Роман "Толя" Часть 3. Глава 1. Чуна

­­­­­­­В детстве нас с сестрой отправляли к бабушке на всё лето в Чуну. Я точно помню, что в те годы, когда мне было четыре и шесть, меня увозили на дачу от детского сада в Стеклянке. Это был такой советский лагерь для дошкольников. А в пять лет я ездил на лето к бабушке. И потом уже, с моих семи лет, каждый год нас отправляли в Чуну — вплоть до окончания школы. В пионерском лагере я никогда не был. Если у родителей был отпуск, они тоже приезжали в деревню или, вернее, посёлок городского типа. Иногда на неделю, иногда на две. В то время получить отпуск летом удавалось далеко не каждый год. И это были по-настоящему счастливые дни для нас с сестрой.

Помню, как отец и мама выходили красивые из вагона — такие нарядные, весёлые, с большими сумками, полными подарков. Мне привозили из Иркутска машинки, пистолеты, поезда. Сестре — кукол и наряды для неё самой. Сестра на два года старше, и, по всей видимости, ей уже хотелось наряжаться.

Моя бабушка Валентина Петровна работала главным бухгалтером вагонного депо и часто брала нас на работу. Я не помню, сколько мы там с ней находились, где обедали. Я помню только канцелярию: всевозможные бланки, ручки, карандаши, календари, калькуляторы, работавшие от розетки, счёты с костяшками и кучу ещё чего. Этот запах канцелярии, запах бумаги породил во мне любовь к творчеству. Мне всегда хотелось взять чистый бланк, вдохнуть его неповторимый запах и что-то на нём написать. Заполнить строчки выдуманными фамилиями шофёров, которых я отправлял в рейсы, выдать материал на складе для строительства гаража, отправить отремонтированные вагоны на дальнюю станцию для доставки угля и брёвен.

Мама родилась в Чуне в 1951 году. Они жили небогато. Вчетвером: одни женщины — бабушка Устинья Константиновна, мама Валентина Петровна и две дочки, Альбина и Люба. Валентина Петровна, работала в то время бухгалтером в школе, а Устинья Константиновна была у нее на иждивении, пенсию она не получала. Вот так и тащила всю семью на себе одна мать. Но потом их бабушка умерла, и они остались втроём.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мы всем семейством собрались за большим столом в чунском доме. Приехала тётя Люба со своим мужем Сергеем — тогда они жили в Узбекистане. Были мои родители, сестра, я и бабушка со своим мужем Михаилом, за которого она вышла уже взрослой женщиной, когда дочки выросли и уехали из Чуны. Видимо, не хотела приводить в дом чужого мужчину, пока девочки подростали.

Взрослые говорили о своём, а я, как обычно, впитывал каждое слово. И вот разговор зашёл о прабабушке, которую я никогда не видел. Тётя Люба начала рассказывать историю, которую все знали, но повторяли её как обязательную семейную легенду. Про то, как, когда она умерла, гроб с её телом не смогли занести в дом. Сначала был вход на веранду, оттуда — крутой поворот в узкий маленький квадратный коридор, и уже оттуда — поворот в саму избу. Гроб никак не хотел проходить эти злосчастные повороты. В итоге прабабушку так и оставили прощаться на веранде. Говорили, она обиделась за то, что не лежала в доме.

И вот на второй день после похорон Валентина Петровна пришла с работы, а с веранды доносится чей-то громкий хохот. Она зашла, думая отругать дочек — играть и смеяться в такой момент, в трауре, было неслыханно. Это было настоящее горе для хрупкой женской семьи. Но дома никого не оказалось. Алла и Люба были в школе и вернулись гораздо позже. Бабушка говорила, что у неё волосы поднялись дыбом, когда она обошла комнаты и поняла, что дом пустой. Она вышла на улицу и боялась зайти до самого возвращения дочек.

К моменту, когда я родился, дверь уже переделали. Вход стал с улицы прямо в коридор, и оттуда — в дом, а направо была дверь на ту самую веранду. За столом рассказывали ещё одну историю. Говорили, что когда мама и тётя Люба выросли и вышли замуж, а бабушка Валя жила с Михаилом, они как-то раз вздумали покрасить пол в доме, а сами легли ночевать на веранде. Погода стояла сухая. Тихая ночь: ни ветра, ни грозы. И вот посреди ночи их обоих с ног до головы окатило водой, как из ведра. Веранда была под одной крышей с домом, с улицы вода попасть не могла. Внутри тоже не нашли никаких опрокинутых вёдер или тазов. Всё так и осталось загадкой.

Особенно меня пугала ещё одна история: про окно, которое находилось между домом и верандой — в нём всегда кто-то мелькал. Но когда я приезжал в Чуну, этого окна уже не было.

И вот за тем самым столом, в тот мой приезд, взрослые и пересказывали эти истории, а я, заворожённый, слушал. В то время к нам во двор прибилась чужая кошка, абсолютно чёрная. Я всегда восхищался кошками. Однажды увидел, как эта кошка шла по тротуару, а над ней кружила птица, видимо, хотела отогнать её от гнезда, находившегося поблизости. Кошка подпрыгнула, развернулась в воздухе, на лету схватила птицу и сразу сунула себе в пасть. Так и пошла важно, шагая с торчащими изо рта перьями, будто ничего особенного и не случилось. Но у меня был шок от её ловкости, словно она демон и у неё глаза сидели на макушке.

В тот вечер в доме было жарко и тесно от гостей. Всех разместили где придётся. Мы с отцом пошли спать на ту самую веранду, на большой диван. Мне было комфортно, спокойно и тепло рядом с этим гигантом. Но отец храпел, и я никак не мог уснуть. Лежал и ворочался, прокручивая в голове услышанные истории о прабабушке, вглядываясь в темноту в очертания знакомых предметов. Постепенно мне становилось всё страшнее и страшнее. И в этот самый момент по моей руке, по кисти, что-то поползло. Что-то мягкое, тонкое и длинное.

Я издал душераздирающий, утробный крик на весь дом, дёрнул рукой и услышал глухой удар об пол и возмущённое: «Мяу!».

Видимо, из-за храпа я не услышал, как кошка тихонько подкралась к моей руке.

В доме сразу зашевелились, зажёгся свет. Не знаю, что подумали испуганные родственники, но я, поняв, что это была всего лишь та самая чёрная кошка, моментально притворился спящим. Сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. А отец так и храпел дальше.

Может, страхи подстерегают нас там, где мы сами их ищем и ждём. А может все не так просто, как кажется. В девяностых дед Михаил ушел от бабушки и добровольно поселился в доме престарелых. Однажды он приезжал к нам в Иркутск и жаловался, что жить в этом заведении ему тяжело. Там издеваются, отбирают пенсию и даже бьют. Но возвращаться он не хотел. Я помню, как ещё в Чуне он все время повторял.

– Демоны, демоны. Здесь демоны.

– Какие демоны? – спрашивал я его, думая что дед чокнулся.

– А вон Славку спроси, – говорил он, кивая на соседа дядю Славу.

У них был давний конфликт и я в то время думал, что это он соседей со злости называет демонами.

Не знаю. Сам я никогда демонов не видел. Но иногда так и кажется, что неприятности происходят по какому-то потустороннему умыслу.

А черная кошка, вскоре после этого случая, исчезла так же неожиданно, как и появилась.