, обняли Калашова, который был самым близким другом Вигена, и поэтому на его плечи ложилось бремя помощи родственникам в организации всех ритуальных формальностей. Калашов рукой удерживал около себя Андрея, давая ему понять, что нуждается в его содействии, и считает его вторым по степени близости к новопреставленному.

- Андрей, - начал тягостно Калашов, - я очень тебя прошу... как друга.... Возьми на себя сей тяжкий груз – позвони тёте Нине, маме Вигена

- Как, ты до сих пор не позвонил родственникам?

- Да, знаешь, искали домашний телефон…да у всех телефоны только в мастерские, да в худкомбинат, потом Ромашкин нашёл телефон – да дома никто к трубке не подходил…

Голубые Мечи понимал, что должен принять на себя эту ношу... Он докурил сигарету, молча взял клочок бумаги из рук Калашова, похлопал его по плечу и побрёл в каптёрку Семёныча. Кроме кабинета директора и бухгалтерии - лишь там был единственный телефон на весь Дом творчества, доступный художникам.

- Тётя Нино, - начал он, стараясь справиться с дрожанием в голосе, - это Андрей Сафонов. Я звоню из Переславля. Тётя Нино, Виген… не в силах вымолвить страшную весть, он разрыдался в трубку

- Я знаю, Андрей. Мы завтра будем у вас. Примерно в десять утра… Не держите тяжести в душе… Жизнь есть жизнь…

- Да, он был избранным. Вы ведь знаете, тётя Нино, бог забирает первыми самых достойных!

- Да, Андрей, спасибо вам, - и голос её зашёлся в тихих рыданиях…

Следующий день прошёл в тягостном выполнении всех необходимых бюрократических процедур. Как показала экспертиза, смерть наступила в «результате острой сердечной недостаточности на фоне сильного нервного и физического истощения». В связи с этим, следователь недолго мучил свидетелей. Запротоколировав их показания и получив на них росписи художников, он ещё раз вместе с ними проехал в мастерские, осмотрел место происшествия при дневном освещении и всех отпустил, сорвав остатки бумажных наклеек с казенными печатями с дверей мастерской...

Когда ребята ушли, Голубые Мечи и Калашов остались в мастерской, тупо уставившись на подиум, где по-прежнему лежали драпировки, которыми они вчера укрывали Вигена... За окном без умолку щебетали птицы, и откуда-то издали долетал раздирающий душу звук электропилы...

Солнце, выйдя из-за облака, озарило соседнее здание, и отражённый от него свет прошел по изгибу тела скульптуры, стоявшей посреди мастерской, вновь наполнив смыслом всё произошедшее...

Стали собирать в большие картонные ящики вещи Вигена, его инструмент... Как он им гордился! Частично – подаренным ему дедом, частично – купленным в Италии и Германии, где несколько последних лет работал по контракту с богатым меценатом Армандо Гверджильоне...

Когда всё было готово, и Вождь с Царевичем и Цыганом грузили последний ящик в джип Ромашкина, Голубые Мечи вернулся в мастерскую и осторожно вытащил из глубины верхнего ящика стола тетрадь Вигена. Засунув её сзади под ремень джинсов, он накрыл бесценную рукопись рубашкой навыпуск и вышел из помещения...

После погрузки вещей Назаретяна скульптор Калашов с друзьями вышел к воротам Дома творчества встречать родственников Вигена. Тётя Нино была бледна, но держалась стойко. Поблагодарив художников за помощь, она прошла с Калашовым в мастерскую, чтобы посмотреть на последние скульптуры сына. Решено было, что за ними будет прислан специальный контейнер из Москвы. Затем вся процессия вместе с мрачным чёрным катафалком с затемнёнными стеклами покинула Дом творчества.

Весь оставшийся день ребята ходили как в воду опущенные. Голубые Мечи, добравшись до своего номера, запрятал заветную тетрадь глубоко в рюкзак, хлебнул водки прямо из бутылки и откинулся на кровать в изнеможении....

Глава 27.

Приезд Ольги. Рукопись Вигена. Первый полёт. Учитель тай-цзи, Урок левитации. Роль Слова и Языка. Металингвистические формулировки. «Светящиеся».

Андрей очнулся от прикосновения её рук… прохладных и ласковых... она обнимала его, беспрестанно целуя губы, шею, плечи...

Он жадно отвечал на её поцелуи, привлек к себе, перекатываясь по постели...обнял, прижавшись к ней всем телом, и...зарыдал. Наконец-то зарыдал, мощно, сотрясаясь всем телом.

Ольга ещё крепче обняла его и принялась успокаивать, гладя и целуя, как ребёнка. Почему только любимая женщина может так сочувствовать и сострадать? Утешить измученную душу? Утешить не словами, а всем своим естеством, вот так – прижав к своей груди и, покачиваясь из стороны в сторону, поглаживая его волосы? Почему только любимой женщине мужчина может довериться? Может быть, потому, что её любовь огромна, как океан, и она забирает в себя все его горести и страдания... И никогда не предаст... Если есть любовь – то никогда не предаст!

Андрей затих. Даже на секунду погрузился в забвенье, летя в глубины её души... и так и не долетев... Слёзы жгли глаза. Жгли стыдом за временную слабость, которую он себе позволил.

- Прости, это я так... - не умел, да и не хотел, оправдываться Андрей, поднимаясь с постели.

- Я всё знаю...жалко его...

Он пошёл в ванную и долго смывал горькие слёзы с глаз. Посмотрев в зеркало, с отвращением увидел красные, опухшие веки и засунул всю голову под холодную воду. О, Господи, как он давно не плакал! И как хорошо, как легко было теперь на душе!

Андрей глубоко вздохнул, окончательно сбрасывая с себя минутную слабость и, вытерев голову полотенцем, вновь свежий, вернулся в комнату.

Ольга разложила сувениры, привезённые из поездки: огромный альбом с репродукциями росписей храмов Ярославля, который просил Андрей, старинный латунный подсвечник, купленный на барахолке, льняные полотенца, глиняные кружки и расписные керамические салатницы, в которые так прямо и хотелось чего-нибудь настрогать. Она аккуратно прибрала свой рюкзак и вещи в шкаф, постелила полотенце на стол и расставила посуду. Над столом по-прежнему висел этюд, написанный Голубыми Мечами в Поречье и Ольга рассматривала его с интересом. Каждый её приход в его холостяцкую комнату сопровождался неизбежным упорядочением того хаоса, которым Голубые Мечи наполнял любую свою обитель.

