Глава 31.
Возвращение в Москву. Допрос в милиции. Изображение Одина.
Утро для Голубых Мечей началось лишь около двенадцати часов дня. Началось оно с прикосновения её свежих и ласковых рук, тёплых губ, тонкого, непередаваемого запаха волос... Она целовала его синяки на плечах и руках, дула на ссадины, покрывавшие лоб и щёки…
Ольга принесла парное молоко и творог от жены Федотыча, тети Насти. Разложив завтрак на столе и заварив «кофе по-русски» (так называл Голубые Мечи свой любимый напиток – кофе, сваренный по-восточному, но налитый в русский гранёный стакан!), она принялась щекотать спящего Андрея травинками, вытащенными из огромного букета полевых цветов. Цветы огромной охапкой стояли в трёхлитровой стеклянной банке на столе – рядом с этюдами, написанными на Божедомке и в Поречье.
Голубые Мечи поднялся с кровати и пошёл в ванную. Хотя горячей воды, как всегда, не было, тем не менее вода в кране из-за стоявшей в последние дни жары была если не тёплой, то чуть прохладной и приятно освежала. Стоя под живительными струями, он бесстрастно рассматривал потрескавшийся кафель и ржавые разводы на трубах душевой. Каждый раз, зажмуриваясь, он видел картины последней ночи, и его по-прежнему преследовал всё тот же вопрос, почему голос Одина-видения ему был так знаком?. Ещё и ещё раз прокручивались в памяти картины ночной встречи. Они были больше похожи на его детские представления о древнем одноглазом боге Одине: в широкополой шляпе, с седой длинной бородой и красным светящимся глазом. Может, и вовсе не было никакой встречи? Скорее – разновидность белой горячки или глюк от фединого самогона…
Освежённый, он вышел из ванной, перепоясавшись большим махровым полотенцем. Ольга зашторивала окна, стоя на стуле в коротком, просвечивающем в солнечных лучах халатике. Обернувшись к нему, она спустилась со стула, обняла Андрея, поцеловала и нежно потянула за краешек махровой ткани...
Они не выходили из номера до самого вечера - и только к ужину были бесцеремонно разбужены своими арбатскими друзьями, которые, шумно возвращаясь с купания, стучали подряд в двери всех своих знакомых, призывая к вечерней трапезе.
За ужином Вождь и Горбачёв рассказали Голубым Мечам о том, что надо срочно возвращаться в Москву – им звонила Синяк, сообщившая что рязанский бандит скончался от кровоизлияния в мозг и участковый несколько раз приходил, оставив всем повестки.
Андрей и так собирался уезжать – ведь на завтра были назначены похороны Вигена. Поэтому он предложил ехать не откладывая. Решили, что Цыган с Алёной и все девчонки, кроме Анжелки, останутся на некоторое время в Переславле.
Голубые Мечи после ужина подошел к Цыгану, рассказал ему обо всём и передал лист бумаги, на котором был написан адрес его дачи под Звенигородом и схема, как лучше добраться до места.
- Поживи там пару недель - сказал он Цыгану, передавая ключи от загородного дома. Тот крепко пожал ему руку, благодарно кивнув головой.
Прощание с Ольгой было недолгим. Договорились, что она переселится в его номер и ещё отдохнет несколько дней в Доме творчества.
Быстро собрав вещи и расплатившись с администратором, друзья отправились в путь. Ромашкин согласился помочь им добраться до Москвы – в его старенький «Форд Эксплорер» поместились пять человек и, самое главное, все написанные за это время картины. Он уверенно вёл автомобиль, не отставая от Игоря, который постоянно лихачил, обгоняя все машины по Ярославскому шоссе. Во втором часу ночи они были уже на Арбате.
Арбат, залитый жёлтым светом фонарей и заполоненный не желавшими расходиться толпами людей, встретил их, как старый добрый знакомый. Три часа дороги промелькнули как мгновение – и вот они уже в совершенно другом мире, спрессованном человеческими страстями и переживаниями. Музыка уже не звучала, но люди гуляли по Арбату возбуждённые и радостные, как будто с какого-то концерта...
В квартире на шестом этаже под оранжевым абажуром сидели Синяк и Грибник. Как будто и не было этих двух недель – всё по-старому. Даже в холодильнике...
Галя-Синяк рассказала им всё по порядку, неоднократно повторяя, что она «ни слова не говорила никому о том, куда ребята уехали и как их найти». Утром нужно было идти в милицию. Голубые Мечи, Вождь и Царевич не были свидетелями драки, но сказали, что пойдут с остальными «на всякий случай».
Валя Синяк раздала всем художникам деньги за вырученные во время их отсутствия картины, а также записки с адресами и телефонами покупателей. Эту моду ввёл Вождь – чтобы потом можно было отыскать свои «детища», если понадобится их фотографировать для каталога. Голубым мечам были вручены сразу четыре записки. Две - от новых покупателей и две – от старых знакомых: одна от Николая Ивановича из журнала «Чудеса и приключения», а другая - от Седого (как мысленно называл его Андрей), – коллекционера Альтмана.
Утром, встав пораньше, Голубые Мечи спустился на третий этаж к тёте Любе, которая в своё время продала ему круглый стол и этажерку, и позвонил от неё в Дом творчества в Переславль. У него возникло опасение, что на допросе кто-нибудь может проболтаться, что они были в Переславле-Залесском, и пресловутый Сидоренко сможет быстро «вычислить» Цыгана. Администратор подозвала Алёну, и Андрей всё ей объяснил. Им надлежало срочно ехать в Звенигород...
Обстановка в милиции и сама процедура допроса были тошнотворными. Капитан Сидоренко развёл всех свидетелей по разным комнатам и велел писать ещё раз показания по эпизоду драки у Стены, а затем – ещё по потасовке во дворе милиции. Он персонально допрашивал каждого, интересуясь, прежде всего, местонахождением Цыгана и шантажируя тем, что «введение следствия в заблуждение» будет квалифицироваться как соучастие в преступлении. По его лицу было видно, что он чем-то обязан бандитам и хотел «отработать» долг, сдав им невольного убийцу их «братана». Сейчас все «козыри» были у Сидоренко на руках, и он давил ребят «по полной программе». Видя всё это и поговорив урывками с участковым Николаевым во дворе, Голубые Мечи отметил про себя, как хорошо, всё-таки, что он смог дозвониться утром до дома творчества. Допросы продолжались весь день, и только в девять вечера последним выпустили Горбачёва, который долго матерился и обещал «урыть» свинью Сидоренко при первой же возможности.
- Ну... это – законченный козёл, - сплёвывая сквозь зубы и жадно отхлёбывая пиво из протянутой ему Царевичем бутылки, говорил он, - даже в туалет не давал сходить... Да, кстати, надо срочно позвонить в Переславль...Сидоренко проговорился, что всё равно знает, что Цыган – в Доме творчества…
Ребята переглянулись. Но Голубые Мечи успокоил всех, что Цыган им был утром предупрежден... Вождь ткнул его своим большим кулаком в плечо и широко улыбнулся. Его круглое лицо, быстро загоревшее за время загородной поездки, светилось красным цветом, как закатное солнце.
На душе стало как-то легче, и друзья пошли «пропустить по маленькой» к Вахтангу... Они были так поглощены обсуждением пережитого за день, что не заметили, как за ними из дальней подворотни в конце двора наблюдали... Пятно и его подопечные...
Вернувшись из кафе поздно ночью, Голубые Мечи достал с полки записки, переданные ему накануне Синяком. Развернул записку Седого, написанную на лощёной бумаге с вензелями гостиницы «Метрополь». В ней сообщалось, что Александр Лазаревич Альтман опять гостит в Москве и просит позвонить в гостиницу (в номер 57).
В записке Николая Ивановича говорилось, что редакция журнала хочет провести встречу с художником для подготовки каталога «Художники Арбата», спонсируемого одной из организаций ООН. От прочитанного сердце художника забилось. «Ну наконец-то, что-то серьезное», - подумал он, радостно потирая руки и усаживаясь к мольберту с сигаретой в зубах.
Старый недописанный холст с изображением «Чёрного рыцаря», перекинувшего огромный двуручный меч через седло, который он начал писать ещё в прошлом году, был им вновь «зачищен» ещё перед отъездом в Переславль-Залесский. Поверхность холста была отполирована тонкой шкуркой, по технологии старых мастеров, чтобы окончательно сравнять льняные узлы с уровнем последних прокладок краски и добиться идеально гладкой поверхности, как того требовала классическая салонная живопись. Посмотрев на изображение рыцаря, он ещё раз удивился: - «До чего же картины всё-таки самостоятельные существа и живут своей собственной жизнью» Тёмно-серый конь с огромной развевающейся на ветру белёсой гривой, чёрный плащ с серебристо-голубым подбоем, осанка самого всадника настолько напомнили ему позавчерашнюю встречу с Одином-видением, что Андрей невольно улыбнулся, сжав губы и покачав головой из стороны в сторону.
«Не может быть... - подумал он, - Получается, что я сам создал этот образ ещё год назад и теперь он ко мне явился, дополнившись детскими представлениями о боге Одине...Да, боге Одине... Правильно! Фёдор декламировал строки с изречениями Одина в блинной. Это произвело на меня впечатление... Поэтому и во всаднике – мне мерещился Один...»
Голубые Мечи механически открывал одну банку с краской за другой и, выгребая из них мастихином разноцветную жижу на палитру, чуть прищурившись, смотрел на холст... Он уже видел, как напишет эту картину... Нет, надо взять другой холст – вон тот, побольше! Он вытащил из угла большой, два с половиной на полтора метра, холст и установил его в станок, уперев верхнюю сторону холста в стену. Руки сами делали своё дело, а сознание не переставало работать, перебирая в памяти последовательность ощущений за это двухнедельное путешествие в Переславль-Залесский. Материала было года на два работы... Сказания о Плещеевом озере, воспоминания очевидцев о колокольне в Поречье и Анне – первой любви юного Петра, совершенно неописуемый уход из жизни Вигена и, наконец, позавчерашняя встреча с видением бога Одина...
Голубые Мечи дал себе слово написать к сороковому дню картину памяти Вигена. Он решил это, когда со стоявшими в глазах слезами смотрел вслед уезжавшей машине с тётей Нино... Завтра к двенадцати надо быть на кладбище... А сейчас... А сейчас он был не в состоянии пересилить себя и не мог не написать картину о встрече с Одином...
Встряхнув головой, отгоняя тяжёлые мысли о Вигене, он глубоко вздохнул, отшвырнул массивную скамью в сторону, и начал писать «Одина»...
Работа шла легко, фигура всадника и торс коня лепились как бы сами по себе – сразу кистью в полную силу, без угля и набросков... Поначалу, хватая губами прямо из пачки одну сигарету за другой, он затем забыл о куреве, стараясь не упустить волны творческого подъёма. Голубые Мечи ощущал ту же лёгкость, с которой писал последний раз на Божедомке. Рука, как всегда поначалу почти чужая, теперь окончательно почувствовала материал и ощущала вязкость краски на самом кончике кисти. Уже согретая ладонью, каждая из кистей, которыми он пользовался, становилась как бы продолжением его самого, точно передавая малейший нюанс, каждое утончённое пожелание художника. Он боялся остановиться, чтобы не потерять эту лёгкость...- «отдохнуть можно утром...».
К холста на него глядел своим светящимся красным глазом грозный бог Один, сурово восседавший на своем Слейпнире. Теперь автор точно знал, как именно нужно изобразить восьминогого, величественного «Быстро скользящего». Плащ всадника был как бы продолжением грозного неба, рассекаемого вспышками молнии и крыльями легендарных воронов: Хугина и Мунина. В его сознании, воскрешенные цепкой детской зрительной памятью, возникли слова Одина в старенькой книжице Старшей Эдды, посвященные мудрым птицам-советчикам:
Хугин и Мунин
Над миром всё время
Летают без устали.
Мне за Хугина страшно-
Страшней за Мунина.
Вернутся ли вороны?
Голубые Мечи вдруг вспомнил рисунок в тетради Вигена с изображением человека, над которым тоже были нарисованы две птицы с пометками: Хидж (Разум, Истина) и Майн (Память, Знание). Это же – прямая связь с видением Одина. К тому же... всадник начал свои слова фразой: «Ты искал ветра? Вот он, ветер!. Это же - последние слова, сказанные ему вдогонку Федей-демоном... Ведь это был голос Феди-демона... Да, именно поэтому он мне сразу показался знакомым... И он же чертил на саже магические буквы: «ydhr»! Неужели это видение и есть Федя-демон?» -Все эти сопоставления быстро неслись у него в голове.
Он часто ловил себя на том, что когда вот так, как сейчас, легко работает, мысли проносятся очень быстро, и в основном это мысли о самом главном... Когда на душе, или испытываешь угрызения совести – именно это крутится в голове и рождаются очень важные мысли... душеспасительные мысли... слова какого-то внутреннего покаяния... А когда на сердце легко – во время работы приходит непонятное и светлое ощущение какой-то благости... благодати... Это ощущение нельзя передать словами... это - чувство парения, как будто твоё тело невесомо и ты можешь работать без устали по двенадцать - восемнадцать часов подряд. А потом опять ощущаешь прилив... каких-то высоких чувств... и кажется: ты готов объять весь мир... И неожиданно на глазах появляются слезы… непонятно откуда..., а когда они просыхают – чувствуешь такое облегчение, как будто заново родился...
Вот и сейчас необходимая истина пришла так просто и ясно – всё стало на свои места. Федя – настоящий демон. Для достижения своих целей он может приобретать различные облики. Причём, подобно опытному психотерапевту, он выбирает наиболее близкие человеку образы, которым тот доверяет или боготворит... Он хочет завладеть тетрадью Вигена... Зачем?
Голубые Мечи откинул в сторону палитру, кисти и, судорожно протирая пальцы тряпкой, бросился к рюкзаку. Слава богу, тетрадь была на месте – на самом дне, завёрнутая в целлофановый пакет и укутанная свитером.
«Но почему демон, который так искусен в перевоплощениях, не мог просто похитить тетрадь? – продолжал думать он, вновь приступив к работе - Он же мог прикинуться уборщицей... да кем угодно! Но добивался именно того, чтобы Андрей добровольно отдал заветную тетрадь. Демон сулил ему не только материальные блага, а нечто большее... Чего он добивался?»
Мысли и зрительные образы пережитого за последние дни, фрагменты из тетради, звуки голосов - быстро проносились в его сознании. Андрей молниеносно их сопоставляли делал всё новые и новые выводы для себя. Картина была уже почти готова. Сразу - в полный цвет и в полный тон. Он взял самый крупный шлиц и широкими движениями стал лессировать небо, как бы сливая его с очертаниями плаща и фигурой всадника. Благо, первая прокладка уже немного «схватилась», и кисть, туго втираясь в масло, позволяла делать вязкую светотеневую моделировку, создавая неповторимый ореол вокруг главной фигуры композиции. Лишь голова и грудь коня «лезли» на передний план, как бы пересекая на холсте невидимую грань между смутным небытием и реальным миром.
Голубые Мечи достал из потайного шкафчика свой любимый широкопленочный фотоаппарат “Leica” и, выставив максимальный свет, сделал несколько снимков. Этому его научил первый учитель Иван Иванович Челноков. Такие промежуточные фиксации весьма полезны для автора - в целях дальнейшего сопоставления различных этапов продвижения картины. Андрей всегда делал снимки ещё со студенческих времен, когда на первую стипендию купил в комиссионном этот профессиональный аппарат. Помимо цветовой гаммы или тона – в картине многое меняется, причём часто не по воле художника, а само собой... По разным причинам внутреннее свечение, исходящее из «свежей» картины, может исчезнуть через несколько дней. К тому же в процессе работы всегда обнаруживаются несколько «побочных» находок чисто технического характера, которые могут использоваться автором в дальнейшем.
Надо было остановиться: первая прокладка была полностью готова, и даже более того – обобщена шлицем в нечто более законченное, чем просто эскиз. Через несколько дней можно было продолжить...
