Романтик с помойки

– Ежи Бачевски!

Да, не самая распространенная фамилия в Брукштадте. Но предки мои не с королевской планеты, а с одной провинции, где правит его милость герцог Шмерц. Впрочем, не это важно.

Важно было лишь то, что я преподаватель заводской школы при Брукштадском заводе машиностроения. Не механикер, конечно – хотел бы я состоять в Ордене, но кто пустит туда потомка провинциальных шавок – но что-то очень близкое к этому.

Азы математики, геометрии, немного базовой технологиии обработки – а большего детям с улиц Ремесленного квартала знать и не полагалось. Учиться они не хотели – все прекрасно знали, что их дяди и отцы, работавшие на БЗМ десятилетиями, давно за них похлопотали, и цеховая солидарность просто не даст им сгнить на улице.

С большинством из них работать было чудовищно трудно. С большинством, но не со всеми. Взять, к примеру, Яну. Полтора метра истинно девичьей вредности, смешанной с талантом, который стоило раскрыть. Училась она в заводской школе несколько месяцев, и уже в конце года ей предстояло получить справку об образовании и пойти дальше по жизни. Настоящего документа об образовании она получить не могла – не женское это дело, учеба – да и в школу-то ее пристроили лишь потому, что отец никак не мог найти ей мужа. О боги, опять я о ней задумался...

– Ежи!

– А? – поднял я голову от толстой книги с желтыми страницами, от которой постоянно болели глаза. Учитывая, что на страницах этих были начертаны лишь разнообразные кинематические схемы с пояснениями мелким шрифтом, я понимал, что годам к тридцати придется обзавестись очками. На глазной имплант, как у механикеров, я и не рассчитывал.

– Отец Шерца беспокоится за его аттестацию, – это пришел ассистент директора, ответственный за успеваемость учеников. За одну лишь эту фразу в него хотелось кинуть каким-нибудь справочником. – Механикер из цеха двигателей уже написал рекомендацию для Колби...

– Написал, ага... Он его видел вообще, сынка-то?

Если бы увидел, наверняка бы церемониально намотал на вал, как эти сумасшедшие шестеренки наверняка любили делать. Колби был не просто дурачком – такими полнилась любая школа, не только заводская – он был настоящим дегенератом, не достойным не то что образования – самой жизни. Он намеренно срывал занятия, портил оборудование, доводил наставников, особенно женщин, до истерики, и считал, что все ему должны. Занятия в группах, где был Колби, отнимали у меня процентов девяносто всех нервных клеток. У него было лишь одно достоинство – отец-мастер на производстве двигателей БЗМ. Я бы совершенно не удивился, если бы узнал, что у папашки такой же мерзкий характер, как и у отпрыска. Решил давить на меня через дирекцию. Ох...

– Он не то что проходной от расточного резца не отличает, но и подачу с оборотами путает. Подозреваю, на геометрии у него успехи не лучше.

– По геометрии он выходит на отличную аттестацию, – с надменной улыбкой заявил ассистент. – Постарайтесь с ним на пару с ним, чтобы так было и по твоей дисциплине, Ежи...

Сколько же презрения к моему имени. «Коренные» брукштадтцы терпеть не могли беженцев с других планет, особенно с провинциальных. Особенно тех беженцев, чьи фамилии отличались от их, брукштадских, фамилий. И это при том, что мы говорили на одном языке и служили одному королю.

– Мастер... – раздался откуда-то сбоку тихий голос.

– Проходи, Яна, – я еле смог сдержать улыбку при ее появлении. Опять...

Вообще, механикеры протестовали против того, чтобы наставников заводских школ называли мастерами – по их шестереночному мнению, носить это гордое звание могли только представители Ордена – но пока ситуация не менялась. Пока что я оставался мастером Ежи, который так и не сумел надеть робу песчаного цвета.

– Как у вас дела? – она подскочила к наставническому столу и тут же принялась – Что-то вы какой-то хмурый. Улыбнитесь!