Они выпили за встречу, заварили кофе... После традиционной сигареты она решила пойти к подругам обсудить какие-то их «женские секреты». Оставшись один, Голубые Мечи достал из рюкзака тетрадь Вигена. Начав внимательно изучать каждую страницу с самого начала, он отметил про себя, что ровный, даже каллиграфический, почерк автора, которым начинались первые записи, становился постепенно более размашистым и нервным.

Первые стихи были явно переписаны с черновиков, поскольку не содержали ни малейших помарок или исправлений. Далее шёл целый блок стихов и отдельных бессвязных фраз, которые носили следы неоднократных стираний ластиком и содержали многочисленные помарки.

На этом этапе стихи становились более пронзительными, основная информация и переживания - были между строк. Голубые Мечи впитывал все нюансы, стараясь понять каждую мысль, которую хотел передать автор. Да, он понимал всё... Или почти всё...

«...Читай меж строк – и ты прозреешь... Коль ты «светящийся» (здесь термин «светящийся» встретился в тексте впервые) – ты все поймешь,... научишься тому, что не умеешь... за Высшим Разумом - наверх пойдешь...»

И далее:

«...Никто сему искусству не научит... и знаний истинных - не сможет дать... Оно – в тебе и постоянно мучит. Не каждому дано себя познать...»

Последняя фраза была вполсилы зачёркнута, и рядом написано:

«Так преисполнись сил себя познать...»

Внимательно вчитываясь в каждую строчку, Голубые Мечи постепенно овладевал терминологией, логикой построения стихов и схемами, нарисованными карандашом на пожелтевших уже листах бумаги. Тетрадь претендовала лишь на объяснение процессов, происходящих в нашей Вселенной. Более общая категория – Мироздание – как отмечалось в тетради, недоступна для современного понимания, но это не означало, что она недоступна вообще... «Так же, как всё происходившее за пределами нашей планеты, будучи несколько сотен лет назад непостижимым для понимания обитателями Земли, теперь постепенно становится доступным», – попробовал мысленно провести параллель Андрей.

Структура рукописи состояла из двух неразрывно связанных между собой частей, столь необходимых человеку для понимания мира: Макрокосма (в который входили Мироздание и Вселенная) и Микрокосма (вопросы понимания человеком своего «я» и истинной природы души-тела).

Как явствовало из рукописи, ... и тогда и сейчас в нашей Вселенной были и есть «светящиеся» – люди, обладающие сверхчеловеческими способностями улавливать и отражать колебания Высшего Разума Мироздания. В жизни – это учёные, художники, композиторы, музыканты и другие творческие личности, создающие и изобретающие что-то новое, преобразуя тем самым мир, в котором мы живём.

Однако кроме «светящихся», зачастую беспечно растрачивающих свой талант и способности, автор уделял в рукописи много внимания и душе каждого обычного человека, которая в результате упорного труда может пройти нелёгкий путь от «погасшего» к «светящемуся». Как явствовало из рукописи, если человек стремится жить полноценной жизнью, а также намерен достичь единства и целостности тела-разума-духа, он должен искать ключ к пониманию своего духовного наследия в «памяти»... своего тела – в «генетическом коде», полученном им от своих предков. Согласно рукописи, если бы каждый из нас имел такую же тетрадь с кратким изложением жизненного пути своих предков и, самое главное, их духовного пути – он мог бы точно определить в какой точке указанной выше кривой от «погасших» – до «светящихся» он находится. «И тогда духовный путь ваших предков станет вашим наиболее естественным и интуитивным путем», - было начертано поперек страницы, посвященной самосознанию.

«Как это правильно написано, - думал Андрей, - ведь, действительно, большинство из нас не знает о духовном пути своих пращуров практически ничего. В основном мы храним о них лишь общие сведения: кто они были по профессии, где и когда жили. А что касается их духовных исканий – мы не знаем ничего. Может быть, от этого и ощущается отсутствие гармонии и целостности? Как будто мы начинаем свою жизнь «с чистого листа», не имея никакого багажа. Лишь в редкие минуты озарения или творческого вдохновения мы вновь на миг обретаем сладостное ощущение целостности, согласия с собой. Кто мы? Откуда и куда идём, странники на этой планете? Зачем живём?

В рукописи делалась ссылка на существование так называемой Книги Мироздания (известной по другим источникам, как «Хроники Акаши»), в которой есть сведения о жизни всех людей, когда-либо живших на земле, их помыслах, намерениях и деяниях. Только посвящённые высшего ранга могут заглядывать в неё, путешествуя как вглубь веков, так и в будущее. Но изменить что-либо в этой нематериальной книге не дано ни силам Добра, ни силам Зла.

Как явствовало из маленького чертежа на одной из страниц, сознание человека состоит из двух составляющих. Первый – это Разум в космогоническом понимании этого слова. Второй - это Память, понимаемая не только как личная память данного человека, но как трансперсональное знание, включающее накопленный опыт всех его предшественников. Как писал автор, человек постоянно балансирует между Разумом и Памятью. И им управляет божественное вдохновение, представляющее собой крупицы истинной мудрости. Всё это было схематично изображено в виде человека, над правым и левым плечами которого парили две птицы: одна олицетворяла Разум (Истину) и называлась «Хидж», а другая – Память (Знание) и называлась «Майн». Над головой человека была нарисована тонкая линия (или луч), уходившая куда-то вверх, в небо, где были начертаны четыре таинственные буквы: «ydhr» .

Голубые Мечи почувствовал, что достиг какого-то важного момента в своей жизни. Долгожданного прозрения. На душе его стало вдруг спокойно и легко. Да, именно легко... Стены и стол со стоявшей на нём лампой, вздрогнули... и поплыли... Он оглянулся вокруг в испуге... Да, да... его тело с тетрадью в руке... плыло в пространстве над кроватью...

«... Это может каждый – стоит только захотеть... Ты маленький... в школе... на уроке физкультуры в спортивном зале... все над тобой смеются... Рыжий Юрка толкает тебя в спину к высоко висящим над головой гимнастическим кольцам.... От обиды и беспомощности сердечко сжимается в комок... Ты подпрыгиваешь... ещё раз... выше... ещё выше... Главное только не бояться... никогда... и никого... и на самой верхней точке полностью расслабиться... вот так... и ты зависаешь... и медленно опускаешься вниз... и еще раз, теперь сильно, отталкиваешься – и уже надолго зависаешь в воздухе... и все ребята вокруг замирают..., а преподаватель что-то кричит внизу.., Только ты их не слышишь, а ещё раз, как сотканный из эфира, отталкиваешься... и зависаешь под самым потолком.... и начинаешь лететь... лететь...»