Переливающаяся в свете ламп свежая краска создавала ощущение живости изображения всадника на лошади. Пять планов композиции (как учили!) усиливали это ощущение. Пока взгляд зрителя «переходил» из левого верхнего угла в правый нижний, он задерживался на переднем плане, где под ногами коня, высвеченная молнией, была видна трава, пробивающаяся сквозь осколки скал на обрыве, занесённом первым снегом. Затем внимание останавливалось на голове и груди лошади, также ярко освещённых. Вслед за этим взгляд надолго застывал на самом всаднике - его фигуре и светящемся из-под шляпы красном глазе. И только в конце внимание зрителя переходило на задний план – на парящих над головой Одина воронов, грозовое небо в белесых разрывах облаков, рассекаемых молниями... Пока взгляд зрителя проделывал эту работу в глубь картины, ему казалось, что всадник или конь за это время пошевелились... Перекидываясь на них, глаз наблюдателя попадал в другую ловушку – уже казалось, что вороны за эту долю секунду ожили и сделали несколько взмахов крыльями… Это был старый приём... Но в данной картине он воплотился сам по себе, без специального умысла автора...
Голубые Мечи отошёл как можно дальше от холста, сильно прищуриваясь и пытаясь охватить взглядом всю картину. Глаза его слезились от усталости. Да, это был уже не просто подмалевок... теперь можно и наградить себя небольшим сном...
Глава 32.
Кровавое утро. Ночь в «обезьяннике». Учитель – о подвиге.
Спать ему пришлось недолго. Ранний пронзительный звонок и последовавшие за этим сильные удары в дверь разбудили не только всю коммунальную квартиру Синяка, но и соседей по лестничной клетке. Сквозь сон Голубые Мечи ничего не мог разобрать, а только слышал недовольный голос Грибника, подошедшего к двери и о чём-то разговаривавшего с незваными утренними гостями. Андрей повернулся на другой бок и накинул одеяло на голову, надеясь хоть ещё немного поспать.
Однако последовавший за этим шум драки в коридоре и истошные крики соседки разбудили бы даже мёртвого. «Голубые мечи» разом вскочил на ноги, на ходу надевая джинсы и обувь. Из холодного оружия у него в мастерской была лишь тяжёлая дубовая ножка от стула да пара сапожных ножей...
Выскочив в длинный коридор, он столкнулся с Вождём и Горбачёвым, вооруженными чем попало. У входной двери никого не было видно. Крики и истошные вопли разбуженных соседей раздавались уже где-то внизу. Выбежав на лестничную клетку, друзья увидели страшную картину. На кафельном полу, почти целиком залитом кровью, лежал Пятно, судорожно хватаясь за разорванное горло, рядом с ним находилось бездыханное тело его подручного Санька. На лестнице, спускавшейся вниз, а также на стенах – всюду были видны следы крови...
Заглянув поверх перил в квадратный лестничный пролёт, шедший вдоль лифта до самого первого этажа, они увидели тела еще двух бандитов, лежавших внизу на полу в лужах крови. Грибника нигде не было видно.
- Звони, вызывай милицию, - крикнул Вождь Вале Синяку. Он спустился вниз, пытаясь успокоить соседей. Дойдя до первого этажа и осмотрев тела лежавших внизу, Вождь поднялся на лифте. Дрожащим голосом он проговорил:
- Это – наверное, Грибник, господи,... он их всех убил...Там... на втором этаже –“старший” из рязанцев - у него вообще кадык вырван...
Потрясенные случившимся, все ребята уселись вокруг стола в комнате Синяка, достав сигареты. Убегать – не имело смысла. Только в розыск попадешь... Оставаться здесь – Сидоренко не преминет воспользоваться возможностью, чтобы всех в “обезьянник” поместить. Синяк мужественно промолвила:
- Нет, ребята, я вас в обиду не дам! Я это так не оставлю.... Ещё неизвестно – Грибник это или нет!
Голубым Мечам пришла мысль позвонить в редакцию Николаю Ивановичу. Ребята горячо её поддержали. Только скептик Царевич сказал:
- Да что он сможет? Он же даже не из газеты!
Тем не менее Голубые Мечи дозвонился до редакции и рассказал журналисту обо всём. Николай Иванович обещал приехать со знакомым полковником милиции и «разобраться» с Сидоренко. Не успел Андрей повесить трубку, как в комнату вошли двое в форме. Разговор получился короткий, как и ожидалось... Занеся в протокол всех присутствовавших и попросив предъявить паспорта, младший сержант сложил все документы в папочку и вежливо попросил пройти всех, включая Синяка, в отделение. В доме остался только хромоногий сын Петровны Саша, который только пришёл забрать картины для развески на Арбате. Ему поручили последить за квартирой, пока приедет группа криминалистов из МУРа.
Все было, как в дурном сне. Приехавший к десяти утра Сидоренко потребовал, чтобы художники вытащили содержимое из карманов, сняли ремни и проследовали в разные камеры. Горбачёв, сверля его взглядом, швырнул мелочь и сигареты ему в лицо и тут же получил несколько ударов дубинками от стоявших сзади милиционеров. Ему заломили руки за спину, пытаясь надеть наручники. Ребята кинулись на помощь – но бесполезно. Вождя повалили и начали вязать трое на полу, а побежавшего к выходу Царевича ударили лицом о косяк, до крови разбив нос. Голубые Мечи получил кованым сапогом сбоку по внешней стороне колена. Внутри что-то хрустнуло, и нога перестала разгибаться. Он припал на больное колено, закрывая руками голову, на которую посыпался град ударов дубинками. Капитально отдубасив всех «демократизаторами», блюстители порядка растащили художников за волосы по разным камерам.
Голубые Мечи с горестью обратился к душе Вигена и тёте Нине, мысленно прося у них прощения, что не сможет в этот день добраться до кладбища... Допросы заняли целый день. К вечеру уже никто не сомневался, что, кроме Вали Синяка, всем придётся ночевать в казённом заведении.
В камере, куда попали Голубые Мечи и Царевич, уже находились двое азербайджанцев, задержанных за валюту, и здоровенный детина, храпевший на ментовском «подиуме» в дальнем углу помещения. Он широко распластал ноги и руки, сплошь покрытые синяками и ссадинами. Как сказали валютчики, детина избил двух милиционеров, которые хотели отвести его ночью в отделение. Причём так сильно, что одного увезли на скорой с переломом носа, а другой получил тяжёлое сотрясение мозга. Всю ночь менты таскали его в дальнюю камеру и делали ему «ласточку»[1], после чего он стал мочиться под себя кровью...
Эти рассказы и «братские чувырла» (как обозвал Царевич) бакинских ребят вызывали тошноту у Андрея, глядевшего на чёрное засохшее пятно под парнем . Он отчётливо понимал, что спать им предстоящей ночью не придётся.
Через час засов железной двери лязгнул и нервный голос сержанта выкрикнул:
- Cафонов - на выход!
Подбодрённый дружеским тычком Царевича в плечо, он шагнул в коридор ,щурясь от непривычно яркого света. Около стойки дежурного по отделению его поджидал Николай Иванович и крепенький, средних лет мужчина с волевым лицом. «Журналист сдержал своё слово, молодец», - подумал Андрей, понимая правда, что ситуация не такая уж простая...
- Андрей! Живой? - радостно сверкая глазами и похлопывая его по плечу, произнёс Николай Иванович. - В общем, мы тут всё уладили с начальником отделения... Сейчас надо расписаться в двух документах – и домой!
- А ребята? – произнёс ссохшимися губами Голубые Мечи, сглатывая слюну.
- А что ребята? Ребят твоих завтра отпустят. Нечего было драку в отделении устраивать. И вообще, представляете, во что вы все тут вляпались? – резко начал спутник Николая Ивановича, не смотря в глаза Андрею, а властно оглядывая дежурную часть, коридор и «обезьянник», из-за решеток которого виднелись несколько смиренных лиц постоянных клиентов заведения.
- Мы вляпались? Да мы тут совсем ни при чём... и у нас есть сколько угодно свидетелей, которые могут подтвердить, что мы ни в чем не виноваты...- начал дрожащим от возмущения голосом Голубые Мечи, не зная, как убедительнее высказаться.
- Какие свидетели? Все соседи как один твердят, что ничего не видели и что драка была в вашей квартире... - полковник притянул Андрея за ворот джинсовой куртки и, оттаскивая в сторону, перешёл на шипящий шёпот: - Что, изволите сказать, что этот ваш бомж, как его там? Грибник? Да, Грибник! Что этот Грибник в одиночку двоих человек в клочья разорвал, а троих сбросил с лестницы? Семидесятилетний старик пятерых здоровенных бугаёв завалил?
Его стальные зрачки не мигая смотрели Андрею прямо в глаза. Чувствовалось, что этот человек многое в жизни повидал, но сейчас хотел понять только одно: стоит заступаться за ребят, или нет.
- Я не вру! – не моргая, ответил ему Андрей. - Мы все спали, когда это началось... а потом... проверьте... - нужные слова сами стали находиться. – Проверьте, есть ли на ком-нибудь из нас кровь? И с чего это мы сами вызвали милицию? Почему никто из нас не убежал?
Спокойствие возвращалось к нему, речь становилась более убедительной.
- А Сидоренко нас ненавидит потому, что он заодно с бандитами. Какое право он имеет нас здесь держать? Наручники надевать? Бить?
- Потому что вы оказали сопротивление. Уже за это он вас здесь, как минимум, на трое суток задержать может! - бесстрастно и убедительно ответил «полковник», обращая свой взор к Николаю Ивановичу, как будто тот тоже был в чём-то виноват. Спустившись сверху по лестнице, к ним подошёл полный капитан с крысиным лицом и, расслышав последние слова «полковника», бодрым голосом добавил:
- В общем, нечего тут разглагольствовать, идите в пятый кабинет, давайте подписку о невыезде - и марш домой!
- А ребята? – упрямо повторил Голубые Мечи.
- Какие ещё ребята? – ухмыльнулся капитан - Ты скажи спасибо - вот, людям. За тебя, паршивца, хлопочут... К начальнику отделения с просьбой обратились, в порядке исключения. А ты?
- А почему вы мне всё время ТЫкаете?- Андрею прилила кровь к вискам, и он, чувствуя, что его начинает «клинить», хотел было остановиться... но было поздно...
- Почему вы нас здесь держите? - ещё раз вылетела беспомощная фраза, а затем, вдруг, неожиданно для него, более весомая: - Завтра из прокуратуры... вам мозги-то вправят!
Все как-то растерянно переглянулись, и капитан отвёл «полковника» к окну посоветоваться. Николай Иванович, судя по всему впервые оказавшийся в такой ситуации, взял Андрея за локоть и, отведя в другую сторону, начал уговаривать «не зарываться». Вежливо поблагодарив его за хлопоты, Голубые Мечи освободил руку и твёрдо сказал:
- Нет, Николай Иванович, спасибо, но я без ребят никуда не пойду... даже если в камеру обратно не пустят – здесь, в коридоре, буду сидеть... или морду Сидоренке разобью при случае, чтоб оформили...
- Тебя оформят! - подлетел к нему сзади капитан, у которого, судя по всему, был хороший слух. - Я тебя... извините... Вас... оформлю... а ну, давай вот сюда – в «обезьянник»... посиди до утра... Рылеев... Бестужев-Рюмин… грёбанный!
С этими словами капитан, использовав свою недюжинную массу, со всей силы бросил Андрея на решётку. Затем, открыв замок и бесцеремонно схватив художника за ворот куртки, запихнул к оживившимся бомжам.
Николай Иванович развёл руками и последовал за полковником к входным дверям, буркнув нечто вроде: «Утро вечера мудренее...»
…Маленький ангел, чуть наклонившись вперёд и закрыв лицо обеими руками, безмолвно плакал... Его золотисто-медные одеяния тонули в мареве сизо-лиловых тонов, окружавших хрупкую фигурку... Тонкие крылья содрогались от беззвучных рыданий. Серо-коричневый фон, пронизанный ультрамариновыми диагональными штрихами, символизировал одиночество и безысходность... Эти штрихи, подобно иглам, пронзали пространство повсюду вокруг него. Лишь в центре фигуры широкие перекрёстные мазки тёмной охры постепенно переходили в золотистые оттенки и затем - в жёлто- , лимонно-кадмиевые всполохи, формируя у зрителя ощущение некоего светящегося стержня внутри этого хрупкого, но внутренне несгибаемого существа...
«Одинокий» – так назвала Татьяна эту свою первую программную работу, которая, как и все последующие, являлась продолжением её непрекращающегося диалога с Всевышним...
Откинувшись на лавку в глубине «обезьянника», Андрей зажимал носовым платком кровь, брызнувшую из рассечённой брови. Капли живой алой крови падали на пыльный пол бетона. Как это ни было странно – он ощущал радость и даже внутреннее торжество оттого, что не ушёл, а остался со своими друзьями, хотя и отделённый от них решётками. Всё происходившее вокруг теперь не тяготило его.
Напротив, сейчас, ещё раз подтвердив свой выбор, сделанный им уже давно, причем, не для показухи, а для себя самого (не претендуя на то, что это станет кому-то известным), он вновь дотронулся до сокровенной серебряной струны в своей душе, о которой в своё время беседовал с Учителем...
Однажды, говоря о героизме как великой цели воина, подошедшего к «Вратам, открывающим дорогу к успокоению души», Учитель открыл ему две большие истины.
Первая – что акт героизма не должен быть спонтанным или отчаянным шагом. К нему воин готовится в процессе всего своего духовного становления. При этом важно, что героический поступок – не может быть актом ситуативного выбора. В процессе становления, то есть формирования системы взглядов, воин уже должен сделать выбор для себя по всем основным вопросам жизни. Иначе он не воин. Поэтому, когда возникает судьбоносная ситуация, – поступает не колеблясь так, как когда-то уже решил для себя...
Вторая – что высшим подвигом является героический поступок, совершив который, воин добровольно принимает решение остаться неизвестным… Такое самоотречение является высшим проявлением духа, не имеющим ничего общего с показухой, или погоней за славой...
И вот сейчас, ещё раз услышав в глубине души звучание этой струны, он смотрел на всё происходящее совсем по-другому... Откуда-то сверху. Ему было жалко всех находящихся здесь людей, включая самих милиционеров, погрязших в повседневном, нескончаемом дерьме...
Окончательно смирившись с мыслью, что ночь придётся коротать в «обезьяннике», Андрей решил, что «всё в этой жизни – к лучшему», и стал с интересом рассматривать других обитателей отделения, находя положительные и даже смешные стороны в своём новом состоянии «жителя зоопарка».
«Действительно, чем не обезьянник? – подумал он. - Одни – грязные, нечёсаные, мечтающие только лишь об одном – чего-нибудь поесть и выспаться, готовые ради этого почти на всё... а другие – издевающиеся над ними... с ключами от клетки… Вот этот мужичок, лежащий на лавке со свесившейся головой и с заросшими до глаз щеками, – чем не гамадрил? А с ним рядом худая спившаяся алкоголичка – вылитая гиена! Под боком – старикан с разноцветными фингалами и большим разбитым носом-клювом – какаду! Дежурный за стойкой – настоящий кабан, даже уши все в волосах, словно меховые! Да это же – целый зверинец, если присмотреться!»
Входная дверь с грохотом распахнулась, и в неё впорхнули несколько бабочек-проституток, ведомых двумя милиционерами, похожими на гусаков. Гордо прошлёпав своими кривыми «гусиными лапами» в сапогах к стойке, опера с белёсыми глазками и красными «клювами» обратились к «кабану», что-то прогаркав ему на своём языке вполголоса, отчего тот радостно захрюкал, разбрызгивая слюну. Затем «кабан» отрывисто рыкнул, указывая на «обезьянник», и гуси, шипя, стали загонять «бабочек» за решётку.
Вслед за этим огромный «топтыгин» в погонах сержанта притащил за шиворот вонючего «скунса», которого тоже, без проволочек, определили в уже набитый до отказа «обезьянник». «Скунс» так вонял многомесячной мочой и уксусным потом, что, усевшись на лавку в конце клетки, своим ядрёным амбрэ не только вспугнул всех «бабочек», тут же перелетевших ближе к решётке, но даже заставил проснуться «гамадрила», который завертел головой, не в силах понять, откуда взялась такая вонища...