В этом была вся Яна. Даже когда грустила, она оставалась на своей позитивной волне, и излучала ее, словно самая высокая радиовышка.

– Да так, все в порядке, – я наконец позволил себе поднять уголки губ. – У тебя как жизнь?

– Да норма-а-а-ально. Учусь вот. По Слову Богов вот балл снизили...

– За что опять? – я, ровно как и Яна, не понимал смысла наличия такой дисциплины, как Слово Богов, в учебной программе заводской школы. Я, конечно, понимал, что на ее введении давным-давно настоял Синод, но религиозный фанатизм, да еше и в учебном заведении? Это же нонсенс. В нашей школе готовили не воинов-храмовников, а обычных рабочих на крупнейший в Королевстве завод. Зачем это все...

– Да ответила не очень, – грустно продолжила Яна. – Ну на меня преподаватель и наорал, как на дуру последнюю.

– Забудь об этом, – махнул я рукой, прекрасно понимая, что это девочку не утешит. – Главное – что-то получить, да? А потом работа сама все рассудит, где и чего.

– Ага, – поджав губы Яна принялась катать по столу вытащенную откуда-то маленькую шестеренку. Кого другого я бы за подобное прибил – на мелких деталюшках было столько масла и грязи, что все рабочие документы на столе мгновенно превращались в желтоватые обрывки бумаги. Но Яне что-либо запретить я не мог.

– А так чего? Дело какое-то есть?

– Да нет, я так пришла. Мешаю?

– Нет, ни в коем случае, – я хотел идти домой, но какая разница, получасом позже или раньше?

– А можно я на доске порисую? В других кабинетах просто не разрешают...

– Конечно, можно, – я сделал вид, что вновь углубился в чтение, но мозг отказывался воспринимать адекватно какие-либо символы. До слуха доносился легкий скрежет мела по старой доске, легкое пыхтение Яны – я прямо чувствовал, как она старается, даже язык, наверное, высунула от усердия.

Не прошло и пары минут, как раздался вопрос:

– Красивое?

Я развернулся на стуле. С темно-зеленой доски на меня глядел белый пузатый кот с довольной мордой и торчащим хвостом. Обычный домашний кот, коими полнились все закоулки и помойки Брукштадта. Но было в нем что-то такое, что не позволяло оторвать взгляд. Я бы так нарисовать не смог.

– Очень даже, Яна. Даже стирать не хочется.

– Не стирайте, – она надула губки, и противодействовать этому не было никаких сил.

– Придется... Завтра у меня младшие группы. Им нельзя отвлекаться.

– Что они изучают? – стирать кота Яна не стала. Просто бросила мел в коробочку и оперлась локтями на учительский стол, стоя так близко, что я чувствовал ее дыхание.

– Да ерунду всякую. Вроде основ методов обработки...

– Это фрезерование, токарка там всякая?

– Они самые. Тяжко идет... Боюсь представить, что будет, когда до видов инструментов дойдет.

Яна засмеялась.

– Да ла-а-а-адно! У нас в группе до сих пор многие червячную с цилиндрической фрезой путают, а тут мелкие.

– Кому-то стоит аннулировать аттестацию...

– Но мне-то вы ее не аннулируете, надеюсь? – она заглянула мне прямо в глаза.

– Нет, разумеется, – обычно я терпеть не мог смотреть кому-то в глаза, и даже на занятиях предпочитал фокусироваться «на толпе», а не на ком-то одном, но тут у меня не возникло никакого дискомфорта. Я открыл свой журнал.

– Вот, смотри! – я ткнул пальцем в нужную строчку. – Траум Яна. Одни «десятки». За что мне тебе аннулировать-то?

– Ну и хорошо все! Ладно, я побежала! – Яна выпрямилась, помахала мне рукой, схватила свою ученическую сумку и исчезла так же быстро, как и появилась. Словно мотокарета на ночном проспекте, да видят боги...

Настроения работать больше не было. Я поднялся на ноги, захлопнул книгу с надоевшей кинематикой и повернулся к доске с тряпкой в руке. Кот смотрел на меня с ухмылкой, будто бы подмигивал, словно какой-то персонаж анимаций для детей. Я положил тряпку. Стереть кота я не смог.