Одной только бессловесной мыслью он управлял парением в пространстве. «Вправо» – и он медленно переместился над кроватью до самой стены, «влево» – и началось медленное движение к окну - над стоявшими посреди комнаты стульями... Устремив взгляд назад. на подушку, и с удовлетворением вновь достигнув правым локтем того углубления в ней, с которого начался полет, он медленно выдохнул и откинулся на спину. Закрыл глаза, немного отдохнул. Стараясь не утратить достигнутого состояния и запомнить последовательность действий, Андрей вновь открыл глаза и, глядя в потолок, опять медленно набрал воздуху в лёгкие... Лишь при одной несмелой мысли: «вверх» потолок покачнулся и стал медленно приближаться... Главное только – не выдыхать быстро... вот так... теперь «назад» – с непривычки он оглянулся, чтобы видеть, куда придётся приземляться... касание щекой подушки...

Это напоминало уроки его мастера по тай-цзи Мая Михайловича Богатихина, с которым он занимался несколько лет, но потом вынужден был расстаться в связи с отъездом учителя в Китай. Каждый раз перед тренировками учитель читал всем собравшимся короткую лекцию, теоретически готовя своих учеников к тому, чего нужно было добиться в ходе предстоящего занятия. С отдельными из них он вёл личные занятия у себя на даче в Болшево. Там-то Голубые Мечи и познакомился с искусством левитации. Поначалу с недоверием смотря на Мая Михайловича и его жену Татьяну Николаевну, он слушал их рассказы о школе «ци-гун», мастера которой, по их словам, достигали совершенства в области управления тонкими энергиями, обитающими в человеке. Но вскоре представилась замечательная возможность увидеть воочию нескольких таких мастеров, приехавших в гости к учителю...

…Яркое январское солнце заливало берёзовую рощу, в которой чёрными пятнами мелькали фигуры бежавших впереди Лао Чжен и ШенЧжи. Несколько сзади, ведомые Богатихиным, следовали его ученики. Достигнув небольшой поляны на берегу крутого оврага в самой глубине леса, они остановились. Сняв обувь и ступая по снегу босиком, начали тренировку. Лао Чжен, коренастый, лет шестидесяти, китаец, стоя спиной к построившимся каре ученикам, показывал древнее «ката», замирая в конце каждого поворота, чтобы последователи могли запомнить положение ног, скручивание и разворачивание запястий, которые как бы «забирали» из воздуха потоки энергии... Стоявшая сбоку каре, его дочь Шен Чжи, повторяя его движения, помогала ученикам получше рассмотреть каждое движение боковым зрением. Медленные, как в воде, движения мастера были убедительны и содержали много нового для собравшихся. Они впитывали всё, как губка, запоминая каждый «проход» и поворот древнего ритуального «ката», которому было несколько тысячелетий... Лицо Мая Михайловича светилось гордостью: наконец-то он мог принять у себя на родине дорогих его сердцу гостей и показать их мастерство своим ученикам.

Развороты Лао Чжена в конце каждого «прохода» сопровождались лёгким электрическим потрескиванием, происходившим между его стопами и поверхностью снега. Разрешив ученикам более низкого уровня надеть обувь, мастер показал ката ещё раз, разбив его на части и по нескольку раз заставив собравшихся повторить связки движений. Затем он попросил тех, кто запомнил ката целиком, выполнить его без подсказки. Смогли только четыре человека, включая Мая Михайловича, Лёню Посатылюка, Игоря Маркелова и Андрея...

Потом, расставив всех широким полукругом, Лао Чжен взял длинную верёвку и вместе с Маем Михайловичем натянул её параллельно земле на уровне своего колена. Шен Чжи, подойдя к натянутой верёвке, стала делать пасы руками, как бы подгребая окружающее пространство под себя и стараясь этими воздушными потоками поднять своё тело вверх. Достигнув определенного уровня концентрации, она, наконец, подняла правую ногу и осторожно поставила её на бечёвку. Затем, усилив свои взмахи руками, как крыльями, она поставила на верёвку левую ногу. Голубые Мечи заметил, что тетива практически не прогнулась. Во всяком случае, на напряжении фигур, державших натянутую бечёвку, это не отразилось. Движения Шен Чжи постепенно становились всё более плавными, и, наконец, она замерла, подняв руки в стороны... Шпагат был опущен, и фигура девушки повисла в пространстве...

Эти воспоминания приятными картинками пронеслись в голове. В те годы Андрей впервые понял, что помимо обычной памяти человек обладает «памятью тела», в которой – весь опыт его предков. Раньше он так и не смог дойти до уровня практической левитации. Хотя мысленно уже был готов к этому и во сне - часто отчётливо - представлял себе, как это будет...

Он опять углубился в изучение тетради. Целый большой блок стихов и пояснений был посвящен категориям Слова и Языка (символа, состояния, переживания), как воплощённой мысли, сути Разума. При этом подчёркивалась многогранность этого понятия. В нём, по мнению автора, объединялась как логическая информация (цифровые данные, основные принципы логики), так и результаты иррационального познания: цвет, звук, ощущение формы, пространства, объема, «память тела», обоняние, осязание...

Посредством ряда сложившихся тысячелетиями духовных практик любой человек, в особенности «светящиеся», в состоянии улавливать колебания Мироздания и, возвращаясь затем к реальности, воспроизводить результаты своего путешествия в «зазеркалье». Эти технологии, как явствовало из рукописи, в основном сводились к двум видам. Первый – это использование заклинаний, или, говоря научным языком, металингвистических формулировок: стихов (в древнегреческой культуре и на Востоке, затем на Западе), мантр (в культуре и религиях Дальнего Востока), молитв (в монотеистических религиях), а также магических фраз или заклинаний (язычество, шаманство, магия, оккультизм). Второй – это введение разными путями своего тела, а затем и сознания в трансовое состояние, которое открывает человеку путь в иные миры, являющиеся не чем иным, как различными формами реальности на разных уровнях структуры Мироздания.

По словам автора рукописи, люди более трети своей жизни проводят во сне. И до сих пор считалось, что сон – это только необходимое средство для восстановления физической формы. На самом деле всё наоборот – во сне (или состоянии транса) человек по-настоящему живёт, контактирует с параллельными и высшими мирами, получает от них необходимую информацию, ориентиры дальнейшей деятельности. А наша каждодневная реальность и суета – вовсе не реальность, а необходимые меры по поддержанию физической формы для переработки нашими «низшими центрами» грубых энергий в тонкие. Чтобы обеспечить деятельность так называемых «высших центров», которые включаются ночью для контакта с горним миром.