Вся предстоявшая ночь казалась Голубым Мечам фантастическим новогодним карнавалом. Что ни мгновение – то появление нового сказочного персонажа. Разглядывая всех и прислушиваясь к разноголосому хору, Андрей начал тихонько смеяться про себя каждому забавному звуку, слетавшему с их уст, всё более подтверждавшему схожесть этих существ с животными, к которым он их причислил. Затем искренний смех художника стал невольно вырываться наружу, заставляя всех обитателей настороженно поворачивать головы в его сторону. И, наконец, он раскатисто захохотал, закидывая голову назад и держась за живот. Поначалу все обитатели «обезьянника» смотрели на Андрея с недоумением, невольно принимая его хохот на свой счёт. Но затем, видя, как искренне и заразительно он смеётся, они заулыбались и в конце концов тоже захохотали... Те из бомжей, которые сидели, покатываясь со смеху, валились с лавок и безуспешно пытались усесться вновь. Стоявшие же у решетки, корчась в судорогах, приседали до самого пола и даже падали на него в приступах безудержного смеха...
Прибежавший сверху капитан в бессильной злобе что-то кричал, но слова его тонули в разноголосом хохоте обитателей «обезьянника», которые, скрючившись от спазмов смеха, время от времени показывали пальцами то друг на друга, то – на него. Его верхняя челюсть с жидкими усиками и узкие от злобы глазки делали его похожим на хорька, к тому же он шепелявил, присвистывая через щёлку между двумя верхними зубами.
- Хорёк, смотри, хорёк! – невольно вырвалось у Голубых Мечей, уже задыхавшегося от спазмов хохота. – Смотри, и щечки толстенькие!!! Сидевший рядом с ним «какаду» успел только хлопнуть ладонью Андрея по руке в знак одобрения и опрокинулся назад за лавку в новом приступе безудержного хохота.
«Хорёк» вырвал у одного из «гусей» резиновую дубинку и стал неистово дубасить ею по прутьям решетки. Одна из «бабочек», загибавшаяся уже от смеха и державшаяся правой рукой за решетку, не успела её отдернуть, но не почувствовала боли, а через силу крикнула :
- Да нет же – это бобёр! Ха-ха-ха... Эй, бобёр, а,... бобё-ё-ёр? Ты палку-то свою лучше грызи, грызи палку-то сво-ююю, ой, девки, я больше не могуууу! - она прижала руки к животу и так, скорчившись, присела до самого пола...
«Хорёк-Бобёр» так и не смог с этим ничего поделать. В бессильной злобе, бросив палку прямо на «перепонки» «гуся», он ушёл восвояси. Все долго ещё не могли успокоиться. Даже «кабан» несколько раз весело хрюкнул за стойкой, очевидно, подумав о чём-то своём.
Вытирая выступившие слезы и сопли, обитатели зверинца опять расселись по лавкам. На минуту показалось, что даже «скунс» перестал вонять. «Бабочка» с подбитой рукой подошла к Голубым Мечам и, не прекращая дуть на вспухшие пальцы, откровенно призналась:
- Ну, ты даешь... Я чуть не описалась...
- Ну и молодец, - его взгляд скользнул по сумочке, в которой наверняка были сигареты. - Слушай, дай закурить... с утра не курил...
Он быстро прикурил и, зажимая сигарету в кулаке, чтобы никто не видел, сладостно затянулся... потом ещё... затем передал «какаду»... и дальше по кругу...
«Кабан», поведя в воздухе носом, рявкнул:
- Верёвкина! В карцер посажу!
«Бабочка» Верёвкина, как ни в чём не бывало, танцующей походкой подошла к своим подругам у решётки и, поправляя живописно растрёпанную копну чёрных волос, напевно ответила:
- Чуть что – сразу Верёвкина... Ну почему обязательно Верёвкина?
- Сама знаешь почему...
Участковый Николаев, спустившийся к дежурному, передал «кабану» какие-то бумаги. Затем он прошёл с одним из «гусей» в коридор, в котором находились камеры, и стал одного за другим выводить Вождя, Горбачёва, Царевича, Лёху и Игоря. Ребята молча расписывались в какой-то бумаге, лежавшей на стойке перед «кабаном». Настала очередь Голубых Мечей. Зарешёченную дверь отворили, он подошёл к окошку дежурной части и, взяв протянутую шариковую авторучку, поставил подпись напротив своей фамилии в реестре освобождённых под подписку о невыезде...
Глава 33.
Похороны Вигена. Встреча с Альтманом и Викой. Знакомство с Касильевыми.
Голубые Мечи проснулся лишь к одиннадцати утра от жуткой головной боли. Посмотрев на себя в зеркало, удивился, как рассеченная бровь могла привести к такому обширному отёку глаза. Вытащив из рюкзака болеутоляющее, принял ударную дозу и вновь откинулся на «траходром», ожидая, когда боль отступит.
«Первым делом – побриться, привести себя в порядок и навестить могилу Вигена... потом тётю Нину…» – диктовал внутренний голос усталому и измученному телу...
Вдруг в дверь постучали и Синяк загадочным голосом сказала:
- Там... тебя - к телефону... приятный мужской голос...
Это был Александр Лазаревич. Голос его был спокойным и уверенным, как всегда. Он просил подъехать в «Метрополь» к семи часам вечера – «поужинать». Судя по его загадочной интонации, разговор предстоял интересный...
Голубые Мечи зашел в мастерскую Вождя и попросил чего-нибудь из одежды «поприличнее». Васильев, весь в синяках и ссадинах, писал обнажённую Ляльку и, не отрываясь от работы, кивнул на вешалку за дверью. Там, накрытые целлофановыми чехлами, висели пара пиджаков и костюм Горби, который тот надевал на свадьбу Вождя. Пиджаки были Андрею велики, а костюм – как раз. Выбрав из гардероба Васильева чёрную рубашку и ботинки, он благодарно помахал трудолюбивой парочке. Васильев панически боялся кладбищ и покойников, поэтому ещё в Переславле сказал ребятам, что на похороны Вигена не пойдет. Горбачёв тоже не мог присоединиться к Голубым Мечам, потому что уехал навестить мать в Балашиху. Поэтому спутниками Андрея были лишь Царевич и Игорь, который согласился подвезти друзей на машине.
На Кунцевское кладбище они добрались только к часу дня. Голубые Мечи помнил место, где была похоронена бабушка Вигена, поэтому знал, куда надо было идти. Художники, купив цветы при входе на старую часть кладбища, прошли в церковь, а затем, поставив там свечи и заказав молебен о упокоении души новопреставленного, прошли к месту захоронения. Они ещё издали увидели около могилы тётю Нину и близких родственников. По стечению обстоятельств, они тоже приехали после полудня, чтобы ещё раз навестить свежую могилу Вигена.
Тётя Нина выглядела постаревшей на несколько лет. Она обняла пришедших художников и сказала слова благодарности. Рядом с ней стоял сухощавый, высокого роста, живописный мужчина лет восьмидесяти с красиво поседевшей густой шевелюрой и такой же серебряной бородой. Это был дед Вигена и отец тёти Нины – Ашот Назаретян.
Чуть поодаль стояла группа молодых родственников, среди которых находилась Лиля, бледная как полотно, на фоне чёрного траура. По их общению с тётей Ниной было понятно, что она была принята в семью, как самый близкий родственник. Младшая сестра Вигена Доротея шепнула Андрею на ухо, что Лиля ждёт ребенка...
Могила была сплошь уставлена венками. На одном из них Андрей увидел ленту с надписью латинскими буквами: «Armando Gerjiglione». Несмотря на то, что их с Вигеном пути разошлись несколько лет назад, меценат Гержильоне, входивший в десятку самых крупных коллекционеров мира, регулярно оказывал знаки внимания тёте Нине и, судя по всему, на сей раз также не остался в стороне, разделяя безутешное горе матери...
Художники возложили цветы и зажгли свечи от огня, который Царевич бережно нёс от самой церкви...
Тётя Нино уткнулась в плечо Ашота и зарыдала. К ним подошла Лиля, и они все втроем обнялись. Слова были не нужны...
Прощаясь с художниками, тётя Нина задержала на мгновение руку Андрея в своей ладони, промолвив ему на ухо:
- Приходите на девять дней, вместе со всеми друзьями, пожалуйста!
Обратно ехали молча. Андрей попросил высадить его около гостиницы «Метрополь». Оставалось около двадцати минут до встречи с Альтманом, и Голубые Мечи прошёл в глубь холла гостиницы – к стойке администратора, чтобы позвонить в пятьдесят седьмой номер. Александр Лазаревич попросил подождать его в чайной «Шаляпин» на первом этаже.
Расположившись в глубоком кожаном кресле, Андрей закурил. После вчерашнего вечера, проведённого в «обезьяннике», холёные и респектабельные иностранцы, сидевшие вокруг и не спеша обсуждавшие какие-то дела, казались ему восковыми фигурами. Лица их были подобны маскам с застывшими на них дежурными улыбками. Скользя по сидевшим в чайной, его взгляд время от времени натыкался на напряженные лица представителей российского бизнеса с колючими и бегающими глазками. В отличие от своих иностранных партнёров, они улыбались крайне редко и как-то некрасиво. Энергично пытаясь убедить в чём-то своих «восковых» собеседников, они активно жестикулировали, нервно наклоняясь при этом вперёд, для того, очевидно, чтобы быть более убедительными и расположить иностранных партнёров к себе. Быстро почувствовав скуку от наблюдения за теми и другими, Голубые Мечи углубился в изучение орнаментов и бронзовых фигур, украшавших интерьер чайной и вход в лифт, откуда должен был появиться Альтман.
Вскоре дверь старинного лифта отворилась, и оттуда вышел Александр Лазаревич в сопровождении молодой брюнетки, которую Голубые Мечи видел в «Ягуаре» в первый день знакомства. Альтман, как всегда элегантный, был в бежевой костюмной тройке и белой рубашке с модно повязанным золотистым галстуком. Тепло поздоровавшись с Андреем, он представил его своей спутнице.
- Вика, - скромно произнесла девушка, протянув Андрею руку и сделав маленький реверанс. Онапочти не изменилась за это время, лишь сменила причёску, отказавшись от прямого пробора в пользу пикантного каре, которое делало её немного похожей на мальчика-подростка. Это впечатление усиливалось туалетом, который был выбран для ужина. На девушке был приталенный чёрный костюм, надетый поверх белоснежной батистовой рубашки, а также узкий тёмный галстук. Лаковые ботинки дополняли выбранный образ хрупкого «травести» времён начала двадцатого века.
Альтман широким жестом пригласил Андрея проследовать наверх - в Боярский зал, где был зарезервирован стол.
Боярский зал гостиницы «Метрополь» в те времена представлял, пожалуй, один из немногих ресторанов в Москве, где роскошь убранства, стилизованная под русскую старину, могла удовлетворить вкусам самой взыскательной публики, желавшей насладиться национальной кухней и экзотикой российской культуры. Частные и кооперативные рестораны ещё только зарождались, и поэтому более-менее приемлемый уровень кухни и обслуживания можно было найти в основном в интуристовских гостиницах.
На высоком балконе размещался ансамбль народных инструментов, который ещё не начал играть, а лишь рассаживался в ожидании гостей. Каждый столик обслуживался не менее чем двумя официантами. Зарезервированный Альтманом стол находился в самом центре зала. Он был сервирован на шесть персон, и к нему были приставлены две массивные металлические стойки, в которых находились мельхиоровые ведёрки со льдом. В одно была погружена литровая бутылка «Столичной», а в другое – шампанское “Moёt et Shandon”.
Как выяснилось, этот сорт шампанского был любимым напитком Виктории, которая, несмотря на юный возраст, уже хорошо разбиралась во французских винах. В свою очередь Альтман во время визитов в Москву предпочитал за вечерней трапезой только «Столи», как он выразился, - чтобы полнее ощущать колорит русской кухни.
Плечистый официант в красной косоворотке и синих шёлковых шароварах, заправленных в яловые сапоги, роздал всем меню, зажёг свечи и принялся открывать бутылки. Другие «гарсоны», уточнив список безалкогольных напитков, выбранных гостями, унесли лишние бокалы и осведомились, какие блюда и в какой последовательности подавать. На горячее Александр Лазаревич порекомендовал стерлядь, подчеркнув, что, кроме «Метрополя», в Москве нигде её так замечательно не готовят.
Голубые Мечи мельком взглянул на цены, стоявшие напротив блюд из стерляди в меню, и поразился, увидев в одной из граф непонятное обозначение: 125 у.е. В то время понятие «у.е.» еще только входило в обиход. В российском ресторане нельзя было указывать цену в иностранной валюте (это нонсенс для любой уважающей себя державы). Указывать же цены в рублях было невыгодно в условиях галопировавшей инфляции. Поэтому какие-то умники придумали это лицемерное «у.е.» (условные единицы), что само по себе означало «доллары», а с другой стороны – вроде бы не доллары, а «у.е.»(???). Хрен его разберет? Но валютный контроль и налоговая – придраться не могут... Голубым Мечам это показалось забавным - как отражение ханжества и лицемерия, которые россияне, вступившие в эпоху «перестройки», всё же, видимо, решили взять с собой из времен Салтыкова Щедрина в светлое капиталистическое будущее...
Никогда ранее не пробовав этот древнейший сорт рыбы, которому, как утверждают специалисты, несколько миллионов лет, Андрей заинтересованно согласился с предложением Альтмана. Виктория же капризно попросила «черепаху», которой не было в меню, но она, скривив губы, сказала:
Пусть привезут из «Пекина»!
Подошедший тут же официант записал заказ. Александр Лазаревич сослался на то, что должны прийти ещё два гостя, поэтому предупредил, что список блюд будет уточнён.
- А пока принесите-ка, любезнейший, солёненьких огурчиков, капустки, «хве» из кальмаров, устрицы в яичном белке, рагу из креветок с цукини, два борща по-украински с пампушками, пирог с мясом, шампиньонами и крабами и на “хот антрэ” - стерлядь... Кстати, Андрей, как вам приготовить стерлядь? В белом вине или паровую «колечком»?
- Если можно, в белом вине, - уверенно прочеканил Голубые Мечи и получил одобрительный взгляд Виктории.
Обещав уточнить насчёт черепахи, молодой человек удалился и, вернувшись через минуту, к радости Виктории, сказал, что повар может приготовить «яхнию» из черепахи, извинившись при этом, что черепаху целиком в настоящий момент они предложить не могут.
Потирая руки от радости, что с формальностями покончено и теперь можно спокойно покушать, Альтман, протягивая руку к рюмке, сказал:
- Андрей, сейчас придёт очень интересная пара, это потомки древнего дворянского рода Касильевых. Они живут в США. Николай Александрович Касильев – секретарь российского Дворянского собрания в Нью-Йорке. Очень уважаемый человек. Коллекционирует живопись. Елена Николаевна, его жена, – искусствовед, сопредседатель Фонда Л.Н. Толстого и по совместительству – член попечительского совета Музея Н.К. Рериха в Нью-Йорке.
- А они там постоянно живут?
- Да, их предки много лет прожили в Париже, потом в Лондоне. Затем, где-то в конце тридцатых годов, перебрались в Нью-Йорк... В своё время они сдружились с братьями Трубецкими, которые тоже переехали в Нью-Йорк из Лондона. Вместе – они активно участвовали в создании толстовского фонда.
- А как соотносятся между собой российские дворянские организации в Москве и Санкт-Петербурге с Дворянским собранием в Нью-Йорке?
- O, это – сложный вопрос. Граф Касильев вам сможет всё объяснить. Ну, они сейчас налаживают отношения, в частности, его нынешняя поездка в Москву и Ленинград связана с этим... Кстати, им очень понравилась ваша живопись, и они хотели познакомиться...
- Спасибо. Скажите, Александр Лазаревич, а мои картины сейчас в России?