Настала пора идти домой. В некоторых кабинетах еще горел свет и велись занятия, но мне уже было неинтересно, как в первый год, стоять под дверью и подслушивать, что говорят своим ученикам другие мастера. Да и домой возвращаться не хотелось.

Что я мог там найти? Маленькую квартирку, разделенную на пять комнат, в одной из которых, в четыре квадратных метра площадью, ютился я, в другой – мои родители, а в остальных – прочин никому не нужнын носители фамилии, кончающейся на «-евски»? Кастрюлю скомковавшейся каши, пустой немытый стакан, потрепанные книги о великом прошлом Королевства? Я предпочел пройтись за город.

Было что-то притягательное в этих перелесках вдоль Промышленного сектора. Здесь не было власти ни Ордена, ни лордов. Эти земли были настолько погублены предприятиями вокруг, что их просто бросили, оставив на откуп бездомным и редким романтикам вроде меня.

Некрасивые тонкие ивовые деревья жались друг к другу, словно это могло спасти их от смога и химической вони. Узкие тропы промеж деревьев кто-то исправно топтал, хотя я ни разу никого не встречал в этом лесу. То тут, то там виднелись следы человеческого пребывания: брошенные бутылки из-под бирта, разорванные цветастые обертки, какие-то куски давно проржавевшего металлолома, которые на провинциальной планете нашли бы хозяина уже через пару часов.

Ботинки погружались в снег по шнуровку. Мне хотелось уйти подальше от проторенных троп, туда, где меня точно никто не найдет. Был бы какой-нибудь переносной музыкальный проигрыватель – я бы обязательно захватил его с собой. После занятий хотелось погрузиться в себя целиком, утопиться в собственных размышлениях обо всем и ни о чем. Именно ради этих моментов я приходил сюда, в этот перелесок, не желая возвращаться домой.

Впереди, промеж веток, показалась человеческая фигура. Однако. Впервые за несколько лет. Любопытно даже. Фигура двигалась прямо ко мне. В подобных случаях в Брукштадте рекомендуется бросаться наутек, но я лишь положил руку в карман, в котором у меня покоился перочинный нож.

Внезапно фигура остановилась и замахала рукой:

– А вы что здесь делаете?!

– У меня тот же самый вопрос, – я достал руку из кармана. – Что ты здесь делаешь, Яна?

Это в самом деле была она. Я привык встречать своих учеников вне работы. Правда, в основном это были крылечки лавок, торгующих из-под полы биртом, но это явно выбивалось из общей выборки.

– Да так... – она отвела взгляд.

– Тайники да схроны местных банд ищешь каких-нибудь? – спросил я ее с легкой поддевкой, хотя прекрасно понимал, что она подобным заниматься не стала бы.

– Да нет. Я люблю эти места просто. Никого нет и гулять комфортно. В городе постоянно ошивается кто-то на улицах, пристанут еще, не знаю я что ли?

Ее можно было понять. Сектор ремесленников, где жили все ученики заводской школы, был местом не самым приятным. Плотно пригнанные друг к другу пятиэтажки, населенные поделенными на группировки жителями, образовывали благоприятную среду для преступности. «БЗМщики» терпеть не могли «химиков», те – «литейщиков» и «мукомольщиков», а патриоты оставшейся полусотни брукштадтских заводов презирали всех выше описанных. В этом первичном бульоне рабочих и мелких преступников, не сумевших устроиться в жизни, Яне было совершенно не место. В самом деле, перелесок меж заводами после такого – лучшее место для прогулок.

– А вы колитесь, чего тут забыли? – спросила ученица с хитрым прищуром.

– Особо ничего. Пытаюсь жизнь обдумать.

– И как оно?