Вот почему слово, язык, ноты, краски и другие материальные формы фиксирования иной реальности играют столь важную роль в запоминании и передаче находок, полученных во сне или состоянии транса «светящимися» (и реже – обычными людьми), - в реальный мир. Итак... слушать (видеть)... Потом – понимать.... запоминать... и передавать в реальном мире, воплощая произведение на том или ином языке искусства, науки... и т.п.

Как следовало далее, отражая в своем сознании какой-либо фрагмент Высшего Разума, «светящийся» оказывает воздействие на всё вокруг него:

«...Все материально в этом мире: и мысль... и слово…даже сны... и звуки пробужденной лиры, что лишь в душе... и уху не слышны...»

Далее приводилось определение инвольтации – способности воздействовать на внешний мир словом, заклинанием, которые материализуются.

По словам автора, каждое произведение искусства, прежде всего изобразительного, живёт своей собственной жизнью, зачастую отличной от жизни его создателя, и активно влияет на окружающих не только в плане импрессии, т.е. разового впечатления, но и постоянно, вплоть до кармоносного изменения в жизни отдельных людей. При этом приводились примеры такого воздействия даже на самих создателей...

Добравшись до рисунков в середине тетради, Голубые Мечи еще раз взглянул на расположение «светящихся» на плоской круговой схеме. Теперь ему становилось ясно, почему «погасшие» практически не принимают участия в борьбе между Добром и Злом. Находясь «на дне» - ближе к центру круга, они дальше всех удалены от его поверхности, где движение частиц наиболее динамично, и где происходила наиболее острая борьба сил Добра и Зла.

Рядом с этим рисунком была попытка изобразить то же самое, но уже в трёхмерном пространстве. Оттенив полутонами шарообразную сферу, автор расположил те же самые точки на её поверхности, связав их плавными кривыми. Рисунок был похож на маленький глобус, поверхность которого была разделена на две части: светлую, поменьше – вверху, и нижнюю, большую, заштрихованную – внизу... Получалось, что Зло побеждает...

От «светящихся» шли тонкие кривые линии к центру шара, так же как и на двумерном изображении. На каждой линии было ещё три уровня точек. К ним вели тонкие линии-указатели, на которых по мере приближения к поверхности были выведены названия: «погасшие», «опускающиеся к погасшим», «поднимающиеся к светящимся» и, наконец, на самой поверхности – «светящиеся».

По определению автора, «светящиеся» – это не только представители творческих профессий. Ими могут быть учёные, финансисты, предприниматели и даже политики. Главное – это то, что «они способны создавать что-то новое», обладают созидательным началом. Как было отмечено быстрым бегущим почерком на полях одной из страниц, «светящимися» зачастую являются даже совершенно простые люди, которые живут в малонаселённых местах, глухомани или отшельничествуют. Чем дальше от индустриальных мегаполисов живут люди, тем сильнее их природная способность улавливать колебания Разума Мироздания.

Характерной чертой прогрессирующих к своему апогею «светящихся», по мнению автора, является перерастание состояния быстро обучающихся всему талантов в состояние мастерства. Как правило, это логически завершается выработкой своего учения, творческой концепции или стиля и, как правило, созданием школы последователей-учеников. Важным критерием «светящегося», достигающего кульминации развития, по словам автора, является потребность в изложении своей системы взглядов в Слове – этой универсальной форме воплощенной мысли.

Сопоставляя факты из биографий знакомых людей, которые, по его мнению, подходили под категорию «светящихся», Голубые Мечи невольно находил подтверждение каждой мысли, высказанной автором в тетради. Погруженный в эти размышления, он невольно задремал, свернувшись клубочком и обняв тетрадь руками.

Глава 28.

Пьянка и драка в пивной. Федя-демон и «Старшая Эдда».

Проснувшись только к ужину, Голубые Мечи принял холодный душ и побрёл в столовую. Ольги нигде не было. В каминном зале-столовой сидели несколько постояльцев Дома творчества, в основном семейные художники с детьми. Пользуясь тёплой погодой, киношники проводили целые дни на съемочной площадке и возвращались лишь поздно ночью. Из арбатских художников в углу сидели только Игорь с Алексеем, которые тоже проспали весь день и, полусонные, еле пережевывали пищу.

Выйдя после ужина на свежий воздух, Андрей уселся покурить во дворе около домика Кардовского. В корпусе скульптурных мастерских, располагавшихся напротив, чёрной дырой зиял вход в коридор, по которому ещё несколько дней назад в свою мастерскую энергичной походкой шёл Виген Назаретян...

Сердце Андрея опять сжалось от щемящей тоски и жалости. Он поймал себя на мысли, что это была на самом деле жалость не к Вигену... а в конечном итоге к себе и всем, оставленным Вигеном на этой земле...

Докурив сигарету, он решительно встал и пошёл прочь – к выходу с территории Дома творчества. Он пошёл к блинной. Душа требовала напиться.

Вскоре он оказался около пивной «шайбы», окружённой небольшим двориком, увитым плющом, где в тени зелени бессменные почитатели зелёного змия коротали вечер после знойного дня. От столика в углу отделилась знакомая фигура в пиджачке и картузике:

- Художник, эй, художник, айда к нам! – радостно приветствовал его Федя-демон, широким жестом указывая на большую компанию, сидевшую за столом. Он протянул Андрею обе руки для рукопожатия и потащил к столу, широко улыбаясь небритым лицом и сверкая одним левым глазом.

Правый глаз его представлял собой один сплошной сизый синяк. Ни чуть не тушуясь, а наоборот, рассматривая это как предмет гордости, Федя-демон с героическим видом восседал в торце стола, подставляя свой огромный фингал ласковым лучам уходившего за горизонт солнца и взглядам внимательно слушавших его собеседников.

За столом сидело около десятка человек, представлявших когда-то разные прослойки общества, но постепенно стеревших в своей душе и внешности не только различия между городом и деревней, но также и границу между умственным и физическим трудом. Компанию «утомленных солнцем» скрашивали три особы женского пола, вне возраста, которые с воодушевлением встречали каждое новое предложение мужчин, каким бы смелым и дерзким оно ни было: от возвышенного - «вонзиться» или «нажраться до изумления» - до похабного «пошли искупаемся...» К своему несказанному удивлению, Андрей увидел за столом режиссёра Валерия Тикова и Андрея Самару, которые уже хорошо набрались. Широко расставив упёртые в стол локти, они старались не упасть со скамьи, то вытягивая шеи вверх, как гуси, то, наоборот, втягивая их в плечи и покачивая головами из стороны в сторону, как китайские болванчики.