- А с чем связан этот вопрос?
- Нам предлагают участвовать в каталоге «Художники Арбата» под эгидой ООН...
- Не «Художники Арбата», а «Художники России», - энергично вмешалась в разговор Вика, - я знаю об этой программе... Это по линии ЮНЕСКО... должны быть отобраны живописцы не только классической школы, но и альтернативных направлений – поэтому они и художников Арбата хотят привлечь...
- А работы ваши, Андрей, сейчас в Италии у моего одного друга, он собирается небольшую элитарную выставку провести на юге Франции в сентябре... Но вы не огорчайтесь, я вышлю уже готовые снимки ваших картин с цветовой раскладкой, как положено, профессионально выполненные. Вы мне только адрес напишите, куда выслать.
- Спасибо, но это приличных денег стоит!
- Перестаньте, пустяки. Я же обещал, что всегда готов предоставить их для съёмки.
Они подняли тост за искусство. Александр Лазаревич лишь пригубил водку, поставив рюмку на место. Андрей, тряхнув гривой русых волос, опрокинул свою рюмку до дна. Огурчики и квашеная капуста, поданные к столу, были совсем не те, что в Поречье... Он стал рассказывать Альтману и Вике о красотах Переславля-Залесского, о людях, живущих там... об огурцах и овощах, издревле поставлявшихся к царскому двору. Его собеседники внимательно слушали, и даже Седой, порывавшийся поначалу перебивать рассказчика, делясь своими впечатлениями от тех мест, постепенно затих и с искренним интересом стал слушать рассказ Голубых Мечей о древних легендах Плещеева озера, Поречья, юном Петре и чудотворце Данииле...
Виктория отложила вилку в сторону, достала сигарету и, закинув ногу на ногу, внимательно смотрела на Андрея, целиком увлечённая его рассказом. Она рассматривала свежий шрам над его правой бровью. Даже несмотря на опухоль вокруг глаза, шрам этот не портил, а украшал лицо юноши, придавая ему мужественность и даже некоторую суровость.
Они выпили ещё по одной. Альтман постепенно увеличивал дозу, но всё ещё ограничивал себя, по всей видимости, желая быть трезвым к моменту прихода Касильевых. Они должны были прийти к восьми вечера, и уже оставалось около пятнадцати минут. Музыканты начали тихо играть инструментальные произведения по мотивам русских народных песен. В зале прибавлялись посетители, и прежняя тишина Боярского зала, постепенно наполнялась звуками голосов и звоном столовых приборов.
- Скажите, а вы в Переславле-Залесском часто бываете? – задала вопрос Виктория, элегантно потушив свою тоненькую сигарету в массивную хрустальную пепельницу.
- Каждый раз, как только выдаётся время... Я это место полюбил ещё со времён летних циклов в Строгановке, когда мы туда выезжали целым потоком на двадцать-тридцать дней...
- Да, раньше времена были другие... Государство заботилось о художнике...- утирая губы салфеткой и откидываясь на спинку массивного стула, сказал Альтман.
- О членах Союза художников, - поправил его Андрей, - а многие художники, которые не хотели плыть в общем потоке соцреализма...
- Вернее сказать, в потоке дерьма,... - уточнила Вика.
- Ну, зачем так обобщать, были там и по-настоящему талантливые живописцы, - начал спорить Альтман.
- Очень трудно сейчас об этом судить, ведь многим из них, кто так и канул в безвестность или вынужден был уехать, так и не дали реализоваться, - примиряюще сказал Андрей.
- А сколько их уничтожено, сколько самобытных талантов перемолото... их сделали просто статистами, исполнителями государственных заказов на художественных комбинатах... - не унималась Вика, проявляя недюжинную для своего возраста осведомлённость и «гражданскую позицию». Голубые Мечи теперь смотрел на неё уже немного другим взглядом...
У входа в Боярский зал появилась чета пожилых людей, которым радостно помахал Альтман, поднимаясь из-за стола. Это были супруги Касильевы. Николай Александрович, сухощавый, среднего роста, человек, был одет в чёрный смокинговый пиджак и строгие тёмно-серые брюки. Бордовая в серую крапинку бабочка, накрахмаленная белая сорочка и идеально отполированные туфли “church-style”[2] – не были основными признаками его интеллигентности и дворянского происхождения. Зачёсанная назад шевелюра седых волос, благородные черты лица с крупным орлиным носом и глубоко посаженными глазами, а также гордая осанка – вот что безошибочно говорило внимательному взору о благородном происхождении. Длинный зонт-трость, который он повесил на спинку кресла, а также старенький коричневый кожаный портфель в руках - свидетельствовали о том, что он и его супруга прибыли на ужин с какой-то деловой встречи.
На Елене Николаевне было тёмно-лиловое платье-костюм в тоненькую полоску с белоснежным воротником. Плечи были покрыты чёрной шалью крупной вязки. Большая дамская сумочка и элегантные туфли на весьма высоком для её возраста каблуке – выдавали в ней деятельную деловую даму, привыкшую быть в центре внимания. Густые черные волосы были затянуты в элегантный валик, украшенный массивной перламутровой брошью.
Не спуская с уст фарфоровых улыбок, они приветствовали всех сидевших за столом. Это немного напомнило Голубым Мечам восковые маски в холле гостиницы и чайной «Шаляпин». Встав для приветствия и усаживая мадам Касильеву по правую сторону от себя, Андрей отметил про себя высокохудожественно наложенную косметику на её лице. Господин Касильев сел рядом с Альтманом. Уставившись на пустующий прибор и шестое кресло, он вопросительно посмотрел на Альтмана, и тот обратился к Голубым Мечам:
- Андрей, а ваша девушка придёт?
- Нет, она сейчас в Переславле-Залесском - начал было Андрей, но понял, что это, по всей видимости, никого не интересует...
- В Переславле-Залесском? О, какая прелесть! - восторженно ухватилась за приятную тему Елена Николаевна. - Последний раз я там была в шестьдесят третьем году.
- Это в самый разгар холодной войны? – проявила свою эрудицию Вика.
- Нет, карибский конфликт тогда уже миновал, и отношения с Россией немного улучшились... Кстати, я помню, после полёта Гагарина на Западе, и особенно в США, возник такой интерес к России! Все студенты бросились учить русский язык, и к нам часто обращались за организацией обмена делегациями...
- А вы знаете, - вступил в разговор Николай Александрович, - а я помню Юрия Гагарина... Мы встречались с ним и Сайрусом Итоном в Канаде. Потом я его привозил на Лонг-Айлэнд, в Нью Йорк. Он там в Ойстер-Бей берёзку русскую посадил...
Голубым Мечам было интересно слушать этих пожилых эмигрантов: что ни фраза - уникальные личные воспоминания, собственные взгляды. Как будто историю по разным источникам изучали. Андрей – по книгам, а эти люди – по жизни...
- А разве Гагарин был в Америке?... – начал было он, но тут Альтман поднял бокал и попросил:
- Ну, давайте, а то наши гости ещё ни крошки во рту не держали... Давайте за встречу!
С этими словами все дружно сдвинули бокалы. После двух дней, проведённых в казённом заведении, Голубые Мечи попал в другой мир - мир спокойных и сытых людей, у которых было много денег, но не было чего-то самого главного... Того что, по всей видимости, было у Андрея, у ребят с Арбата и вообще людей творчества...
«Зачем мы им нужны? - подумал он, улыбаясь в ответ на восковые улыбки своих собеседников...
Глава 34.
Ужин в Боярском зале.
Боярский зал окончательно заполнился посетителями, и в нём даже стало шумно от иностранной речи. Люди за соседними столиками громко разговаривали и смеялись, не обращая внимания на музыкантов, игравших проникновенные русские народные песни.
- О, Алекс, откуда этот чудный “Moet et Shandon” 1973 года? – смотря на бутылку в руках официанта, восхищённо спросила мадам Касильева.
- Ну, я договорился… Понимаете, Елена Николаевна, в России можно со всеми обо всём договориться, - ответил Александр Лазаревич.
- О! Это мое любимое шампанское!
- Ну, если учитывать, что каждую секунду в мире открывается бутылка “Moet et Shandon”, то, естественно, вы не одиноки, - язвительно сказала Виктория.
- Да, - не обращая внимания на тон Вики, продолжала Касильева, - я вспоминаю фразу Наполеона по этому поводу: «В победе вы заслуживаете шампанского, а в поражении – вы нуждаетесь в нём!»...
- Замечательная фраза, - искренне откликнулся Андрей, - лучше не скажешь!
- Да, вы знаете, Андрей, наши родственники до сих пор живут в Париже, и я в своё время очень часто ездила туда летом погостить. Так вот, как-то находясь там, очень сдружилась с Бриджитт Бардо... Да, Алекс может подтвердить, - она перевела взгляд на Альтмана, - мы познакомились с ней на общеевропейской выставке собак в 1971 году… Знаете, что она любила говорить по поводу шампанского?
- Что?
- «Шампанское – единственно интересная для меня вещь, когда я чувствую себя утомленной!»
- А чувствовала она себя в тот период утомлённой каждый день! – бодро развил мысль жены, но в неожиданном для неё ракурсе, Николай Александрович.
- Фу, какой же ты...- укоризненно повернулась Касильева к мужу, - вовсе нет, она просто всю жизнь предпочитает только шампанское!
Затем они долго обсуждали с Альтманом последние сплетни из жизни звёзд и политиков и настолько в это погрузились, что Голубые Мечи невольно загрустил. Вика тоже явно тяготилась этим парадом всезнания и перебиранием чужого не совсем свежего белья...
Первой решилась прервать это невольное молчание Виктория:
- Андрей, судя по вашим картинам, вы должны неплохо писать портреты?
- Да, пишу, и очень люблю это делать. Сейчас, кстати, такой период наступает, летом живопись на Арбате плохо покупают... Я в ближайшие дни выйду на улицу - портреты попишу... Чтобы рука и глаз не отвыкали..
- Ну, на Арбате, по-моему, портреты пишут одни неудачники..
- Не соглашусь... И вообще, мне кажется, понятие «неудачник» - это такой своеобразный стереотип, штамп, пришедший с Запада. Точней сказать - из Америки!
- Почему?
- А потому, что они создали сказку о стране, где все, якобы, свободны и каждый может достичь чего угодно, как ни в одной стране мира, а на самом деле – глубоко полицейское государство, где с детства каждому втолковывают : «Не отставай, вкалывай на полную! Выкладывайся, если не хочешь стать looser-ом!”[3]
- У вас на все такая особая точка зрения?
- Да не такая уж она особая...
- Ну, расскажите мне ещё об Арбате... Зачем вы там? Ради денег?
- В том числе и ради денег, но это – не самое главное...
- А что же самое главное? - поспешил вмешаться в их диалог Николай Александрович.
- Определённый уровень свободы... В том числе и материальной...
- Ого, хорошие слова, - поддержал его Алекс, - слова не мальчика, но мужа! Ах, как же я хотел бы хоть ненадолго поменяться с вами местами, чтобы на недельку избавиться отповседневных хлопот... этих моих партнёров...
- Увы, мой друг, - вторила ему г-жа Касильева, - как говорил Сомерсет Моэм, “из всех людей только художнику дана свобода...”
- Да ничего ваш Сомерсет Моэм не понимал в живописи, он идеализировал художников, их жизнь... Этот его “The Moon andSixpence” – сплошное скольжение по поверхности их жизни...
Такого выпада против всеми любимого классика г-жа Касильева никак не ожидала, тем более от Александра Лазаревича, который производил впечатление сдержанного, «светского», человека. Тем временем Альтман продолжал:
- Парадокс именно и заключается в том, что на художника повседневно сваливаются все эти сиюминутные проблемы, мелочи бытия, он каждый день должен выбирать между служением искусству и решением материальных проблем. Правильно я говорю, художник?
Андрей, пожав плечами, молча кивнул.
- А что мы видим у Моэма, – продолжал распаляться Алекс. - Поль Гоген, вырвавшийся из оков повседневности только за счёт того, что у него была определённая сумма денег, чтобы хоть некоторое время жить независимо. Или Микельанджело, для которого на протяжении сорока лет были созданы поистине фантастические условия работы.
- Но Елена Николаевна, по всей видимости, имела в виду внутреннюю свободу художника, о которой говорил Моэм, - вдруг неожиданно для себя заступился за г-жу Касильеву Голубые Мечи.
Он опять почувствовал, что его начинает «клинить», как и вчера, когда он вспылил капитану в присутствии Николая Ивановича.
- Какую такую «внутреннюю свободу»? – наклонившись над столом и смотря ему прямо в глаза, громко спросил Альтман.
Все присутствующие замерли на мгновение – слишком сильным и неприкрытым был натиск коллекционера на молодого художника... Хотелось услышать, что тот ответит...
- Об этом трудно говорить сейчас, за этим столом... между аперитивом и горячим, - начал Голубые Мечи.
- Ну а всё же? - не унимался уже подвыпивший Альтман.
- Ну, чтобы быть более понятным в данном контексте, - Андрей широким жестом провёл над роскошным натюрмортом, стоявшим на столе, - это примерно та свобода, которую ощущает вегетарианец, сознательно отказываясь от мяса...
- О, браво, - воскликнула г-жа Касильева, хлопая в ладоши, - браво, молодой человек...
Альтман широко улыбнулся, понимая, что Андрей ушёл от ответа, и, удовлетворённый тем, что в импровизированном диспуте «никто не был побеждён», откинулся на спинку стула, пристально и с одобрением разглядывая молодого художника.
- Андрей, но вы мне обещаете написать мой портрет? – с присущим ей кокетством спросила Вика.
- Да, безусловно.
- Я ловлю вас на слове!
- Нам с супругой тоже понравился ваш стиль, - опять вступил в разговор Николай Александрович, - и мы хотим представить вас одному общему знакомому, который тоже видел ваши картины. Он живёт здесь, в Москве, и желает расписать свой загородный дом... в таком, как это сказать... легендарном... мистическом стиле...
- Да, кстати, Андрей, - обратился к Голубым Мечам Алекс, слегка отклоняясь в сторону, чтобы дать официанту возможность очистить стол от лишних тарелок перед горячим, - мы завтра хотели бы к вам прийти в гости... в вашу мастерскую, если не возражаете... и этого господина... Лешке, кажется?...
- Да, Юлиус Лешке!- подтвердил Касильев.
- Вот, и этого господина Лешке приведем ...
- Замечательно!
Официанты принесли для Виктории «яхнию» из черепахи, представлявшую собой обжаренные с репчатым луком, томатным пюре и красным перцем кусочки черепашьего мяса, лежавшие на тонко нарезанных кругляшках ананаса.
Затем последовал торжественный внос четырёх совершенно по-разному приготовленных блюд из стерляди. Касильеву ему подали стерлядь, запечённую на вертеле. Его супруге принесли нечто похожее на блюдо Андрея – стерлядь в шампанском. Альтман же радостно потирал руки над паровой стерлядью «колечком».
- Ну, а сейчас, господа хорошие, давайте, запрятав подальше нашу так называемую «внутреннюю свободу», отведаем стерлядки, ведь, насколько я знаю, эта рыба водится только в России?
- О, да! – восхищенно сказала Елена Николаевна, расправляя крахмальную салфетку на коленях, как говорил Теофил Готье: «Вне России, даже на самых изысканных столах – это неизвестный гастрономический феномен». Она подняла бокал и продолжила: «Один кусочек волжской стерлядки на изящной вилочке стоит путешествия».
Официанты в очередной раз наполнили их рюмки и бокалы.
- За Россию! – чуть дрогнувшим голосом сказал Касильев и неожиданно встал со стула, держа в сухощавой руке рюмку водки. Мужчины последовали за ним и молча выпили до дна...
Глава 35.
Голубые Мечи впервые пишет портреты на Арбате
На следующий день Голубые Мечи вышел на Арбат писать портреты. Он давно уже хотел попробовать себя в этом амплуа на улице – в открытой и равной борьбе с подобными себе. Когда за тобой наблюдают десятки, сотни глаз, где твои удачи и промахи видны всем.