Я пожал плечами. Что ей сказать? Правду? Она не поймет. В силу возраста, в силу того, что никогда не покидала навсегда родную планету, в силу того, что ее проблемы в жизни (и к счастью!) ограничивались плохими отметками. Поэтому я просто улыбнулся:

– Как и у любого романтика с помойки. Все серое, заводы коптят небо, а я вынужден искать хотя бы пару новых цветов для палитры жизни.

– Вы прям как на Слове Богов заливаете! – Яна засмеялась. –Придумаете тоже... Пойдемте ближе к дороге? Чего тут-то делать?

– Да, в самом деле. Давай провожу. У тебя еще по оборудованию машиностроительному еще вроде скоро зачет, да?

– Устный опрос, – закатив глаза, ответила Яна. – Будто я там что-то не отвечу. Нет, просто темнеет уже.

– Хорошо-хорошо.

Мы шли с ней по этому зимнему перелеску, болтая обо всем на свете. Несмотря на разницу в возрасте, у нас оказалось столько общих интересов, что впору было удивляться. Яна не только умела рисовать и знала прекрасно предметы, но и слышала многое об автогонках и градообустройстве. Мы с улыбкой и абсолютно несерьезно спорили о необходимости обновления омнибусов в Брукштадте, и о том, насколько сильно влияет выбор протектора на итоговый результат.

Очнулись мы только на остановке омнибуса, который вот-вот должен был прийти.

– Ну и вот, мастер, мы пришли. Вы дальше пойдете бродить?

– А как иначе? – я натянуто улыбнулся. Где-то в глубине души я хотел заскочить в один с ней омнибус и помчаться куда угодно, хоть на другой конец города. Но я прекрасно понимал, что будет, если нас вдруг кто-то заметит вместе.

– Ну ла-а-адно. Все равно послезавтра занятие у вас. Так что, думаю, увидимся.

Она чуть развела руки, приглашая ее обнять на прощание. Голос разума подсказывал мне оставить ладони в карманах, но я ответил на приглашение. Я почувствовал тепло ее лица, ее дыхание у своего уха, и понимал, как же хочу поцеловать Яну в щеку, словно она лучшая подруга, а не ученица. Но нет, нельзя. Я не имею права.

Я выпрямился, улыбнулся и сказал «До скорого». Глядя вслед отъезжающему омнибусу, я почувствовал, как по моей щеке пробежала одинокая слеза. Бред какой-то. Так нельзя. У меня другие принципы.

Одно я осознавал точно – я просто обязан был что-то для нее сделать, как-то помочь ей в жизни. Больше, чем помогал до этого.

Ассистента директора я поймал уже на выходе из школы:

– Знаете, я подумал, что Колби Шерцу я аттестацию поставлю без проблем и на высший балл.

Ассистент почесал затылок. Он явно был удивлен моему отступлению от привычных принципов.

– ...только у меня одна просьба.

– Жалование тебе увеличить не сможем, – ассистент поморщился. – Его устанавливает БЗМ, а не школа.

– Я не про это... Просто я хотел бы похлопотать за ученицу одну... У нее проблемы со Словом Богов.

– У кого? – «Все с тобой ясно» – вот что читалось в глазах ассистента. Многих девочек из школы за глаза сводили с преподавателями, и некоторых – вполне по делу. Кто-то даже и в самом деле спал с ученицами, но черт возьми, дело вообще не в этом!

– Яна Траум. У нее просто отличные оценки по всему, но вот это ей не дается вообще никак. Я бы и к самому наставнику пошел, но, боюсь, меня пошлет он куда...

– Ежи, – со странным выражением лица посмотрел на меня ассистент. – Нет никакой Яны Траум. В нашем заведении вообще девочек стараются не брать – их у нас по пальцам пересчитать можно. Нет никакой Траум.

– Да быть не может! – воскликнул я, достал из внутреннего кармана куртки маленький журнальчик и открыл страницу с ее группой. – Вот она! И отметки ее!

– Да? – ассистент чуть приподнял бровь. – Ладно, Ежи, хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.

– Хорошо...

Хорошо... И в самом деле хорошо. На улице все также падал снег, и мне в кои-то веки захотелось улыбнуться самому себе...