- Ну вот, - продолжал свой рассказ, начатый еще до прихода Голубых Мечей, Фёдор, - подъезжаем мы с московскими журналистами к этому мосту, а там, - он обхватил голову руками, - Мама родная! Бордюр на мосту снесён к едрёне фене, трактор в воду ушёл аж по крышу и тракторист этот, Борисыч, голый ныряет туда вниз... и одну за другой пол-литры вытаскивает, как Кио...

- А дальше, дальше, - дружно просили собравшиеся Федю.

- А председатель колхоза, который принимал этих репортёров, прищурился так и говорит: « Не-ее, это не мои, это - из «Красного серпа»; мои – все на уборке!»

- А потом?

- А потом – только переехали через мост за бугор, а там сразу пруд такой, с камышами. И в аккурат – ещё один трактор, большой такой... «Кировец» (это уж точно из его колхоза, я-то знаю!) в пруду утопленный лежит вверх колесами!

- А председатель чего? – любуясь фингалом Феди и не в силах закрыть рот от удивления, спросил здоровенный парень дебиловатого вида по имени Вован.

- А председатель тут уж скрыть ничего не может и своим трактористам орёт: «Как так, новый трактор утопили? Идиоты! Всех уволю...» Ну, они на берегу штаны и рубахи свои выжимают и рассказывают, что послали Борисыча за водкой в сельпо, а он на обратной дороге, сволочь, не удержался и выпил полбутылки... окосел с устатку, ясное дело... а затем с моста-то – в реку бултых... А они потом помочь хотели, вытащить его трактор... да трос оборвался – и «Кировец» по ту сторону косогора в пруд и перевернулся...

Выдержав паузу после взрыва хохота, режиссёр Тиков выпрямился и обняв левой рукой сидевшего рядом Самару, промычал:

- Ну ты скажи, ну разве еще в какой-нибудь стране такое возможно? Чтобы в разгар уборочной – утопить два последних трактора?

- Да я вам ещё лучше могу рассказать, тоже из жизни, - начал седоватый пожилой сухопарый старичок. Он был одет в потрёпанную серую костюмную пару с Орденом Боевого Красного Знамени на лацкане. На седой, короткостриженной голове была одета чёрная кепка.

- Под Воронежом как-то я везу тоже киношников-документалистов зимой (было это, чтоб не соврать, уже после Нового года, в январе...), холод – градусов пятнадцать-семнадцать. Вдруг смотрим и глазам своим не верим: по заснеженному полю комбайн идёт... и чего-то молотит... вот те крест.

Он осенил себя крестным знамением перед выпученными на него глазами ещё одного завсегдатая «шайбы» – Марадоны, сидевшего рядом с ним. Марадона, как потом узнал Андрей, бывший спортсмен-футболист, подобно Феде-демону, считался представителем «элиты» среди местной алкогольной братии, собиравшейся каждый вечер в блинной. У него всегда водились деньги, и он, как правило, смотрел на всех остальных немного свысока, отмалчиваясь и ухмыляясь их безыскусным байкам.

- И чего? - с уважением смотрел на старика Федя своим единственным, но пламенно горевшим глазом.

- Выяснилось, что с осени так и не убрали кукурузу... соляра кончилась... а тут – инспекция из министерства должна была нагрянуть, ну вот председатель и распорядился: «Чтоб к завтрашнему дню – в поле ничего не торчало!»

Этот фрагмент из трудовых будней российских сельчан вызвал ещё больший энтузиазм у Тикова, собиравшего материал для своей новой картины о судьбе простого русского крестьянина, который, поверив в грядущие реформы и откликнувшись на призыв «идти в фермеры», взял кредит, заложил свой дом... и прогорел.

- Это же - как раз то, что нужно, - Тиков попытался подняться. Стараясь дотянуться до ветерана, он протянул к нему правую руку, потом вторую, но, оступившись, упал животом на стол и повалил расставленные на нём бутылки. Все принялись ему помогать подняться и засмеялись тому, что «московский киношник уже такой тёпленький».

Но Тиков, ничуть не смутившись, а улыбаясь и смотря перед собой, широко развёл руками над столом, как будто хотел их всех обнять.

- Милые вы мои, ну до чего же я вас всех люблю... Дорогие вы мои человеки! - его глаза на самом деле излучали неподдельное чувство благодарности и любви к своим согражданам, как сидевшим рядом, так и «отдыхавшим» за соседними столиками. Он поднялся и, покачиваясь, пошёл обниматься со всеми, сидевшими вокруг, встречая одобрительные крики и слова поддержки. Обойдя весь дворик по кругу и приблизившись к соседнему столу, где скромно ужинала бригада строителей из Грузии, Тиков смело подошел к ним, поздоровался и произнес тост громким голосом, так, чтобы было слышно всем:

- Вот, в последнее время на радио, на телевидении появилось это идиотское выражение :«лица кавказской национальности»... Я хотел бы посмотреть на того «акробата пера», который сочинил эту херню... Во-первых, это неэтично... И это – антинаучно, потому, что такой национальности не существует! Для чего это делается? Для того, чтобы разъединить нас с нашими братьями, - и он обнял пожилого грузина, поднявшегося, чтобывыслушать тост и ответить на него.

- Но нас, - продолжил Тиков, - никому не удастся разъединить! Потому что мы - братья!

Под одобрительные возгласы из различных уголков пивной, расположенной рядом, Тиков осушил свой стакан, и в наступившей тишине зазвучал низкий, спокойный голос грузинского строителя:

- Спасибо, дорогой, за тёплые слова. Нам, простым людям, работающим своими, вот этими, руками, нечего делить. Места под солнцем – всем хватит. Наши предки были умнее нас. Они нам говорили: русские – наши братья, они всегда приходили грузинам на помощь. И так будет до скончания веков. Я поднимаю «алаверды» этот бокал за наших предков! – с этими словами он также выпил свой стакан до дна и обнял Валерия Тикова… Остальные члены грузинской артели дождались, когда их старший товарищ закончил тост, и также, с короткими дополнениями, входящими в ритуал «алаверды», один за другим осушили свои бокалы.

Затем последовало шумное сдвигание грузинского и фединого столов. Тиков, достав из кармана своей куртки конверт с киношными деньгами, заказал «водки на всех». Конопатая блондинка Варенька, единственная работница в пивной, совмещавшая функции официантки и уборщицы, сновала как пчела вокруг их стола.

Самара, наклонившись к Голубым Мечам, поведал ему, что умная и практичная жена Тикова Наташа, заведовавшая кассой съёмочной труппы, выдавала своему мужу-режиссёру еженедельно небольшую cумму денег «на представительские расходы», зная, что если ему дать больше, то Тиков все равно их пропьёт, а того хуже - «уйдёт в народ». Эти «уходы в народ» всегда дорого обходились труппе - не столько в смысле денег, сколько в плане «выпадания» гениального сценариста и режиссёра Тикова надолго из съёмочного процесса. Иногда, по словам Самары, бывало так, что Тикова искали несколько дней по всему Переславлю-Залесскому и находили в конце концов где-нибудь спящим в бане простой деревенской семьи или с бомжами в развалинах старого монастыря.