В Строгановке это был его конёк. Ещё в детской художественной школе Иван Иванович Челноков говорил, что Андрей «без куска хлеба не останется...». В училище навыки портретной живописи удалось ещё больше закрепить под руководством профессоров С.Б. Чистякова и Н.И. Иванова. Но всё же, втайне отмечал он про себя, такие высоты, как работы непревзойденного академика портрета Н. Крамского или И. Репина – манили, подобно вершинам Тибета.
Будучи самым сложным из жанров живописи и рисунка, портрет требовал каждодневных упражнений и практики. Можно было отточить технику исполнения, можно было научиться многочисленным эффектным приёмам, которые заставили бы неискушённого зрителя восторгаться. Но больше всего он дорожил мнением профессионалов: их критический суд или скупое слово похвалы давали возможность расти дальше.
Расставив свои нехитрые принадлежности рядом с Алёной (приехавшей из Звенигорода) и Анжелой, Голубые Мечи принялся размешивать тоиндиго[4] в соляре, готовя соус для сухой кисти. Это была древняя графическая техника, знакомая с незапамятных времён художникам Востока и средневековым европейским мастерам. Современность лишь добавила свои новшества в технологию: солярка, будучи более жирной, чем обычный растворитель, не давала краске высыхать. Втирая её кистью в специальную крупнозернистую бумагу – торшон, художник в любой момент мог вносить изменения резиновым ластиком. Но мастера обычно этим не пользовались...
Сухую кисть Голубые Мечи в этот день избрал не случайно – Альтман с гостями должны были прийти к двенадцати часам. Начинать серьёзный портрет маслом или пастелью не имело смысла. А сухая кисть (или, как её в старину называли, «ретушь») – давала возможность написать за это время несколько портретов.
У него не было «рекламы», то есть эффектных образцов сделанных ранее портретов, которыми обычно уличные портретисты заманивают клиентов. Поэтому он без раздумий начал писать Алёну, рисовавшую рядом портрет юноши.
Молодые люди, гулявшие по Арбату, были её основными клиентами, поскольку все они одинаково полагали, что симпатичную художницу, писавшую портреты за гроши, легко будет «снять» для приятного времяпрепровождения. В этой мысли их ещё более укрепляло присутствие рядом с ней экзотической Анжелы, которая явно не умела рисовать, но, по их пониманию, это отнюдь не умаляло её физических достоинств. Как правило, получая в конце концов вежливый отказ, молодые самцы тем не менее всегда неизменно расплачивались даже за не совсем удачные портреты.
В профессии портретиста это бывает: одна голова лепится сразу, словно сама по себе, а иногда – ну ни в какую… Голубые Мечи почувствовал это ещё в детские годы, в изостудии. Затем, в художественном училище, он смог перебороть этот психологический барьер за счёт, как говорил профессор Чистяков, «количества, переходящего в качество...». Действительно, лучший способ обрести устойчивое качество портрета – это написать первые... пятьсот голов... а потом – привыкаешь!
Вот и сейчас он, перекрестившись и помянув всех учителей, приступил к работе.
Алёна, как всегда, была элегантна и ухожена. Её любимый бордовый свитер с небольшим разрезом обнажал длинную шею. Светлые волосы, как обычно, были стянуты в тугой валик на затылке. Вьющиеся пряди на висках трепал летний ветерок. От разговора с клиентом и двумя его друзьями улыбка не сходила с её лица.
- Девушка, ну всё-таки, может быть, не откажетесь с нами пообедать? – молодой азербайджанец со сросшимися на переносице бровями нетерпеливо крутил массивную печатку с бриллиантом на тонком пальце.
- Сейчас, закончим портрет, там видно будет, - кокетливо улыбаясь ему и Голубым Мечам, отвечала опытная Алёна.
- А этот парень... зачем он тебя рисует?
- Да просто так, для рекламы!
- Какой такой рекламы?
- Ну, чтобы люди увидели красивый портрет и тоже захотели нарисоваться...
- А… понятно, - парень оценивающе посмотрел на Андрея и сказал ему:
- Cлушай, ты рисуй хорошо, понял? Красиво нарисуешь – я куплю...
Голубые Мечи мысленно улыбался их разговору. По сильному акценту и манере говорить чувствовалось, что клиент Алёны и два его друга были приезжими, которым, пока не спустили все деньги в Москве – было море по колено!
Портрет продвигался быстро и успешно. Андрей чувствовал, что за его спиной собирается уже целая толпа народу. Друзья азербайджанца тоже перешли к нему за спину и стали переговариваться на своём языке, время от времени одобрительно цокая языком. Алёна оглядела собравшихся людей и подмигнула Голубым Мечам:
- Ты чего там такое рисуешь, что народу столько набежало?
- Как чего? Тебя! Никто же не виноват, что ты такая... красивая!
Алёна встала со своего кресла и, обойдя толпу, посмотрела на собственный портрет. Судя по выражению лица, работа ей нравилась. Скрестив руки на груди, она постояла некоторое время, задумавшись и улыбаясь чему-то своему...
Голубые Мечи ожидал критических замечаний о том, что портрет приукрашен... Он, действительно, немного польстил Алёне, чуть вытянув лицо и спрямив её чуть с горбинкой носик. Однако так уж устроены женщины: если портрет оказывается несколько красивее натуры, они всегда считают, что «это художник их видит такими». Но если наоборот – пощады не ждите!
Алёна продолжила портрет юноши, а Голубые Мечи пошёл за сигаретами, пытаясь снять напряжение и мысленно поздравляя себя с удачным дебютом.
Вернувшись через несколько минут, он застал, как говорили арбатские портретисты, картину Репина «Приплыли»... Более-менее удачный портрет, выполненный Алёной, клиент согласился забрать. Но вот концептуальный рисунок Анжелы...
Рубленая, словно из камня, голова юноши была нарисована в лучших традициях кубизма начала двадцатого века. Левая пирамидальная асимметрия лица азербайджанца, правильно подмеченная Анжелой, но усиленная до абсурда, не оставляла надежды на коммерческий успех произведения при жизни автора. Глубоко запавшие глаза с нависавшими над ними сросшимися бровями явно находились на разных уровнях, и это не могли исправить ни глубокие тенипод надбровными дугами, ни сильно затонированные височные и скульные плоскости. Вместе с тем Андрей поразился тому, как Анжела удачно схватила и передала характер человека, внутренне перекошенного от неуёмной страсти к деньгам и плотским удовольствиям.
Стоило Голубым Мечам лишь подумать об этом, как психологическая оценка Анжелы получила подтверждение в последовавшей затем фразе клиента.
- За такой портрет ты мне должна деньги платить, а не я тебе, - сказал недовольный азербайджанец.
- А я у вас денег и не прошу. Это - концептуальная работа.
- Какая такая ...цептуальная? Рисовать не умеешь - так и скажи, - с этими словами парень вытащил двадцать долларов и протянул Алёне вместе с обрывком бумаги:
- Слушай, напиши свой телефончик, а?...
Умудрённая опытом жизни на Арбате, Алёна написала телефон своей подруги, которая тоже рисовала портреты на Арбате и которую так же звали Лена. Однако на все дальнейшие увещевания щедрых сынов «солнечного Азербайджана» она не поддалась. Тогда, подойдя к портрету, написанному Голубыми Мечами, обладатель бриллиантового перстня заявил:
- Покупаю! – он вытащил ещё одну потрепанную двадцатку и, оглядев порванные местами джинсы и залатанный свитер Андрея, с благотворительным выражением на лице добавил еще… десять долларов.
- Спасибо, дорогой, но я ведь это не для продажи... – Голубые Мечи старался «отшить» парня как можно деликатнее, чтобы не задеть его самолюбие, которое и так уже было серьёзно травмировано рисунком Анжелы и отказом Алёны...
- Продай! – глаза под сросшимися бровями стали колючими.
- Да нет, ты не понял...
- Все я понял... Денег больше хочешь – на! – он добавил ещё пятьдесят долларов.
- Мне не надо денег! – Андрей широко улыбнулся, чтобы не обижать парня.
- Как так «не надо денег»? Первый раз такое вижу, чтоб деньги не нужны были! - Взгляд азербайджанца, обращённый в товарищам, выражал искреннее удивление. - Что, восемьдесят баксов тебе мало?
- Да не в этом дело...
- А в чём? Мало даю? На – сто долларов! – он вытащил из заднего кармана брюк пачку новеньких стодолларовых купюр.
Ситуацию помогла разрядить супружеская пара, попросившая нарисовать белобрысого сынишку. Голубые Мечи с удовольствием согласился, повернувшись спиной к назойливым гостям. Вскоре, немного постояв и высказывая возмущение, троица удалилась. Андрей углубился в написание нового портрета.
Всё-таки, реклама - это великая вещь! Подходившие люди могли сравнить портрет Алёны и сидевший тут же живой «оригинал». К тому же всем было интересно наблюдать непосредственно за работой художника. Толпа не расходилась, желая присутствовать при начале следующего рисунка.
Изображение детей – самый сложный вид портретов. Но веснушчатый мальчик, которого родители с трудом усадили в шезлонг напротив Голубых Мечей, был, пожалуй, самым тяжёлым случаем в его практике. Мало того, что семилетний блондин постоянно елозил на кресле, как будто там было воткнуто шило. На конопатом лице постоянно чередовались различные гримасы и ужимки. Тем не менее Андрей, набравшись терпения, постарался разговорить мальчугана, чтобы хоть чуть-чуть заставить смотреть на себя. Он стал рассказывать ему легенду о маленьком мальчике, который стал первым королём Британии, – короле Артуре.
Малыш, запрокинув голову назад и не переставая болтать ногами, стал внимательно слушать рассказ Голубых Мечей о колдуне Мерлине, озерной Деве, волшебном мече Эскалибор, который четырнадцатилетний Артур должен был вытащить из камня. Родители тоже слушали, затаив дыхание и с удовольствием наблюдая постепенное появление на бумаге черт знакомого лица...
Глаза ребёнка горели неподдельным интересом, а рот открылся от удивления. Таким и запечатлел его художник – с широко раскрытыми глазами, светившимися непосредственностью и искорками интереса к неизведанному.
Овал лица, переносица и глаза уже были схвачены. Оставалось лишь уловить самое сложное – нижнюю часть носа, губы и подбородок. Наметив их основные пропорции, художник приступил к тонким, еле уловимым линиям пухлых детских губ...
- О, какая прелесть... - где-то справа, приблизившись душистым облаком тонкого парфюма, прошептал знакомый голос...
Глава 36.
Визит Альтмана, Вики и Касильевых в мастерскую. Парная постановка. Знакомство с Юлиусом Лешке.
Это была Виктория. Она присела рядом с ним, наблюдая за работой. Было только полдвенадцатого - они с Альтманом и остальными гостями пришли раньше назначенного времени. Однако Голубые Мечи был рад, потому что самая сложная часть рисунка была уже сделана и предстоявшее завершение портрета – состояло в простой механической работе, которую он выполнял уже играючи.
Размашистыми движениями он залессировал фон. Широкий шлиц бархатисто шуршал по торшону, покрывая задний план тонким слоем растёртого тоиндиго и расставляя тона по местам. Самые светлые точки – блики солнца на золотистых волосах ребенка - засветились и «вылезли» вперёд, освещённые части лица были среднего тона и плотно держали все плоскости головы слепленными воедино. Наиболее тёмные тона – веки и нижняя часть носа - были проложены чисто, без «грязи», поскольку автор практически ни разу не воспользовался ластиком. Глаза, находившиеся в тени век, были также затонированы, и даже в бликах солнца на зрачках ребёнка художник, в отличие от большинства арбатских портретистов, не воспользовался открытым белым тоном, что придавало работе серьезный, академический, характер.
Облегчённо выдохнув и отбросив кисти в сторону, Голубые Мечи подписал работу и сделал фотографию любимым аппаратом “Leica”. Родители были в восторге. Попросили дать телефон, чтобы заказать у художника портреты маслом. Несколько человек стояли рядом и спорили, чья очередь садиться писать следующий портрет. Это был полный успех!
Отойдя в сторону, Андрей оглянулся, отыскивая глазами своих гостей. Они находились у Стены, где вместе с работами его друзей были вывешены ранние работы Голубых Мечей. Альтман выбрал три картины и попросил продавцов вынуть их из рам и снять с подрамников. Андрей поздоровался с четой Касильевых и сопровождавшим их высоким, чуть сутуловатым человеком среднего возраста.
- Лешке, - представился тот, - Юлиус Лешке.
- Очень приятно, - ответил Голубые Мечи, оглядывая колоритную внешность нового знакомого. Длинные, чёрные, местами с проседью волосы спускались до самых плеч. Смуглое лицо с большим горбатым носом и седой бородкой делало его похожим на скрипача, или пианиста. Это впечатление усиливалось при виде длинных тонких пальцев, сжимавших трость с массивным бронзовым набалдашником в виде головы коршуна. Сам Лешке был одет в чёрный льняной костюм и белую рубашку с воротником на стойке.
- Очень впечатляет, - сказал Лешке и скупо улыбнулся, - хотелось бы посмотреть ваш каталог или портфолио.
- Да, конечно, - Андрей широким жестом пригласил всех в мастерскую, - правда, заранее извиняюсь за наш бомжатник...
- Ничего, молодой человек, мне доводилось всякое видеть, - паутинки морщин вокруг глубоко посаженных карих глаз «музыканта» Лешке оживились.
Поддерживая Викторию за руку, Голубые Мечи ввел гостей в темную парадную. Внутренне он переживал лишь об одном: чтобы никто из соседей или Синяк не проговорились о страшном событии, случившемся всего четыре дня назад.
- Какой странный запах... - проговорил Лешке, когда, выйдя из лифта, они очутились на лестничной клетке шестого этажа. Его глаза выражали тревогу. Он смотрел прямо в глаза Андрея, ожидая ответа.
- Да тут столько запахов... – начал художник, поворачивая ключ в замочной скважине, - каждый день то пьянки, то драки.
В полуденной тиши вымершего подъезда дверь с громким скрежетом отворилась, и гости прошли в прихожую. Она ещё больше была завалена картинами и различными предметами антиквариата: старинными самоварами, окладами икон, латунными подсвечниками и сундуками со всякой рухлядью. На Арбате всё больше появлялось продавцов прикладного искусства и старины. Многие из них приходили складывать свой товар в квартиру Синяка. Голубые Мечи с утра уже предупредил Валю о том, что будут «важные гости». Поэтому та оделась поприличнее и сидела с сыном Антошкой в своей комнате, раскладывая пасьянс.
Андрей провёл гостей в мастерскую и пошёл на кухню приготовить кофе. На холодильнике лежала стопка повесток из милиции. Их приносили каждый день и под расписку выдавали каждому художнику. Голубые Мечи сгрёб их и засунул в задний карман джинсов. Когда кофе был готов, он поставил кофейник с чашками на любимый жостовский поднос, повернулся к выводу с кухни… и вздрогнул. В дверях стоял Юлиус Лешке.
- А тут кто живет? – правой рукой он отодвинул тряпку, загораживавшую дверь в каморку Грибника.
- Здесь сейчас никто не живёт.
- А жил?...
- А жил старичок один. Сейчас он уехал...
- О, какой чудесный запах кофе... вы мастерски его готовите, - переменил тему Лешке, глядя на зёрна кардамона, плававшие в густой кофейной пенке.
- Да, научился у одного араба...
- Из Иордании?
- Да, из Иордании, а как вы отгадали? – Андрею становилось не по себе от проницательности длинноволосого «музыканта».
- Там без кардамона кофе практически не пьют.
- Вам, Юлиус, наверное, довелось много путешествовать.
- Да, приходится постоянно ездить. Везде – одно и то же, уже надоедает.
- Надоедает? Не верится, как это так, ведь, наверное, самое интересное – путешествовать...- Андрей повёл гостя прочь от двери Грибника, пока тот не заметил на ней белые бумажки с печатями пятого отделения милиции.
- Первый раз это, действительно, интересно, а потом – тоска зелёная... свежесть первых впечатлений улетучивается... остаётся ощущение, что у тебя украли эту свежесть первого знакомства со страной, её людьми...
Чувствовалось, что Лешке был интересным собеседником. Андрей достал из заветного шкафчика в стене початую бутылку “Hennessy” и накапал «по пять капель» коньяка всем желавшим.
Вика, скинув босоножки, бесцеремонно забралась в самый уютный угол «траходрома» и уселась там в позе «лотоса», предвкушая интересное зрелище. Расположившись рядом с ней, Альтман достал большую сигару и, спросив разрешения у дам, принялся за ритуал обрезания вожделенной коллекционной «Гаваны» и обжигания её длинными спичками. Присевшие на уголочке бескрайней тахты Касильевы некоторое время брезгливо не дотрагивались до чашек, стоявших на почерневшем от времени подносе. Они увлечённо рассматривали картины, развешенные на стенах комнаты, а затем попросили снять ткань, закрывавшую последнюю работу, стоявшую в станке. Художник извинился за то, что холст ещё не завершён, и скинул ткань.
Юлиус Лешке вздрогнул, схватившись правой ладонью за челюсть, как будто получил невидимый удар, и промолвил:
- Батюшки мои, это же - ас Свафнир... какое потрясающее сходство...
- Да нет же, это, скорее, бог Один, - проявила свою эрудицию мадам Касильева.
- Да, конечно же... бог Один, что, собственно, одно и то же… - оправился от первого впечатления Лешке, обводя собравшихся взглядом.
В мастерской воцарилась тишина. Потом Вика попросила показать холсты, стоявшие батареей в углу мастерской. Голубые Мечи отодвинул мольберт в сторону и стал одну за другой показывать старые работы. Внимание собравшихся задержалось на некоторое время на «Чёрном рыцаре».
Алекс, явно довольный, тем, что привёл своих друзей в мастерскую Голубых Мечей, всё сильнее дымил сигарой и даже попросил налить ему в рюмочку немного коньяка. Елена Николаевна принялась комментировать каждый холст. Ей понравились старые работы Андрея, особенно парные обнажённые постановки, написанные еще в институте. На одной из них были изображены две женщины в полный рост, стоявшие перед зеркалом, в котором отражались их фигуры ...
Яркий зимний свет заливал просторную мастерскую училища. Профессор Н.И. Иванов, который вёл живопись в их группе на четвёртом курсе, славился бескомпромиссностью и даже жёсткостью в оценке работ своих подопечных. В третьем семестре он придумал поистине садистскую парную постановку, которую учащиеся должны были выполнить всего за три сеанса, каждый по шесть часов. Сложность постановки заключалась в том, что два обнажённых женских тела были поставлены перед зеркалом, и за сравнительно короткое время необходимо было сделать практически двойную работу, изобразив как сами тела натурщиц, так и их отражения в зеркале. Студенты похитрее выбирали точки с острого угла, чтобы отражения обнажённых тел не попадали в композицию. Тем же, кто претендовал на высшие оценки и диплом с отличием, необходимо было писать композицию анфас по полной программе…
Касильевы попросили установить этюд с парной женской постановкой на мольберте, чтобы получше его рассмотреть.
Рядом со жгучей брюнеткой Татьяной, уже опытной натурщицей, лет тридцати пяти, Николай Иванович поставил совсем ещё юную девушку Наташу. Это был её дебют. По всему чувствовалось, что она очень стесняется. Невольно этот трепет передался и Андрею, находившемуся в первом ряду живописцев, совсем рядом с Наташей.
Алекс, опустошив остатки коньяка, жадно вглядывался в картину, обнимая Вику и возбуждённо затягиваясь сигарой.
Профессор поставил её так, что левое колено юной натурщицы должно было опираться на куб, куда предусмотрительно положили маленькую подушечку, а правая рука – лежать на животе Татьяны, развернутой спиной к аудитории и на три четверти - к своей партнерше... Татьяна же должна была положить свою правую руку на правое плечо юной Наташи.
То ли оттого, что профессор вначале постановки неоднократно поправлял её бедра, ноги и руки, то ли от прикосновений Татьяны, которая, чувствовалось, тоже была возбуждена, Наташа постоянно заливалась краской. Ей это было к лицу: золотистые, чуть вьющиеся длинные волосы красиво оттеняли горевшие алым огнем щеки и губы начинающей натурщицы. Она стыдливо опускала глаза, а затем поднимала их вновь, встречаясь взглядом с Андреем, сидевшим прямо напротив неё.
Чуть отставленное в сторону левое колено, покоившееся на подушечке, оставляло маленький просвет между ног, в котором угадывались очертания нежных губ... Поверхность лобка была тщательно выбрита. Лишь на центральной его части оставалась узенькая полоска вьющихся волос, золотистой струйкой спускавшихся вниз...
Между плотных, слегка раздвинутых ягодиц Татьяны, стоявшей спиной к аудитории, наоборот – вызывающе торчал целый пучок густых чёрных волос. Татьяна никогда не брилась, возбуждая весь курс своей бурной растительностью между ног и под мышками. К тому же у неё был роскошный бюст с вызывающе торчавшими в разные стороны красными сосками. Гордо вскинутая голова с густыми чёрными волосами, стянутыми сзади в «конский хвост», а также крепкие загорелые бедра – делали ее похожей на амазонку во всей первозданной, дикой красоте.
Время от времени Татьяна дотрагивалась своей полной грудью до правого соска Наташи, и та, опуская глаза, вновь краснела. И опять поднимая их – встречалась взглядом с Андреем...
Его глаза, по всей видимости, тоже выдавали возбуждение, и она с интересом стала рассматривать молодого художника. Постепенно свыкшись с новой для себя ролью и немного осмелев, Наташа из всех живописцев выбрала именно его и смотрела теперь на Андрея в упор, почти не моргая. Каждый его взгляд, устремлённый на её слегка полную грудь, бёдра, живот, она ощущала почти физически. Девушка читала по глазам художника всё: и очарование молодым телом, и юношеское возбуждение, переходившее в страсть...
Воспоминания Голубых Мечей были прерваны громким хлопком викиной ладони по руке Алекса, которая, расстегнув пуговицу на её блузе, устремилась было дальше... Ничуть не обидевшись, Альтман, который, несмотря на возраст, вел себя иногда, как ребёнок, громко рассмеялся.
- Вот она, магическая сила искусства... – воскликнул он, сгребая Вику в охапку, - как возбуждает!
Голубые Мечи и сам постоянно отмечал, каким удивительным зарядом сексуальной энергии обладала эта картина, написанная теми далёкими январскими днями на четвертом курсе художественного училища.
- Да, согласен... - промолвил Юлиус, теребя седую бороду и не сводя глаз с картины.
Все рассмеялись. Одна только Елена Николаевна молча продолжала смотреть на холст.
- Андрей, вы не могли бы продать нам эту картину?
- Нет, её уже покупаю я, - освобождая Вику из своих объятий, резко произнёс Альтман. Глаза его горели. Он смотрел на мадам Касильеву, как на смертельного врага.
- Ну, нет уж, - мечтательно произнёс Лешке, - давайте проведём блиц-аукцион: пять тысяч долларов, кто больше?
На лице Елены Николаевны появилась гримаса недовольства:
- Вы с ума сошли... Пять тысяч долларов США?
- Да, именно США!
- Даю семь! – выпалил Альтман, раскуривая погасшую сигару.
- Семь пятьсот!
- Восемь! – не давая договорить конкуренту, выкрикнул Александр Лазаревич.
- Господа, господа, успокойтесь ... – поспешил примирить всех Андрей, - эта картина не продаётся...
- То есть, как не продаётся? – удивился Альтман.
- Просто не продаётся - и все...!
Глаза седовласого коллекционера, загорелись искрами обиды, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.
Женщины вздохнули с облегчением. Вика - оттого что удалось удержать Алекса от очередного расточительного широкого жеста. Мадам Касильева – потому, что косвенно удалось утереть нос зарвавшемуся Альтману. На радостях она преодолела брезгливость и пригубила чашечку с остывшим уже кофе. Тем временем участники аукциона обменялись рукопожатиями, отдавая должное принципиальности и азартности друг друга.
Лешке попросил портфолио Голубых Мечей и стал внимательно просматривать цветные фотографии картин. Немного помолчав и вновь взглянув на обнажённую парную постановку, он сказал:
- А знаете, вы глубоко правы, что не продаёте свои этапные работы... Но, тем не менее, я бы предложил делать с них небольшим тиражом цветные принтографии, так называемые «принты». И продавать! Хорошо изготовленная на японской технике, такая принтография будет полностью передавать цвет, свет... даже объём мазка. Да-да, - подчеркнул он, улавливая скептические взгляды Касильевых, - с них специальным сканером снимаются все, даже объёмные, параметры, так, что на копии – отпечатываются один к одному все шероховатости и сгустки краски...
Затем Лешке рассказал собравшимся о своей новой разработке, осуществлённой совместно с японскими полиграфическими компаниями, которая позволяла делать полностью компьютерную копию в натуральную величину с любой картины, повторяя все детали холста.
Голубые Мечи очень заинтересовался этой технологией, о которой в России тогда знали лишь понаслышке. Оказалось, что крупные компании на Западе покупают такие копии для развески в своих офисах и платят довольно приличные деньги за них – от трехсот до тысячи долларов за квадратный метр.
Тем временем Касильевы выбрали небольшой холст с изображением сидящей в кресле обнажённой молодой женщины. Голубые Мечи согласился продать его, и они, с превосходством смотря на Альтмана, попросили автора надписать холст. Алекс, в свою очередь, подчёркнуто зевая, осведомился:
- Андрей, а «Одина» отдадите?
При этих словах глаза Лешке вновь вспыхнули огнем.
- Нет, я над ней еще работаю...
- А когда закончите, продадите?
- Думаю, что нет.
- А почему?
- Она мне нужна...
Глаза Юлиуса Лешке сузились, пристально всматриваясь в лицо художника. С самого начала чувствовалось, что он явно неравнодушен к этой картине и испытывает какие-то глубокие ассоциации с изображённым на ней образом Одина. Последние слова Андрея он воспринял с заметным облегчением, налив немного коньяка в стоявший на подносе лафитник.
Лишь Виктория сидела безмолвно, не спуская глаз с висевшего под самым потолком этюда, написанного Андреем в Поречье... Её задумчивость не нарушали ни смех, ни забавные рассказы Алекса о различных аукционах, на которых «участниками игры» преднамеренно завышались цены произведений, чтобы помочь одной части игравших укрыть прибыль от налогов, а другой – искусственно взвинтить цены на предметы, входившие в их коллекцию.
Она молча смотрела то на этюд, то на Андрея, разговаривавшего вполголоса у окна с Лешке. Не задавая вопросов и не проявляя желания купить картину, она вглядывалась в фигуру девы, безмолвно ступавшей по водам реки...
Глава 37.
Беседа о «светящихся» с Нино и Ашотом Назаретянами. Закон инкарнации в учении Иисуса Христа. О путешествиях Иисуса по восточным странам. Учение Заратустры. Мужской и женский «фарр», «хварэна». «Светящиеся»-хранители. Произведения искусства – «астральные порталы». Сохранение таланта в процессе реинкарнации. Знакомство с Армандо Герджильоне.
На девять дней со дня кончины Вигена Назаретяна Андрей пошёл в дом тетушки Нино один. Арбатские друзья постеснялись идти с ним, ссылаясь на то, что были малознакомы с Вигеном. Им было неудобно находиться с родственниками за одним столом в этот день.
Голубые Мечи созвонился со скульптором А. Калашовым, и они договорились встретиться в четыре пополудни около выхода со станции метро «Красные ворота». Андрей взял с собой заветную тетрадь. Он хотел обо всём переговорить с мамой Вигена, если позволит обстановка.
В квартире тёти Нино было полно народу. Скульпторы - друзья сына курили на лестничной клетке. Между кухней и столовой сновали женщины, подобные ангелам смерти, одетые во всё чёрное. Они заканчивали последние приготовления к ритуальной трапезе. Тётя Нино сидела в кабинете, рассматривая какие-то фотографии в присутствии ближайших родственников и друзей семьи.
Через некоторое время она в сопровождении своего отца Ашота Назаретяна и незнакомого человека, одетого в чёрный фрак, вышла в гостиную. Они пригласили всех к столу. Как выяснил Андрей, человек во фраке был не кто иной, как сам Армандо Герджильоне. Известный меценат, коллекционер и парапсихолог, основатель института и нескольких изданий, занимавшихся исследованием паранормальных явлений в сфере творческой деятельности, он был необычен и в повседневной жизни. Его смуглое лицо, обрамлённое пышной копной чёрных волнистых волос, частично зачёсанных назад, частично ниспадавших в живописном беспорядке на плечи, поражало своей выразительностью. Крупная голова с глубоко посаженными карими глазами и вырубленными как в граните чертами лица - была несоразмерна с довольно хрупким телом. Изящные манеры и пружинистая походка гармонировали с его старомодным одеянием. Фрак, чёрная кружевная шёлковая сорочка с жабо и бантом дополнялись туфлями на высоком каблуке. Всё это казалось взятым из реквизита кинематографической группы, снимавшей фильм о персонажах начала девятнадцатого века. Сгорбленный старик-секретарь, также одетый во всё чёрное, ходил следом за ним, неся шляпу, трость и портфель мэтра.
Герджильоне сел по правую руку от тётушки Нино. По левую находился Ашот Назаретян, который, встав с бокалом в руке, произнёс первый тост, посвящённый безвременно ушедшему из жизни внуку. Как ни парадоксально, но высокий, сухопарый старик выглядел более импозантно, чем многие однокашники его внука. Как будто времени не существовало для него. Глаза Ашота сверкали энергией глубокой душевной силы.
После первого тоста все молча выпили не чокаясь и робко приступили к традиционной закуске: блинам и кутии - рисовому плову с изюмом. Принесли дымящуюся долму.
Один за другим выступали ближайшие родственники и друзья Вигена. Мужчины за столом в основном пили армянский коньяк. Голубые Мечи, сидевший рядом с Андреем Калашовым, практически ничего не ел. Кусок не лез в горло. Выйдя во время перекура в коридор, он тотчас устремился в ванную, чтобы смыть слёзы, брызнувшие из глаз.
После чая гости начали расходиться. Тётя Нино взяла Андрея за руку и попросила пройти в кабинет.
- Я знаю, вы были последним, кто видел Вигена в тот день. Расскажите мне всё в подробностях.
Андрей рассказал о встрече у церкви Ильи Пророка, о вхождении его друга в храм с таинственным старцем, о напутствии Вигена и переданной им рукописи. Бережно вынул из бокового кармана тетрадь и протянул тете Нино. Та молча взяла её, перелистала несколько страниц, вчитываясь в текст. Затем вернула со словами:
- Пусть она побудет у вас, как сказал Виген. Вам она сейчас нужнее…
С благодарностью приняв тетрадь из рук матери Вигена, Андрей стал расспрашивать её о «светящихся».
Беседа с тетушкой Нино ещё более укрепила Андрея в мысли о том, что борьба между силами Света и Тьмы ведётся не за все души, а прежде всего за «светящихся».
- Силы Зла вылавливают их повсюду, на самом раннем этапе, в начале новой инкарнации, когда они ещё не осознали самоё себя.
По её словам, в западных странах, где тёмные силы почти полностью контролируют социальную среду, создана целая система поиска талантов. Эта система пронизывает всю сеть начальных образовательных учреждений и колледжей. Будучи не в состоянии повлиять на выбор самого человека, они создают вокруг него среду, толкающую молодой талант в определённом направлении, опутывая его системой стипендий и грантов..
- Сами силы Зла не созидательны, - продолжала Нино. Крупицы божественной способности создавать что-либо новое, творить – принадлежат лишь позитивному божественному началу. Прерогатива же сил Зла – прежде всего разрушительная, направленная на уничтожение творений Создателя и ослабление влияния сил Света. Они привлекают «светящихся» к служению своим интересам путём искушения их материальными благами, тщеславием, властью над другими людьми. Подчас подобные «светящиеся», обладающие мощным потенциалом, переходя на сторону Тьмы, становятся ещё более опасными и изощрёнными, чем некоторые представители сил Зла высшей иерархии.