Несколько раз он попадал со своими вновь приобретенными знакомыми в местную КПЗ, но там его уже знали и тут же привозили Тикова, «еще тёпленького», в люльке милицейского мотоцикла непосредственно в Дом творчества. Все в округе любили Тикова так же, как и его по-настоящему русские фильмы. Поэтому Наташа, горестно вздохнув, в очередной раз принимала своего супруга «под расписку» из рук дружелюбно улыбавшихся милиционеров. В этом году они договорились с Наташей, что Самара должен повсюду быть с Тиковым, каких бы жертв это ему ни стоило, включая даже возможный кратковременный и контролируемый «уход в народ»...

Грузинская часть застолья была задета «широким жестом» Тикова. Гордые сыны Сакартвело уставили стол шампанским «для дам», число которых каким-то непостижимым образом заметно увеличилось...

Голубые Мечи, тронутый одним из тостов Тикова в память о Вигене, который все выпили стояи в молчании, осушил очередной стакан. Однако водка его не брала. Она только наполняла всё его существо необъяснимой силой, готовой разорвать душу и тело в клочья...

Исполненные загадочного смысла строки тетради Вигена, картины последних дней, стоявшие постоянно перед глазами, улетали куда-то далеко-далеко. Как будто всё это произошло не с ним, а лишь с его телесной оболочкой. Он, подобно неопытному режиссёру, должен был адаптировать сценарий, недописанный каким-то неизвестным ему автором, к условиям окружающей действительности. Основной замысел – оставался в тайне от художника. Суровый сценарист ежедневно приносил новые куски рукописи, каждый раз давая понять Андрею-режиссёру, что в ней можно лишь что-то незначительно поправить, однако нельзя ослушаться уже утвержденной основной сюжетной линии.

Его рассуждения с самим собой время от времени прерывались начинавшимся громким пением поочерёдно то грузинских, то русских песен, с некоторым вкраплением украинского фольклора (поскольку все присутствовавшие знали не более двух куплетов на украинском языке) и густым сдобриванием всего этого отборным, понятным всем нациям русским матом. О, великий русский язык! Даже твои самые ярые противники на национальных окраинах бывшего Советского Союза не в силах противостоять твоему продолжающемуся победоносному шествию и объединяющей все нации притягательной силе, будучи не в состоянии придумать ничего более выразительного и ёмкого, чем Русское Матерное Слово!

Сейчас он ощущал только то, что происходило вокруг. Эта шумная бесцельная пьянка... Нет – не бесцельная! Эти лоснящиеся от водки и жары лица, выхваченные в летних сумерках светом зажженных во дворике ламп, через обострённые от спиртного слух и зрение он воспринимал, как самое важное, что происходило с ним в данный момент. В этом он видел космогоническую предопределённость данного момента как отражения всей бренности жизни человека на земле! О, как это было похоже на полотна Питера Брейгеля-старшего! Написанные, как правило, с какого-то возвышения, они напоминали зрителю о недолговечности бытия, которую так вызывающе попирали жизнеутверждающие персонажи его полотен – простые люди, беззаботно отдававшиеся прелестям плотской жизни во всём её греховном разнообразии...

Спев все знакомые и незнакомые песни, публика перешла на матерные частушки, среди которых память Голубых мечей почему-то выхватила и отложила на дальнюю полочку:

- «Самолет летит, колеса – гнутые,

а нам – все по х*ю, мы – еба**тые!»

На душе стало как-то тепло и просто от этих слов. А, действительно, зачем, собственно говоря, усложнять эту и без того непростую жизнь?

Вдруг из дальнего конца застолья, куда не доходил свет лампочек, и где под сенью дерева по-прежнему сидел Федя-демон, раздались непонятные слова, похожие на ругательства на незнакомом языке:

«Ein sat hon uti?

a er inn aldni kom

yggjungr asa

ok i augu leit:…»

Над всем двориком воцарилась мёртвая тишина, и даже дворовые собаки, пришедшие поживиться объедками со стола честной компании, повернули свои головы в сторону Феди, который, явно довольный произведенным на всех впечатлением, продолжал:

«…Hvers fregni? mik?

Hvi freisti? min?» - зачем-то ткнув кулаком в рыло Вовику-Вовану и взгромоздившись на скамью, вопрошал Федя-демон. Распалившись, он начал орать на всю улицу:

«Allt veit ek, O?inn,

hvar ?u auga falt,

i inum m?ra

Mimisbrunni.

Drekkr mjo? Mimir

morgun hverjan

af ve?i Valfo?rs.

Vitu? er enn - e?a hvat?»

Ну, этого безобразия уже никто дальше не мог терпеть, и недовольный народ, задетый за самое живое, начал роптать:

- Федя, да заткнись ты, зае**л совсем!

- Опять свою ху**ю завел!

При этом бродячие собаки, тоже опомнившись от неожиданности, осмелели и начали тявкать на Федю-демона, подбегая ближе и пытаясь ухватить его за штанину.

- Ой, а что это за прелесть? А это на каком языке? А о чём это? – стали наперебой охать барышни, с любопытством глядя в сторону по-прежнему стоявшего на скамейке Феди. Подбодрённый интересом особ прекрасного пола, для которых, по всей видимости, и предназначался весь этот куртуазный выпад, Федор решительно поставил правую ногу на стол и провозгласил:

- А это - про мой глаз! Который вот этот, - при этом он ещё раз пнул ногой невменяемого Вовика-Вована, - мне выбил позавчера!»

При этом Вован, уже и так еле сидевший, катапультировался со скамьи назад, а воодушевлённый Федя-демон победоносно продолжал :

- Вот, извольте, и перевод:

«Она колдовала

Тайно однажды,

Когда князь асов

В глаза посмотрел ей:...»

С этими словами он окончательно взгромоздился на стол и, пиная бутылки, пошёл по разлитой водке «ако по суху», сверкая своим левым глазом.

«Что меня вопрошать?

Зачем испытывать?

Знаю я, Один,

Где глаз твой спрятан:

Скрыт он в источнике

Славном Мимира!»

Каждое утро

Мимир пьёт мёд

С залога Владыки —

Довольно ль вам этого?»

Сквозь пьяный шум в голове Голубые Мечи смутно вспомнил, что это был фрагмент из “Старшей Эдды” - сборника древних исландских саг о боге Одине, Торе, валькириях и предсказании Вельвы...

А тем временем Федя-демон, достигнув триумфального финала в своем проходе по столу, замер с высоко поднятой кружкой пива над головой... В этот момент поднявшийся с травы Вован схватил валявшийся рядом стул и с размаху съездил самозванному оракулу по копчику. Ловкий Фёдор не только удержался на ногах, но и, ухватившись за стул, ударил что было мочи Вована по темечку своей пивной кружкой, успев перед этим грациозно вылить остатки пива себе в глотку. Вован упал ничком назад, увлекая за собой двух сидевших рядом барышень. Остальная братия набросилась на декламатора, пытаясь стащить его со стола и вымещая на нём все свои местечковые комплексы...

Голубые Мечи решил заступиться за ставшего ему почему-то близким Фёдора и, врезавшись в толпу, стал одного за другим расшвыривать пьяных мужиков, мутузивших ногами поверженного на землю Федю-демона. Тиков и Самара смогли ему помочь только тем, что, ухватившись за двух-трёх ненавистников Феди, падали вместе с ними на землю и долго все сообща не могли подняться на ноги...

Удар... ещё удар... От тебя кто-то летит в сторону... потом искры из глаз - и уже ты летишь куда-то назад, в чьи-то ноги... Потом земля... и так близко? Потом опять встаешь, пошире ставишь ноги и уже прицельно бьешь... и опять кто-то летит в сторону... Что может быть прекраснее, чем вот так, в пятницу, после жаркого дня, дождавшись вечерней прохлады и капитально набравшись, съездить пару раз ближнему своему прямо в бубен и, получив в ответ несколько тумаков, восторженно ощутить приход “де-факто” демократии в твою родную страну? Ведь истинная демократия – это не только право съездить любому по роже… но и самому получить по физиономии!

Где-то за автобусной остановкой послышалась, как нельзя кстати зазвучавшая, забойная “Saturday night – is allright tofight!” Элтона Джона... Потасовка у блинной была делом привычным. За некоторыми боковыми столиками люди даже не поворачивали головы в сторону дерущихся, а продолжали спокойно допивать своё пиво – пока драка не докатилась до них, а то, не дай бог, расплещут водку или пиво! Варенька проворно спасала остатки посуды, уцелевшей на сдвинутых столах, как регбистка, вместо мяча обняв тарелки и расталкивая всей своей массой дерущихся.

…Разметав всех по двору, Федя и его друзья ушли. Гордо. Не бежали, а ушли, несмотря на то, что их было только четверо, а противников – около дюжины! Да и ушли только потому, что Фёдор вообще ничего уже не мог видеть, поскольку второй глаз ему тоже подбили, а оставаться пить дальше в блинной в таком состоянии – не было никакого резона... Да и время было уже – около часу ночи...

Голубые Мечи вёл под руку Федю, а Самара – Тикова. Дойдя до дома Феди на Божедомке, они остановились, чтобы попрощаться, однако хозяин насильно затолкал их в калитку, давая понять, что “в таком виде” он их никуда сегодня не отпустит. Они зашли в просторный двор, по-северному накрытый деревянной крышей от непогоды. В кромешной тьме прошли к бане, на задках огорода, которая была ещё тёплой после растопки. Федя, будучи искренне рад таким гостям, открыл банку опят, соления, поставил вариться картошку в мундире и с видом фокусника достал из подсобки штоф самогона. В несказанно обрадовавшихся этому обстоятельству Тикове и Самаре проснулось “второе дыхание”. Они бодро резали сало и чеснок трофейным немецким ножом с надписью “Alles fűr Deutchland” в просторном предбаннике, обсуждая все мыслимые виды съедобных грибов и немыслимые способы их приготовления. Дело явно шло к очередному «уходу» Тикова «в народ»...

Голубые Мечи зашел в открытую настежь парилку, где Федя-демон обмывал из ковша свой второй подбитый глаз. Присев рядом с ним, закурил, уставившись на разгорающийся в печке огонь. Закончив с компрессом из бодяги, Федязакурил и мечтательно сказал:

- А я ведь знаю, о чём ты сейчас думаешь...

- О чём? -не поворачивая в его сторону головы и продолжая смотреть на огонь, спросил Андрей.

Тогда Федя-демон молча вытащил из веника, стоявшего неподалёку, длинную соломину и, не говоря ни слова, начертил на поверхности пепла, ровным слоем лежавшего в поддоне около печи, четыре заветных буквы: «ydhr» .

Глава 29.

Разговор с Федей-демоном. Вакханалия в бане.

Взглянув на заплывшие веки Фёдора, сквозь которые в полумраке светились два внимательно смотревших на него глаза, Голубые Мечи мысленно улыбнулся – после того, что он услышанного в блинной, он уже понял, что Фёдор – необычный человек.

Федя-демон провёл веником по поддону у печи, вновь выровняв слой пепла. Таинственное слово исчезло. Вместо него на импровизированном рисовальном поле были лишь длинные волнистые линии.

- Так ты на самом деле демон? – промолвил Андрей, всем корпусом развернувшись к Федору.

- Неважно, кто я, важно кто ты! – загадочно улыбаясь, промолвил тот, глядя в огонь. – В конечном итоге смысл имеет только то, что останется после нас. Поэтому-то ты мне и небезразличен. Ты – талант, и тебя ждут великие свершения... но мы с тобой об этом поговорим позже... через три года... вот на этом же самом месте!

Андрею стало как-то не по себе. Что значили слова Фёдора? Почему через три года? И почему именно на этом же самом месте?

Тем временем Фёдор поднялся и, кряхтя, поплёлся в предбанник, где с новой силой разгоралось веселье. Тиков и Самара, закутанные в невесть откуда взявшиеся простыни, распевали удалые песни про казаков, атамана, с которым было «любо!», про левый берег Дона и «глухарей на токовище».

- А чего это вы разделись? – сам того не желая, обидел друзей Андрей.

- А-а-а, э-э-э... дээк... мы же – в бане! – хлопая глазками-бусинками и смешно вертя своими усами, проговорил Тиков.

- Да, мы в бане!- горячо поддержал своего старшего товарища Самара и, открыв входную дверь в звёздную ночь, зачем-то заорал на всю округу:

- Граждане, идите все в баню!...

Горячая картошка в чёрном чугунке, посыпанная укропом и мелкими кусочками чеснока, жадно глядела на тоненькие ломтики сала, нарезанные острым ножом; те в свою очередь улыбались нежно-маринованным опятам, весело выплеснувшимся из банки в керамическую пиалу. Опята, прикрытые тоненькими колечками лука, хитро подмигивали солёным огурцам и помидорам, пучеглазо смотревшим на всё происходящее из мутного чесночного рассола трёхлитровой банки. Первый огурец, вытащенный из банки, замер в ожидании, уставившись на четыре гранёных стакана, наполовину налитых самогоном. Стаканы – как слеза - не моргая смотрели непосредственно на четырех участников «тайной вечери». Мужчины же в упор смотрели на стаканы...

Затем с криками: « Э-э-эть!.. Оба-на... Понеслась!» мужчины разом сдвинули стаканы, выдохнули в сторону и, затаив дыхание, выпили любовно приготовленный первач до дна, замерев после этого на секунду и прислушиваясь, как он, слегка шурша своими сорока пятью градусами, пошёл вниз «по трубам».

Фёдор вдруг неожиданно выхватив у Андрея старенькую, но безотказную “ZIPPO”, зажёг её и изрыгнул целый столп огня из своего рта, расфыркивая самогон по направлению к парилке, по всей видимости, уже привыкшей к подобным фокусам...

- Обббаа-ннаа! - широко раскинув руки от восхищения, воскликнул Тиков, - Ну ты, Федя – настоящий Демон!

Лучше бы он этого не говорил... Федя окончательно войдя в роль списанного по состоянию здоровья или ушедшего из армии тёмных сил «по собственному желанию» демона, решил вспомнить былые задорные дни и свои любимые фокусы. Налив всем ещё по одной, он стоя произнёс тост: «За прекрасных дам!» По-гусарски поставив стакан на левый локоть (Федя-демон был левша!), он слегка подкинул гранёный сосуд, придав ему некоторое вращательное движение... Стакан проплыл в воздухе, медленно поворачиваясь вокруг своей оси… и, будучи схвачен в воздухе белоснежными федиными зубами, тут же был опрокинут в его глотку под бурные аплодисменты восторженных зрителей.

Все дружно выпили ещё по одной, налегая на сало, опасаясь, по всей видимости, что забористый федин самогон без закуси приведёт ещё не к таким глюкам! Наступила небольшая молчаливая пауза, нарушаемая лишь хрустом огурцов и сочным чмоканьем собравшихся. В эту секунду каждый из них подумал об одном и том же: «жаль, что нет баб!»

- Валерий Николаевич, - вежливо обратился Федя-демон к Тикову, - а вы каких предпочитаете?

- Чего - каких? – делано удивился режиссёр фединой проницательности, чуть не подавившись картошкой с салом. Глазки его заморгали, и в них засветился похотливый интерес…

- Не «чего», а «кого». Каких, спрашиваю, женщин предпочитаете: блондинок али брюнеток? – Федя не моргая смотрел на киношника, и по глазам было видно, что он не шутит...

- Ну, брюнеток, таких худеньких... главное, чтобы ноги длинные были...

- А вы, Самара?

- Не-ее... я не согласен... Женщина должна быть доброй... – Самара, чьи предки были родом с Украины, явно был в этом вопросе на стороне Рубенса, очертя в пространстве руками фигуру, похожую на контрабас...

Посмотрев вопросительно на Андрея, Федя-демон, получил уклончивый ответ.

- Мне женщину не надо... мне и так... хорошо, - скромно проговорил художник, предчувствуя, что Федя задаёт эти вопросы неспроста...

- Да что ты такое говоришь: «надо», «не надо», тебя же в целом спрашивают… - начал Самара, но осекся от бесцеремонного стука в дверь...

- Входите!.. – прокричал Федя-демон, торжествующе глядя на своих гостей. Дверь распахнулась... и в баню ввалилось человек шесть совершенно обнажённых женщин, несших полевые цветы, банные принадлежности и корзины со всяческой снедью.

«Началось... надо же так нажраться...», – промелькнуло в помутневшем мозгу Андрея, отмахивавшегося, как от видений, от обступавших его со всех сторон «нимф». Их головы были украшены венками из полевых цветов и лилий. Кожа источала свежесть утренней росы. Это был аромат лугов... Свежескошенной травы... Да... травы... Даже от самой забористой травы, которую они раскуривали по нескольку косяков подряд с Царевичем в его мастерской, его никогда так так не «пёрло».

Баня наполнилась безудержным шумом и весельем. Ничего уже не соображавшие Тиков и Самара приняли за чистую монету нелепые объяснения Феди-демона о том, что эти девушки – его «подшефные» соседки, которые очень любят баню, а поскольку на их участке бани нет – вот они и пришли поздно ночью, вернее рано утром... тем более что Самара сам кричал, зазывая всех в баню... Ну а теперь - не выгонять же их?

- Нет, таких нельзя выгонять, ты что? - уселся режиссёр Тиков, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, как на кастинге киноактёров:

- Всех беру... в кадр... - промычал он, неиcтово выпучивая глаза и демонстрируя усами неимоверную мимику... достойную Муссолини... Разбросав душистое сено на пол, девы украсили стол букетами, расставили принесённые яства и... уселись в ногах и на коленях мужчин...

Тиков, опьянённый приступом режиссёрского вдохновенья, уже вещал что-то о том, что немедля – завтра же, нет... сегодня - пришлет оператора для проб съёмок прямо в фединой бане… Восхищённо говорил о том, насколько прекрасны русские женщины... да и сам Федя, у которого такие красивые «подшефные». Дружно выпили ещё несколько раз, угощая «нимф» принесёнными ими же винами и фруктами... Женщины все смелее обнимали Федю и его гостей, недвусмысленно прижимаясь к ним и бросая жаркие перекрёстные взгляды. «Дело пахнет какой-то дьявольской групповухой», - приплыла к Голубым мечам, как облако марихуаны, мутная мысль-опасение. Голова его то и дело скатывалась на грудь от неимоверного количества выпитого.. Потом, встрепенувшись, он вновь вглядывался слипавшимися глазами в лица всех присутствовавших при каждом новом взрыве хохота... Хотелось уйти, убежать отсюда..., но ноги не слушались, и несколько раз он чуть не упал на пол под одобрительные возгласы друзей.

Андрей вдруг ясно и отчётливо осознал, что ему нечего делать здесь, на этой вакханалии, с местными русалками... пить этот сшибающий с ног самогон (наверняка Федя-демон туда что-то подмешал)... Он понял, что если не уйдет отсюда прямо сейчас, то не покинет этот вертеп никогда.

Сконцентрировав всю волю и остатки сил, Голубые Мечи, покачиваясь, встал и пошёл к выходу, придумав самый что ни на есть примитивный физиологический предлог – «сходить до ветру».

- До ветру - так до ветру ! - громко напутствовал его Федя-демон.