Непрестанная борьба ведётся также и на других уровнях – среди «поднимающихся к светящимся» и «опускающихся к погасшим». Но она носит не столь драматический характер и подчас ограничивается нейтрализующим влиянием, чтобы не допустить их активного участия в борьбе.
«Погасшие» - это практически люди без души. В них ещё сохраняется структура души (так называемый «шельт»), но она не наполняется «фарр». Вернее, количество «фарр» - тонкой духовной энергии – в них микроскопически мало, чтобы хоть как-то нарабатывать его в процессе перехода от одной инкарнации к другой. А самое главное, в их душе (карме и внутренней мотивации) уже отсутствует необходимость трудиться, бороться за развитие своих растраченных когда-то талантов.
- Тётушка Нино, Вы ведь православная христианка? Как эти взгляды об инкарнации сочетаются в Вас с учением Христа?
- Тут нет противоречия, друг мой. До персонального вето императора Юстиниана на Вселенском соборе в Константинополе в 533 году н.э. закон перевоплощения (инкарнации) был неотъемлемой частью учения Христа. Иначе, как же воспринимать его вознесение и воскрешение в прежнем облике перед апостолами? И как понимать сам принцип бессмертия человеческой души, как не цепь перевоплощений из одной оболочки в другую?
- А «фарр»… что это такое? – задал давно мучивший его вопрос Андрей. Он смутно вспоминал, что где-то уже сталкивался с этим термином, но никак не мог воскресить в памяти значение этого слова.
- О, это слово пришло к нам от одного из первых пророков, Заратустры, или по-гречески Зороастра. Согласно его учению, «фарр» - это вещество, из которого состоит душа человека. Различают мужской и женский «фарр».
- Зороастризм - это же огнепоклонничество…
- Это в простонародье так говорят о зороастризме. На самом деле это учение основано на поклонении Огню, Воде и Солнцу. Но не в этом суть, а в том, что Заратустра сразу принёс людям целый завершенный комплекс учений: веру в Единого Бога (Ахура Мазду), катехизис богослужения ( как общаться с богом), белую магию (как противостоять «дэйвам» - демонам), реальные знания (карту звездного неба и астрологию, дающую возможность составлять гороскопы и заглядывать в прошлое и будущее), а также знания о сотворении и устройстве мира («Бундахишн» - «сотворение основы»– учение о том, как создан мир, какими качествами обладает вода в различных водоемах, о природе гор,о породах животных, о человеческих расах, созданных Богом, о том, как зарождается человеческая душа, и т.д.)
- В юности я читал Ницше «Так говорил Заратустра», но, честно говоря, мало чего понял…
- В этой книге Ницше уловил главное. Что бог создал человека подобным себе. Свободным и исполненным творческого начала. Что человек способен управлять светилами… Однако в те годы учение Заратустры ещё не было переведено полностью. Наверняка Ницше пользовался переводами древних манускриптов, найденных английскими археологами в начале двадцатого века. Поэтому в его работе волюнтаристическое начало превалировало – некоторые восприняли это как призыв к вседозволенности. Многие зациклились на арийской расе, которая была проводником идей Заратустры. В частности, в сознании Гитлера, склонного абсолютизировать часть учения, которую он понял, и закрывать глаза на то, что осталось ему недоступно, вообще произошла подмена причины и следствия. Он приписывал ариям всё то, что проповедовал Зороастр.
- Да, он хотел воссоздать расу сверхчеловека, беря во всём пример с ариев.
- На самом деле надо было глубже изучать зороастризм. Я вам дам литературу по этому учению. Только недавно были сделаны полные переводы наследия Заратустры на русский язык. Уверена - это перевернет и существенно дополнит ваши прежние представления об устройстве мира. Причём наследие Заратустры не противоречит учению Христа. Ведь не может тот гигантский багаж знаний, который был передан Всевышним людям через Заратустру, находиться в противоречии с откровениями самого Господа, явившегося нам в облике Иисуса.
- В библии говорится, что Иисус был Сыном Господним.
- Это было сделано для более простого понимания верующими. У Триединого Божественного начала на самом деле не может быть никакого сына в прямом смысле слова. Что такое триединое начало? Это : физическое тело (Иисус Христос) – астрал (Бог Отец) – ментал (Дух Святой). Иисус был инкарнацией самого Всевышнего, решившего спуститься на землю, чтобы своими глазами убедиться, как люди понимают Бога, как поклоняются ему. Путешествуя по различным странам, он изучал их религии, передавал им откровения, читал проповеди.
- Как, Иисус путешествовал за пределами Иудеи?
- Да, Ватикан хранит несколько десятков рукописей с описанием жизни Христа с двенадцати до двадцати девяти лет, его путешествий в Афганистан, Персию, Индию, Тибет. Но никому не разрешается разглашать содержание этих свитков. Ибо католическая церковь настаивает, что Иисус жил и проповедовал исключительно в пределах Римской империи и только Ватикан является хранителем всех основных реликвий и описаний его жизни.
- Интересно, я слышал нечто подобное в студенческие годы от одного археолога, но мне всё это показалось какой-то ересью.
- Ересь – та часть жизни, которая не вошла в учебник по истории. Как правило, «живая» жизнь» - в миллионы раз богаче того, что удалось зафиксировать на бумаге. К тому же немаловажно, кто писал учебник…
- Хорошо, но если Христос – это инкарнация самого Бога, зачем ему изучать религии Персии, Индии, Тибета, чему-то учиться?
- Он не учился. Он их изучал. Пытался понять изнутри, - на каком этапе происходило искажение того, что было передано сверху. И в каком виде в конечном итоге его откровения доходили до людей…
Всевышний задался целью понять, почему пророки, неоднократно посылавшиеся им на землю, не выполняли свою миссию. Ведь с Заратустрой он передал практически всё необходимое для того, чтобы привлечь людей к включению в активную борьбу с силами Зла. Для выбора пророков проводился тщательный отбор телесного объекта, в котором должна была воплотиться инкарнация. Это были безгрешные люди, разум которых был очищен от зла. Однако саму среду, в которой они проповедовали, нельзя было искусственно подобрать. Они несли Слово Божье простым людям, не подготовленным к тому, чтобы правильно воспринять сказанное и точно записать слова Учителя. Несмотря на то, что каждый пророк давал знания «по уровню» своих слушателей, часто упрощая тему и форму проповеди (прибегая для наглядности к повествованию в форме притчи), ученики, которые пытались записывать за ним, невольно искажали сказанное. После ухода пророка из жизни – искажение только увеличивалось при написании евангелий. Каждый раз те, кому посчастливилось стоять ближе к Учителю, принимались создавать новую религию, формировать новую церковь. И тут-то происходило самое страшное – испытание властью, которое мало кому из создателей церкви удалось преодолеть с честью. Понимая, что сокровенные тайны, открытые Учителем, гипнотизируют массы, религиозные лидеры оставляли сакральные знания себе, а народу, которому собственно и предназначалось учение, – оставляли катехизис послушания и смирения.
Силы Зла, невидимо витая вокруг них, искушали священнослужителей, на самом корню перерубая те невидимые нити, которые были проложены очередным пророком к душам людей. Мало того, они преуспели в восстановлении одной религии против другой, в развязывании кровопролитных и отравляющих душу религиозных войн между верующими.
И вот Всевышний решил впервые провести эксперимент: прожить в облике Иисуса Христа жизнь земного человека, который, являясь праведником, как учил, так и делал. Естественно, жизнь такого человека должна была рано или поздно прийти в противоречие с тем социальным и религиозным укладом, который уже господствовал на земле. Фактически церковь и убила Иисуса Христа. Неважно, настоял ли Иудейский синедрион на казни Иисуса (как об этом свидетельствует Библия) или это произошло всё-таки по воле Понтия Пилата (который усмотрел в проповедях Иисуса угрозу язычеству и устоям Римской империи, как об этом говорится в апокрифическом Тибетском Евангелии). Новый пророк был одинаково опасен для тех и других, поскольку говорил народу правду. А как говорил Лао Цзы: «трудно управлять народом, когда у него много знаний».
Собираясь навестить дом родителей Вигена в этот день, Андрей внутренне готовился к необычному разговору с тётушкой Нино, но услышанное превысило все его ожидания. Возникало много вопросов, требовавших объяснения. Но в такой вечер получить ответы на всё не представлялось возможным. Поэтому он задал главный вопрос, который мучил его:
- Тётя Нино, извините за мой вопрос. Я глубоко соболезную вам и не хочу бередить вашу душевную рану. Но почему Виген так рано ушёл? Ведь он только достиг расцвета сил, расправил крылья. Мог бы оставить такие шедевры после себя.
- Вы знаете, Андрей, дело в том, что Виген был многосторонне талантлив. Последнее время он увлёкся поэзией, писал философские трактаты, много музицировал. У него ведь был идеальный слух и совершенная музыкальная память. Скульптура, возможно, была не самым главным его талантом. В каком-то из этих параллельных божьих даров, очевидно, он достиг предела. Или выполнил программу своей нынешней инкарнации по совокупности поставленных целей.
- Значит, все-таки есть программа инкарнации каждого человека?
- Да, собственно говоря, в этом и заключается смысл каждой инкарнации. Я об этом уже сегодня говорила. Частичка ментала (душа) после предыдущей инкарнации в своей астральной капсуле отделяется от человека. Некоторое время она висит в непосредственной близости от телесной оболочки. Сегодня, на девятый день – она покинула его, а окончательно это происходит на сороковой день.
Сказав последнюю фразу, тётушка Нино закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях. Она поднесла платок к глазам. Андрей был готов провалиться сквозь землю. Минутная слабость прошла, и Нино, вобрав воздух в лёгкие, продолжила:
- Воссоединившись с ментальным планом, душа не растворяется в нём. Весь объём информации о завершившейся инкарнации передаётся ментальной субстанции – как быцентральному вычислительному центру. Но душа продолжает хранить всю информациюв себе, она анализирует самоё себя, делает выводы относительно того, что не удалось сделать в прожитой земной жизни. У Заратустры описывается этот процесс. Основные результаты оцениваются по количеству «фарр», наработанного в течение инкарнации. Как учил Зороастр, прибавочный «фарр» собирается «фравашти» (ангелами первого уровня), передаётся архангелам и далее – наверх. Взамен забранного прибавочного «фарр» Создатель ниспосылает человеку другую энергию тонкого плана – «хварена» (благость). По количеству «хварена», - как по количеству трудодней, наработанных душой, даётся оценка прожитой инкарнации. Вам необходимо знать, и это очень важно: силы Зла, вовлекающие «светящихся» в орбиту своего влияния, не могут давать «хварена». Это – исключительно прерогатива Создателя. Иерархия преисподней дает человеку, работающему на неё лишь суррогаты: деньги, славу, власть. «Светящийся», отработавший на них, не воспроизводится в следующей инкарнации как сторонник Зла.
Вам нужно почитать эту рукопись Вигена, а также мои последние переводы Заратустры. Дело в том, что наши далёкие предки – зороастрийцы. Они из поколения в поколение передавали свои знания устно, а все обряды и песнопения совершались на древнеавестийском языке. Языке, на котором говорил Заратустра. В дальнейшем этот язык исчез. Моя семья все эти годы хранила знание самого авестийского языка. Невозможно понять проповеди и наследие любого пророка без изучения языка, на котором он говорил. В мире сейчас не более десятка родов, обладающих этими знаниями. Впоследствии всё это легло в основу рукописи, написанной моим прадедом. Она хранится у Ашота Назаретяна, моего отца, в Армении.
Он – «светящийся»-хранитель. Но это не связано с тем, что рукопись хранится у него. Эта категория «светящихся» наделена специальными полномочиями. Их инкарнация менее активна, но более продолжительна. Они должны проживать на земле не менее трёх поколений – для связи времён.
- То есть дедушка Ашот был обречён пережить своего внука?
- Да.
- А в чём состоит миссия таких, как он? Что такое связь времен?
- Как бы вам объяснить, - Нино сплела пальцы рук и оглянулась по сторонам, - он хранит всё в своей памяти. Ну, наподобие стволовой клетки. Остальные клетки постоянно изменяются, растут, погибают. А стволовые – отвечают за репродукцию новых. Так и со «светящимися». Хранители – отвечают за то, чтобы, даже в случае полного нарушения цикла «восхождения» (развития «светящихся») и уничтожения системы координат их духовного роста, новые нарождающиеся «светящиеся» могли начать всё заново…
- Тётя Нино, вы сказали, что знаете древнеавестийский язык и можете сами делать переводы древних рукописей Заратустры?
- Знание этого языка – хранит наш род. Но в бытность Зороастра письменности не было. И никаких рукописей Заратустры не существует. В тот период лишь отливались бронзовые печати с символами - кодами заповедей Заратустры. Во время похода Александра Македонского большая часть жрецов была уничтожена, а с ними и эти печати были безвозвратно утеряны. Рукописи были написаны позднее на языке пехлеви (предтече нынешнего персидского – фарси). Главным образом – по устным пересказам уцелевших потомков жрецов. Пересказы же делались ими на авестийском языке.
- Ваши переводы совпадают с теми, которые были сделаны англичанами в начале двадцатого века?
- У англичан в тот период было несколько выдающихся мистагогов, в совершенстве знавших авестийский язык. Я знаю только, что они работали с последними носителями авестийского языка, которые передали им знания Заратустры. Они же работали над рукописями на пехлеви и практически перевели все материалы на английский. Но сами результаты этой работы исчезли. Официальные переводы, которые стали достоянием гласности, - это лишь заглавные гимны Старшей и Младшей Авесты. Все сакральные знания, касавшиеся белой магии, были засекречены.
- А Ваш род сохранил эти знания?
- Мы знаем только то, что нам было передано нашими предками. Я не знаю, какой объём сведений получили англичане. Но то, что было опубликовано, и то, о чём удалось узнать из неофициальных источников, – практически всё совпадает с нашей цепочкой знаний.
Дверь в кабинет тихонько отворилась, и в комнату вошёл Ашот Назаретян. Тётя Нино плавным движением руки указала на кресло напротив, давая понять, что его присутствие не мешает беседе.
Внимательный взгляд карих глаз пожилого скульптора был устремлён на Андрея, слушавшего мать Вигена. Он застал последнюю фразу дочери и хранил молчание, понимая важность темы. Тётушка Нино остановила рассказ и, обращаясь к отцу спросила:
- Как там наши гости?
- Практически все уже ушли. Только Герджильоне и Густав пьют чай в гостиной. Может, вы к нам присоединитесь?
- Хорошо, мы уже заканчиваем. Вот, это - Андрей Сафонов, помнишь, я тебе о нём рассказывала…
- Да, мы с Вигеном не раз о вас говорили, Андрей, - Ашот Назаретян вновь обратил свой взгляд на молодого художника.
- Он мне тоже говорил о Вас. Как Вы резные двери из камня делали для храма Эчмиадзин, о «живых» головах, которые только Вы умеете создавать, о духе камня…
Глаза Ашота засветились огоньками тёплых воспоминаний.
- Да, я его с колыбели к скульптуре приучал. В четыре года Виген первую скульптуру слепил. Тарелку из красной глины. Ручонки у него золотые были. Подростком – всё что-нибудь рукодельничал. То солдатиков из пластилина налепит. В войну с друзьями играет. Приду в мастерскую – повсюду сотни этих солдатиков. То животных в зоопарке. Да так метко подмечал. Как живые они у него получались. Ну, потом портретные скульптуры. Тело. Особенно в мраморе. Наверное, это у него наследственное: камень у нас в роду все скульпторы любили. Говорят, мой прадед, Сурен Насибович Назаретян, вырубал в горах мрамор и в скол редкий попал – высвободил дух камня из полости. И он в него вселился. Не знаю, но я… когда мрамор розовый вижу… меня к нему прямо как магнитом тянет.
- Да, об этом духе камня он мне и рассказывал, - оживился Андрей, - ведь интересно: была глыба мрамора, многие миллионы лет простояла в глубине горы… а потом её вытащили, распилили и создали шедевр… душу как будто вселили…
- Так оно и есть. Ведь кто такой художник или скульптор? Он глаза и руки Всевышнего, который присылает нас сюда, чтобы улучшить этот мир - сильные руки скульптора Назаретяна очертили в воздухе полусферу. - Нам только кажется, что мы сами творим. Ведь почему зритель, даже неискушённый, бывает, остановится у иной картины или скульптуры и стоит… стоит - не может отойти? Или чувствительные люди, слушающие истинную музыку. Их отсутствующие лица в концертных залах, заворожённые созерцанием потустороннего…
Андрей мысленно обратился к своим детским воспоминаниям о выставках и концертных залах, которые он посещал вместе с родителями. Он тогда только начал ходить в изостудию во втором классе. Детские ощущения были по-прежнему ярки и свежи. Он помнил всё до мельчайших подробностей. Помнил, потому что прочувствовал.
- Да потому, что они постигают, - продолжал Ашот Назаретян, - иррациональными методами, не из книжек или лекций, а через внутреннее чувство… постигают Бога!
Ведь во время работы над картиной или скульптурой художник погружается в самую что ни на есть глубокую медитацию.
На первом этапе он как бы берёт уроки творчества у Всевышнего. Сначала – созерцает его создания. При написании пейзажа, портрета, обнажённого тела – он проникается красотой творений Бога. Необходимая для художника способность восторгаться есть не что иное, как способность внутренне постигать красоту. Главное, чтобы художник был «на уровне» этой красоты. Это не означает, что он адекватно отразит её в своём произведении. Этого сделать практически нельзя. Но когда он видит несовершенство своей работы, ошибки, допущенные при её создании, значит, он ощущает эту красоту, имеет перспективы роста.
На втором этапе – он начинает «творить из головы»: внутренние мыслеобразы, которые рождают глубины сознания, воплощает в реальность. Иногда это совершенно новые артефакты, то есть объекты, прежде никогда не существовавшие в природе. Но это лишь первое поверхностное впечатление. На самом деле, всё, что существует внутри сознания, в воображении художника, –уже существует в реальности. Земной творец (подобный Богу) лишь думает, что он делает это по причинам честолюбия, славы… На самом деле он делает это под воздействием необъяснимой и непреодолимой силы.
Такая потребность детерминирована высшей субстанцией. В ней – проявление божественной потребности использовать художника для донесения до людей нового мыслеобраза. Условно можно сказать, что это частичка Бога инкарнируется в виде материализованного мыслеобраза, который ранее существовал исключительно в глубине Божественного Сознания.
Андрей сопоставлял всё услышанное с прежними представлениями о творчестве. Художник, несомненно, вкладывает часть своей души в произведение. Каждая картина, скульптура, музыкальное произведение – имеет свою энергетику. Они живут собственной жизнью. Истинные произведения искусства воздействуют на людей многие столетия. Они порождают эмоции, чувства, подталкивают к переосмыслению жизни и даже радикальным изменениям в своей судьбе. Мало того – они влияют и на самого художника.
- А сейчас, молодой человек, я хотел бы сказать вам самое главное, - глаза Ашота Назаретяна зажглись с новой силой, - мастерски исполненные значимые произведения содержат сильный заряд душевной энергии и являются своего рода «астральными порталами»… За ними – тропинка восхождения к ментальному уровню, частице божественной сути, соответствующей произведению (материальному телу), созданному художником.
Через такие порталы особо чувствительные люди могут не только подняться до того мыслеобраза, который соответствует данному произведению, но и путешествовать на ментальном уровне к другим сущностям.
Чувствительный человек мысленно делает себе «отметку» о местонахождении портала. Такая информация откладывается на своей полочке в иерархии духовных ценностей индивидуума. В дальнейшем он может неоднократно возвращаться к этому произведению.
Что характерно, портал работает даже при мысленном обращении к нему или при рассматривании иллюстрации. Но только после непосредственного общения с самим произведением(оригиналом), когда вы физически находились вблизи него. Иллюстрация или репродукция – выражаясь компьютерным языком, это «ярлык» произведения, по которому вы можете воссоздать тот астральный вход, по которому когда-то уже путешествовали в зазеркалье, находясь в непосредственной близости от произведения.
В отношении выдающихся произведений живописи и прикладного искусства есть одна особенность: они зачастую несут в себе совокупность символов, являющихся своего рода кодом, ключом доступа к обширным мирам ментального плана.
Смотря на такую картину, человек испытывает столь сильные ощущения, что его душа начинает активно вырабатывать «фарр». Те из зрителей, кто способен «войти» в портал и продвинуться в какой-либо мере к высшим ментальным субстанциям, оставляют частичку такого прибавочного «фарр» по ту сторону портала. Те из них, которые не в состоянии заглянуть в «зазеркалье», но испытывают определенные эмоции и даже восхищение – выделяют прибавочный «фарр» по эту сторону портала, в реальной жизни. Они выплескивают его на других людей, с которыми общаются, стоя у картины, либо позднее, когда будут делиться впечатлениями с родственниками или знакомыми.
Некоторые произведения, оставленные гениями на земле, являются настолько мощными порталами восхождения к чистому менталу (божественной сути), что предопределяют действия и творчество других художников на многие десятилетия. От этого наработка «фарр» мультиплицируется – под воздействием таких значимых произведений формируется мировоззрение целых поколений художников. Через их творчество и новые произведения, созданные под влиянием эпохальных шедевров, люди последующих поколений вырабатывают поистине гигантское количество прибавочного «фарр» на протяжении столетий.
Будучи расставлены в реальном мире и в сознании индивидуумов, значимые творения (эти краеугольные порталы восхождения к менталу) являются системой координат для последующих реинкарнаций мощных «светящихся». Чтобы они, приходя в земной мир, не начинали с нуля, а могли побыстрее «встретить самоё себя».
Монолог Ашота Назаретяна прервался. Он вопросительно посмотрел на Андрея, пытаясь понять, успевает ли тот следить за его мыслью. Молодой художник утвердительно кивнул головой. Тогда седовласый скульптор продолжил:
- Знаете ли вы, молодой человек, основной закон инкарнации?
- Нет!
- Он гласит: талант, или приобретённые навыки не утрачиваются в последующих инкарнациях!
Основная задача «светящегося» - побыстрее встретиться с самим собой. То есть вспомнить о своем главном таланте (или целой группе талантов у универсальных гениев) и развивать его далее как можно полнее в рамках данной инкарнации. У некоторых на самопознание уходит половина жизни. Иногда бывает, что в результате ошибочного выбора телесной оболочки (включая «засорённость» наследственными признаками родителей) этого не происходит вообще! Но, как правило, талант пробивается, подобно ростку сквозь асфальт, в любых, даже самых невыносимых, условиях.
Вот почему силы Зла столь пристально следят за системой координат, оставленной предыдущими «светящимися» для следующих поколений. Вот почему они стараются монополизировать знания, краеугольные вехи развития науки, искусства, на которых, как правило, пересекаются различные плоскости бытия, где происходит переход из видимого трёхмерного пространства в бесконечномерные пространства ментала.
Но вернёмся к искусству.
Почему коллекционеры из числа высшей иерархии сил Тьмы так гоняются за истинными произведениями искусства? Во-первых, они служат им средством контроля за мощной и долговременной выработкой прибавочного «фарр» по эту сторону портала, в нашем реальном мире. Во-вторых, по ту сторону таких порталов им легче фиксировать «входы» новых, малоизвестных «светящихся» с мощным потенциалом – для дальнейшего их «ведения» и закабаления. В-третьих, постепенное изъятие наиболее значимых порталов из реальной жизни человеческой цивилизации – нарушает «систему координат» для основной массы мощных «светящихся».
Вы знаете, что больше половины астральных порталов высшего уровня (религиозные реликвии, истинные знания, шедевры мирового искусства, древние манускрипты) уже изъяты из реальной жизни? Они находятся в частных коллекциях за семью печатями. Они принадлежат персонам, остающимся в тени, которые присылают на аукционы своих представителей, а сами остаются инкогнито, практически всегда побеждая на торгах. Но львиная доля значимых шедевров проходит не через «Сотбис», «Кристи» или другие мировые аукционы. Они продаются на чёрном рынке, похищаются из музеев и хранилищ. За них ведётся настоящая невидимая война.
К истинным произведениям ограничен (если не сказать, закрыт) доступ широких масс людей, которым они собственно предназначены! В музеях висят хорошо сделанные, но бездушные копии. Система координат нарушена, ибо истинный «светящийся», пройдя по современному Лувру, не почерпнёт в нём и сотой доли того, на чём он мог бы активно прогрессировать, ознакомившись с коллекцией этого музея век назад!
Когда система функционировала, процесс становления «светящихся» работал по божественному чертежу. Нарабатывая из инкарнации в инкарнацию мощный творческий потенциал, такие «светящиеся» поступательно восходили всё ближе к Создателю. Именно из их среды выбирались новые пророки.
Непосредственно уничтожать их нельзя. Условия договора между Двумя Началами запрещают силам Добра и Зла уничтожать друг друга. Но можно поступить умнее - трансформировать инкарнацию «светящегося». Силы Зла долгое время изучали стройную систему прогрессирующего развития «светящихся», созданную Всевышним. Наконец, они поняли, что единственная возможность разрушить её – воздействовать на «светящегося» на этапе от момента рождения до его «самоосознания», то есть определения своих талантов и навыков, которые были присущи ему в предыдущей жизни, и той программы развития, которую ментал поставил перед ним в рамках данной инкарнации.
Именно на этом этапе «светящийся» наиболее уязвим. После того как он нашёл свой путь, сориентировался в системе знаний и реальных ценностей, искушать его или подвергать лишениям - бесполезно. Он пойдёт до конца, поскольку всё окружающее для него перестаёт существовать. В порядке исключения можно нарушить правила и физически уничтожить непокорного «светящегося» (чаще всего для этого используются «погасшие»), отправив его на следующий круг воплощения. Но это открытая война. Силы Света вправе в порядке компенсации уничтожить соответствующую шахматную фигуру в иерархии сил Зла.
Как же поставить под свой контроль «светящегося» на начальном этапе его развития? Казалось бы, сделать это можно, изолировав его от общества и системы знаний, которой оно обладает... Но это не самый эффективный способ, поскольку истинный «светящийся», находясь в уединении, в состоянии познавать сам себя. Намного эффективнее – изменить систему координат в реальном мире и создать среду, толкающую его в заданном направлении. Нарушая систему координат, которая создана предыдущими поколениями, можно серьёзным образом повлиять на процесс самоосознания «светящихся», затормозить их развитие и заставить работать на себя.
Андрей невольно вернулся к вопросам, которые он задал себе во время встречи с Альтманом и Касильевыми в «Метрополе»: «что нужно этим богатым, сытым коллекционерам от бедных художников? Зачем они приходят в наши мастерские, приглашают на свои банкеты и презентации? Чего у них нет такого, чем обладают люди искусства?» Теперь, после разговора с Нино и Ашотом Назаретянами, многое становилось на свои места.
- Андрей, спасибо, что пришли. Эта беседа очень важна для нас всех. Очень рад, что мы с вами непосредственно теперь знакомы. Нам нужно ещё увидеться. И не раз! А сейчас, давайте, переместимся в гостиную. Пойдемте, я представлю вас другу нашей семьи Армандо Герджильоне.
Андрей поцеловал руки матери Вигена. Тонкие музыкальные пальцы тёти Нино были холодны как лёд. Её иконописное лицо с огромными миндалевидными карими глазами, точеным носом, обрамлённое копной чёрных, местами с проседью волос, стянутых сзади в пучок, было бледно и торжественно. Впервые он видел женщину, которая так стойко переносила смерть сына. Которая предвидела эту жертву и смирилась с тем, что её сын нужен Богу. Которая не стенала, не заламывала руки, предаваясь материнскому горю. Она была выше этого горя. Какая из матерей после Девы Марии может сказать, что любит Всевышнего в такой степени, что готова ради него принести в жертву собственное дитя? Как же мы можем говорить, что истинно веруем в Создателя?
Впервые перед Андреем стояла такая женщина. Она была сильна сознанием того, что душа человека истинно бессмертна. Что её сын не умер, не исчез. Что он незримо находится где-то рядом и слышит их слова.
Тётя Нино погладила Андрея по копне непокорных волос.
- Пойдёмте в гостиную, нас там ждут.
Сестра Вигена Доротея собиралась сесть за рояль, перебирая стопку нотных альбомов. Кто-то из родственников зажег свечи над пюпитром.
Герджильоне сидел со своим секретарём-горбуном Густавом за круглым столом посредине комнаты. Они о чем-то беседовали вполголоса, бросая взгляды на свечи, которые горели повсюду – на столе, на банкетном столике в углу комнаты, в массивных напольных подсвечниках, а также непосредственно перед портретом Вигена.
Зазвучала музыка. Андрей прочёл заголовок на нотной тетради: И.С. Бах. Концерт для клавира «фа-минор». Часть Вторая.
Звуки мягко поплыли по комнате, напоминая лёгкую поступь ангела. В сознании Голубых мечей формировался образ небесного существа, которое, ступая сначала по ковру, затем всё выше – по воздуху между сидевшими в зале людьми, несло волшебные свечи, дотрагиваясь поочередно своими крыльями до каждого из присутствовавших. На душе становилось легко. Музыка примиряла горе земных людей с небом. Она ещё раз напоминала о необъятности мироздания, по сравнению с которой уход Вигена из жизни был не более чем каплей дождя, пролившегося с небес.
Звуки смолкли. В полумраке гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. После паузы Доротея продолжила игру на фортепиано. Музыка Баха поистине залечивала душевные раны.
По завершении вечера Герджильоне стал прощаться с хозяевами дома. Нино и Ашот Назаретяны представили Андрея коллекционеру. Тот молча посмотрел на юношу и протянул ему свою визитную карточку. Рукопожатие сухой и тёплой руки итальянца было многозначительным. По глазам чувствовалось, что он знает о творчестве Голубых Мечей и симпатизирует молодому художнику. Андрей был несказанно благодарен тёте Нино за это знакомство. Будучи наслышан об известном меценате, он понимал, что попасть на уровень Армандо Герджильоне – большая удача. Он был известен тем, что, в отличие от большинства галерейщиков и коллекционеров, достаточно честно вёл себя по отношению к художникам и скульпторам, работы которых покупал и выставлял.
Попрощавшись с Нино и Ашотом Назаретянами, Андрей через некоторое время также покинул их дом. Он шёл безлюдными переулками через Чистые пруды, Мясницкую и Охотный ряд – к своему любимому Арбату, где, как малые дети, ждали его незаконченные картины, новые творческие свершения. Разочарования и радости.
Он шёл, несмотря на лёгкий моросивший дождь, фильтровавший городской воздух от автомобильной гари и копоти летнего дня. В его сердце больше не было невыносимой тяжести от потери друга. Скорбь и горе уступили место светлому прозрению – что человеческая душа на самом деле бессмертна. Что талант и навыки, приобретённые в этой жизни, не исчезают в никуда, а вместе с душой переходят из инкарнации в инкарнацию. А значит, исключительно всё – малейшая новая находка, нарабатываемый каждый день опыт – имеют конечный смысл, ибо остаются с тобой навсегда. Поэтому-то каждая новая картина лучше предыдущей. И этому нет предела в творчестве. Смерти нет! Есть сон, дающий временную передышку измученной душе. А после него – новый день, когда ты не помнишь сновидения, которое пережил за ночь. Но настанет момент – и ты обязательно вспомнишь этот сон. И встретишь самого себя!
[1] Ласточка – ( милицейский жаргон) – лежащая на животе жертва, руки которой подвязаны сзади к ногам, что позволяет беспрепятственно наносить удары ногами в любую часть тела.
[2] Ботинки для посещения церкви – обычно с тиснением на передней части и с прошитым кантом.
[3] Looser (англ.) – неудачник.
[4] Тоиндиго - иссиня-чёрная краска, используется для ретуши (сухой кисти).
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги