Ромашки и куда же улетают их лепестки утром разочарований

1

Это был холодный рассвет. Утро началось с книги, и вы спросите: как здесь может существовать хоть одна книга — здешние туманы и дожди, ужасная сырость пронизывает камни, ручейки её стекают вниз.

По клинописи на стене легко отправиться в медитацию, и весь народ старой странствующей волшебницы говорил с ней — они были давно мертвы, но не для неё, в её седой морщинистой голове и серебристых слепых зрачках стояла целая площадь. Дети восклицали свои заливистые трели: «Мы скоро пойдём за ромашками, мама?»; их родители, благородные леди и лорды призывали их к порядку: «Не гневи богиню, олух!»; и далее: «О великая мать! Мы возносим тебе хвалу за спасение наших душ, и молим даровать нам новое перерождение, смиловаться над нашими грехами, и… ».

Их молитвы сливались в органный хор похоронных плачей и увещеваний, у этих несчастных душ не было ничего, у них было лишь ромашковые поле, на которое выходила дряхлая слепая богиня, когда туман расходился и вставало солнце — оно пригревало камни, куцые горные травы и заледеневшие старческие кости, обтянутые кожей, словно мятой серой бумагой, готовой порваться.

Когда она слепо срывала несколько цветков, подносила их под лучи солнца, а после в жерновах величественных рук они, властно измятые падали на безрадостные камни, но они, Они чувствовали этот свежий терпкий запах, они чувствовали мягкость шелковых лепестков невинной белизны и кашицу цыплячьих соцветий, жесткие стебли. Они знали — они живы.

«Мама, мама, я хочу бегать! Хочу купаться и хочу молока и конфет!.. Выпусти нас!»

«Тс-с-с, молчи, ты всех нас погубишь!»

«И всё же, о, Госпожа наших судеб, какой мир вы подобрали для Ваших смиренных рабов? Если позволено, мне, ничтожной, спрашивать…»

Старая богиня с ними же скорбела в их горе, многие не выжили в огне смерти старого мира, и веками раздавался плач по любимым — никто из них не мог забыть своих печалей, потому как жизнь их замерла. И Эпоха старой богини была окончена, время её правления ушло, и ей нет возврата. Те души обречены на страдания, каждый миг, пока однажды не исчезнут вместе с ней, а ей осталось недолго.

На полинявшую монашескую рясу налетел ветер и старуха остановилась, когда уже собиралась возвращаться в место своего пристанища под скалой, в обитель воды и старых записей, которые ей было не под силу видеть, но которые питали её старыми силами. Серебристые слепые зрачки оказались обращены на небо, седые пряди застили лицо, поле ромашек под свинцовыми небесами плакало своими белыми лепестками, они вплетались в седые космы, цветки заигрывали со старческими ладонями, повинуясь силе ветра.

Небо заполонил свист и шелест, клёкот и рычание, оно могло бы разбить собой всю гору, но старая богиня стояла на ногах, и её волосы и одеяние были похожи на штормовую волну, когда она сама — лишь камень, берег, уже поваленное дерево — страшиться нечего.

Души заволновались, были слышны вопли о конце сущего, об аде, был слышен испуганный плач и речитатив нескончаемых молитв, молитв богине.

Раскат грома, или же это был звук камнепада, и потом прибившиеся к земле ромашки снова мазнули длинные рукава рясы, богиня повернула голову в бок, на звук, словно кто-то идёт, шелестя травой и мелкими камешками. Почти в полной тишине раздался чей-то голос, он был собранным и таким же громовым:

— Вы арестованы, божество. Братство Гроз доставит вас на суд Трёхсот Бессмертных.

Если бы старая богиня могла видеть, она бы увидела на ромашковом поле десяток всадников, оседлавших серых, как камни, огромных драконов; всадники были молчаливы, их тела были скрыты пластинчатыми доспехами и богатыми плащами со шкурами зверей, и в их круге стояла одна одинокая отшельница, в покое, который был подарен ей смертью её мира сотни лет назад.

2

Два дня тому назад.

Кровь струилась по стенам, омывая выбитые на стенах каноны. Это был карминовый закат, он окрашивал ручейки воды в вино. Огни полыхающего неба воздух не согревали, пускай и застывшая яркая тень заглядывала в пещеру. Богиня сидела неподвижно, подобрав под себя ноги, закрыв глаза, она безмолвствовала согбенной спиной к плато, она слушала души.

«Засыпай, моё солнышко, тебе надо отдохнуть…»

«А папа? Папа так долго не приходит домой… Когда он придёт, мамочка?»

«О хозяйка наша, подари нам снова счастье и покой, как это было до того, как солнце наше померкло, а сердце покинул свет жизни…».

Кто-то бежал, было слышно сорванное частое дыхание, кто-то бежал по сонным улочкам единственного городка, который спасся. Меж тихих домишек, лишенных счастья. Богиня нахмурилась, она не могла ощутить ту душу, которая нарушила общее безмолвное горе…

Что-то громыхнуло позади, упало, и старушка тотчас вскочила — это было на самом деле! Гости!

Дыхание, звуки шагов, и вот этот кто-то её заметил, зашедший в пещеру на горе этого осколка миров. Забравшийся на самую вершину в панике, принесший с собой дыхание жизни.

Богиня принюхалась — пахло цветами, ромашками, ещё немного каменной пылью и свежестью горного воздуха, и… Ребёнком? О, это сочетание парного молока, некачественного льна одежд, грязных волос — это определённо был человек. Можно было даже услышать его сердце, ведь сердце богини уже давно не мешало ей слышать.

— Укройте меня, защитите!.. — вбежавший почти плакал, — Они гонятся за мной! А когда поймают… Меня казнят! Они на меня в страшной обиде!..

Голосок у него был и вправду детский, мальчишеский, до ужаса наивный. Он бросился на колени перед отшельницей, сложив молитвенно руки, волосы у него были белые, как лицо и рубашка, закат окрасил белизну в кроваво-красный.

— Я вижу, вы — старая богиня, ваша Эпоха наверняка закончилась, а моя, моя даже не начнётся, если Триста Бессмертных будут ко мне столь строги! — продолжал мальчик. — А ведь я… Я самый лучший бог, я дарю радость и веселье везде, где бы ни появился, я раздаю людям вино и учу их находить среди беспросветной тоски божественное счастье, я незаменим! Моё имя — Лель, госпожа, — он склонил вихрастый затылок. — Вы поможете мне?

Наступило затишье. Кровавое солнце скрыло свой ленивый бок за пуховым тяжелым облачком, во тьме засветились две немигающие белые точки, застыли, словно там притаился горный лев. Похолодало. Пришлый мальчишка от темноты не отводил глаз, где ещё недавно была беззащитная старушка.

— КАК ты нашел НАС?

Бог вина и радости икнул и бросился на всех четырёх лапках прочь, потому как голос этот был не похож на голос бабули, это были детские голоса, мужские, плачущие женские, и голоса казалось были отовсюду, из темноты, где возникли эти два светящихся глаза. Ой не надо было блуждать по осколкам миров, не зная, кто в них таится!

— Не подходи! — выкрикнул маленький бог, — Тёмным богам запрещено хоронится в священных осколках, Триста Бессмертных найдут тебя и предадут страшной гибели! А за мою смерть… За мою ты будешь ещё больше страдать!

Он выскочил из темного зева пещеры под звёзды, запах ромашек разлился по плато, порыв ветра закружился в ночном небе из синего бархата и отнёс несколько белых лепестков в темноту. Две белые точки, неотрывно следившие за гостем, погасли, и тот тоже остановился. Вдохнул, посмеялся над собой, словно несколько колокольчиков прозвенели, и вспомнил былой вопрос. Маленький бог вина решил, что и тёмный бог может сослужить ему службу:

— Я не искал вас! Но я почувствовал, едва блуждающий портал занёс меня сюда — здесь мне помогут! Это всё, клянусь!

Он вглядывался в темноту, дрожжа от холода и страха, но из неё вышла всё та же отшельница, глазищи у неё больше не светились. И вся она была сухонькая и совсем не пугающая.

— Ромашки, — проскрипела она голосом, как мелкие камушки под ногой. — Откуда здесь ромашки?

— Ромашки? — мальчик застенчиво улыбнулся, — Это моя работа, — он вытащил из-за уха маленький белый цветочек, которого там не было до того, — Я ещё и бог летних цветов. Это вам, добрая тёмная богиня, — протянул ромашку отшельнице, галантно поклонившись.

3

Настоящее время, когда небеса заволокло тучами Братства Гроз, вознамерившегося отыскать на осколке миров своего преступника.

Огромные ящеры нетерпеливо переступали лапами, а их наездники один за одним спешивались, спрыгивая наземь, и о, как неуместны их мечи в ножнах и червлёные латы были среди цветов, что выдавали на горе присутствие жизни, совсем не той, что могла бы породить старуха. Даже небесный свод вновь сиял лазурью, словно ничего и не видел, быстро забыв свой страх перед извергающимися из ткани миров драконами и их мрачными погонщиками.

Послышался громкий шёпот:

— Вы не видите, что это — богиня?..

— Тц-ц! Оно меняет облики…

Воинство осторожно подбиралось к ней. Наконец рот старухи с пожелтевшими редкими зубами распахнулся, чтобы их приветствовать:

— У меня чуткий слух, говорите же не скрываясь.

Ей немедля ответствовали, правда чуть издалека, это был тот, кто ещё не покинул седло своего дракона, свысока наблюдал:

— И зоркий глаз, и острый зуб! И даже старость и бедные одежды не обманут нас, я чувствую сумрак, господа!..

Все сразу к нему обернулись, правда главный рыцарь сделал это напоказ:

— А Вас, сэр маг, мы не раз просили не влезать.

— Молчу!..

И всё тот же рыцарь начал свою обвинительную речь отшельнице:

— Если Вы откажетесь за нами проследовать, а доказательства у нас весьма веские, сумрак мы и правда засекли, не слушайте этого прохвоста — твари наши, — он обстоятельно похлопал морду своей ящерицы, что была положена ему под ноги и почти скрывалась в травах, — такое чуют, и не только тучки над Вашей в этот раз седой головушкой сгустят, не только погромыхают, но и молнии по Вашу сумрачную сущность будут метать. А Ваш мирок… Скажем так, его же в клочья разнесёт. Мы в живых останемся, нам это привычное, а Вы… Вам деваться будет некуда, сумрака у Вас не наберётся так быстро менять осколки. Вы погибните в междумирье… Сдавайтесь без боя, прошу Вас.

Вся эта речь сопровождалась позвякиванием доспехов, когда говорящий, усатый полноватый офицер, снимал кожаные перчатки, засовывал их сложенными за пояс, разминал уставшие от поводьев руки, всё ж глазами почти неотрывно кося на хозяйку осколка, подозрительно кося.

— Сумрак... — голос у старушки был жесткий и хриплый, подстать старой ведьме из детских сказок, — Стало быть, Совет Трёхсот решил сумрак истреблять? Что же Владетели, ведь они не отдадут своих душ из геенны, будут яростно воевать, а ты, мальчишка ещё, в голосе нет смерти, Владетелей ты не гневил. Никто из вас не гневил.

После такого ответа короткостриженая блондинка, что стояла за левым плечом у своего усатого командира, не отводя напряженных глаз от отшельницы извлекла из своей кобуры пистолет — он был приторочен у неё на другом боку, нежели меч — и наставила его твёрдой рукой на старушку.

— Совет будет истреблять всех, кого сочтёт нужным. А в особенности пожирателей душ и миров, алчущих владеть жизнью, а не быть её послушным проводником.

— Стой, Хельга! — воскликнул тут же маг, он замахал руками и чуть не свалился со своего дракона, — Сумрак здесь неровный, осмотримся. Да и божество, божество слишком трусливо встречать нас лицом к лицу.

Заслышав такое, усатый полуобернулся к Хельге, решая про себя что-то, а потом приопустил её пистолет двумя пальцами, искоса щурясь на отшельницу, словно наблюдая сквозь этот «сумрак».

— Представьтесь… — с сомнением предложил он, словно бы уже вёл допрос и устраивал в нём ловушки.

Старая богиня смотрела мимо, потому как белые её глаза видели только то, что слышали уши. Уши слышали ворчание ящериц, множество чужих дыханий, громкие и лёгкие, животные и человеческие. И сердца, множество сердец.

— Нет имени, — скрипела старуха. — Я очень стара — тысячи, сотни веков. Всё кончено, и в именах больше нет нужды.

— Старое божество!.. — ахнул кто-то.

— Я никогда не встречала их… — вторил другой голосок.

Блондинка хмурилась и требовала ответа у усатого:

— Разве они не умирают вместе со своими мирами?

И снова щепотки:

— Сама Хельга поверила мороку…

4

Братство Гроз поставило свой лагерь на ромашковом поле. Несколько палаток, костёр в середине лагеря, а ящеры расположились вокруг частоколом своих шипов. Маг потребовал от Хельги Дочери Валькирий и усатого, офицера Делерца фон Арнольда дать ему время на то, чтобы снова взять след бежавшего божества. Старушка развлекала усталых всадников байками, а они рассказывали, как всё теперь обстоит в главных мирах.

Стоял вечер, начинали показываться звёзды. Все собрались у теплого огня, Хельга сидела рядом с отшельницей и цветом волос в бликах костра была диво как похожа на Леля.

По иронии именно она описывала преступника:

— То, за чем нас послали — трикстер, миссис. Как вы знаете, Совет Трёхсот не даёт сумрачным богам прав на пыль творения, а без неё миры не населить разумными. Трикстеру это не понравилось, и он украл достаточно этой пыли, чтобы нарушить равновесие в трети вселенной, не меньше. Успеет перебраться из покинутых осколков в зону запустения — и наделает из безжизненных кусков камня в пустоте, которых там в избытке, новых геенн. Разумные будут страдать, миссис, — она нажала, — А трикстер будет потешаться над обозлённым Советом Трёхсот, тому самолично исправлять равновесие.

Рядом с Хельгой опустился на примятую траву маг, подхватывая её речь:

— …и полетят души к Владетелям. Никто не спасёт разумных, созданных сумрачным богом. Равновесие спасено, а вот что делать, если этим Совет Трёхсот поможет злу?

— Не нам решать, — отрезала Хельга. — Сколько займёт разведка?

Маг помялся. Был он, в отличие от Хельги, почти того же возраста, что и офицер, а на поясе носил наравне с мечом множество кармашков. На его драконьем седле же, сейчас снятого и возложенного перед палаткой, был приторочен длиннющий, выше самого мага, магический посох, массивный, покрытый кореньями и лианами, со скучным серым кристаллом. В остальном это был худощавый человек, выдававший свою связь с незримым разве что пребыванием вне дисциплины отряда.

Его опередила старушка, и остальные рыцари братства взглянули на неё, прислушиваясь:

— Мой осколок совсем мал, — сказала она, — Вы его обойдёте с севера на юг с восхода до полудня. Если ваше божество здесь. Может ли статься, что ваш видящий незримого спутал шлейф кометы с облачком от трикстерского чиха?

— Нет, я не мог!

— Где же тогда он? — нарицательно спросил молчавший офицер, закончив ужинать вяленым мясом и хлебом, и теперь обтиравший усы. — Сумрак — вот он, мы сами тут, в самом центре сумрака, мир этот чист, и вы, миссис, — он кивнул хозяйке, — в себе сумрака не несёте. Как быстро след от телепортации рассеется, и даже эту ниточку мы потеряем?

— Может есть подземные пещеры… — неуверенно начал маг.

Его прервал выскочивший в центр круга один из всадников, его плащ был оторочен леопардовой шкурой.

— Сэр! — вскрикнул он Усатому, — Патрульные! Шарль и Александр, они не пришли смениться, и я их нигде не вижу! — в подтверждение своих слов он снова нервно огляделся, подпрыгивая, чтобы видеть плато за спинами лежащих ящеров.

Все всадники тут же поднялись со своих мест, даже Хельга и маг. Офицер Делерц принялся раздавать указания:

— Найти их! Зажечь факелы, пройдите по всему периметру. И Гаст, — Гаст был магом, — взять нашу гостью, чтобы не могла нам помешать.

— Давно пора… — мрачно пробормотала Хельга.

Её прервал крик:

— Нашли, Шарля нашли!

Хельга встрепенулась и поспешила туда, оставив старушку на попечение Гаста, и «чтоб глаз с неё не спускал».

Все вдруг замолчали, лагерь опустел, почти всё Братство Гроз обступило лежащего посреди ромашек человека без сознания, за пределами лагеря, почти в паре шагов от одного из ящеров. Это был Шарль, на другой стороне от его меча был короткий кинжал, сейчас этот кинжал лежал рядом с расслабленной рукой, тело было ещё тёплым, как убедились, а вот дыхания, что проверили, поднеся тот же кинжал к его носу — уже не было.

В лагере Братства Гроз снова поднялся шум, даже седлали драконов, чтобы облететь осколок и поискать второго пропавшего с воздуха.

Хотя, кого же они найдут ночью…

5

День тому назад.

— Пыль творения.

Эти два слова торжественно произнёс блондинистый бог радости, показывая перед собой на ладонях небольшой тканевый мешочек, совершенно не примечательный. Они с бабулькой выбрались утром из пещеры, чтобы усесться вместе на травке под солнышком. Перед тем они умылись проточной водой с каменных сводов, и Лель успел по слогам прочитать слоги канона, в которых совсем ничего не понял. Но он уже проникся симпатией к старушке-отшельнице и совсем не помнил прохладный приём.

В ответ ему неведомо откуда раздался детский голосок:

— А зачем она, уважаемый бог?

Лель ахнул и уставился на старушку — на мгновение её морщинистое лицо сменилось веснушчатым девчоночьим, и даже седые волосы мелькнули рыжими косами. Так же быстро всё исчезло и старая богиня закашлялась, пряча беззубый рот за длинным рукавом старой рясы.

Впрочем, мальчик почти не растерялся и с улыбкой ответил:

— С пылью творения боги больше не связаны правилами. Мы можем давать людям больше власти над их судьбами, можем ещё при рождении избавить их от несчастий…

— СВЯТОТАТСТВО!... Нет, благословение! — растревожились души богини, та же совсем не привыкла управляться с ними, у людей было слишком мало живых собеседников за сотни лет.

— И вовсе не святотатство! — горячечно вступал в спор Лель, — Вы бы так не говорили, если бы были созданы мной!

Старая богиня закрыла глаза и представила, словно вновь сидит среди бегущей воды, читает канон, в тысячный раз, и отчаяние душ утихает. Это помогло ей и сейчас. Однако души смогли так легко говорить с гостем лишь потому, что сама старуха была встревожена пылью творения.

Ей было нелегко успокоиться, но это было необходимо.

— За тобой, должно быть, охотится сама высшая власть, Лель, — сказала она, — Пыль творения — это не игрушки для детей.

От такой близости к безграничному могуществу старуха едва держала себя в руках. Обмануть, убить, забрать! Сбежать отсюда, дать душам новую жизнь, возродить их! Она сумеет распорядиться всеми своими совершёнными ошибками и дать им ту жизнь, в которой они будут счастливы ещё сотни эпох, будучи такими, какие есть, без переделок, противных самой сути вселенной, которые задумал этот недоумок.

Лель выглядел немного грустно, он вертел в руках мешочек и невесть откуда взявшийся новый ромашковый цветок.

— Я ведь уже не ребёнок. Мне двадцать один год. В этом возрасте Василиск Справедливый из Совета Трёхсот Бессмертных уже принял власть над пятью мирами, оставшимися без защиты после смерти своего отца. Он не только защитил их от притязаний соседних миров, но и верно служил разумным всю отведённую ему эпоху. Значит, и я вполне могу действовать самостоятельно, разве нет? К тому же, я не крал пыль. Она перешла мне в наследство. Только вот о ней узнали раньше, чем я узнал, что хранится в этом мешочке. Они гонятся за мной, добрая тёмная богиня, — он проникновенно взглянул в глаза старушке, — У меня было всего три дня форы. Я потратил все свои силы на телепорт в ваш осколок, и я не смогу совершить ещё один прыжок так быстро. Укройте меня! Когда они придут, не дайте им меня найти!

А что же он предлагает взамен, самодовольный глупец? Хи-хи-хи… — этот хитрый голосок раздался внутри старушечьей головы, и она не взялась бы утверждать, принадлежал он душе какого городского жулика, или ей самой, только прежней, чьи души посвящали ей кровавые жертвоприношения, чьи магически одарённые разумные вели нескончаемую войну с соседними мирами.

Лель так наивно и тревожно смотрел в её слепые белые глаза всё это время, пока бабулька только слушала, как заполошно бьётся это детское сердечко, перекатывала между костистыми пальцами в длинном рукаве тонкую рукоятку полупрозрачного обсидианового ритуального ножа.

— Помогу, — кивнула она, — Укрою, малыш. Совет Трёхсот не сможет меня обхитрить. Они ведь уже пытались, о, маленький бог радости…

Пока на лице Леля начинала расцветать радостная улыбка, а в честных голубых глазах небесной лазури ещё не разрослось подобно грозовой тени пугающее осознание, старая богиня заполошно махнула рукавом и на чахлую горную траву и серые камешки веером разлетелась как крыло райской птички кровь из вскрытой глотки мальца.

Старуха бодро вскочила на ноги, на неё не пролилось ни капельки. Когда мальчик повалился на бок, хрипя и зажимая рану на горле, она наклонилась над ним и медленно потянула пальцы как цепкие мёртвые ветки за мешочком с пылью творения.

Однако — шорх-шорх-шорх, — и эти жадные сучковатые руки схватили лишь пригоршню ромашек. Сам умирающий Лель исчез, был только ворох цветов, рассыпающихся по окровавленной земле. Старуха зашарила по ним в слепой ярости, но с возгласом отдёрнула пальцы — побеги едва не поранили ей ладони. Новые побеги ромашек прорастали из мёртвых камней прямо на глазах.

6

Настоящее время, когда Братство Гроз растревожено таинственной смертью товарища и отправилось рыскать по всем уголкам осколка в поисках невидимого врага.

В тёмных небесах тут и там вспыхивали и гасли маленькие электрические разряды, но ветра и грома не было, драконов ещё не понукали разрывать своими когтями ткань реальности, а те уже рвались в бой. Братство Гроз их седлало и отправилось кто по небу, кто по скалам, разыскивать следы. У большого костра осталось лишь два ящера — погибшего и мага, и два человека — маг и старушка. Маг, Гаст, держал под рукой посох, и успокаивающе почёсывал своего огромного серого дракона, прямо между всхрапывающими отверстиями носа на костистой чешуйчатой пасти. В остальном же Гаст держался достаточно уверенно для того, кто сидит на одном ромашковом поле с трупом и умирающей старухой.

Гаст убедился, что его ящер в полной готовности, ещё раз проверил ремни на седле, цокнув тому языком, чтобы дожидался вместе с собратом, не следовал за умчавшейся стаей. После Гаст вернулся к одинокой старушке у огня, нервно откинув с пояса подол плаща, отороченного рыжей лисицей.

— Проклятые ромашки, а? — выдохнул он с чувством, приземляясь рядом с богиней и выставляя перед собой руки, но долго их у тепла не держал, растёр, подышал на них и сложил на посохе. — Если б я не знал, за кем мы гонимся, то подумал бы, что это Лель.

На этих словах он, как рыба на мелководье, которую спугнули, метнул говорящий взгляд отшельнице. Та молчала, и он продолжал:

— Но Лель — светлый бог. А тут… Тут всё пропиталось сумраком. Здесь не просто точка телепортации нашего Трикстера, здесь словно… Словно из этого Трикстера здесь всю душу выпотрошили. И радиус — точно ромашковое поле, разве не совпадение?

Он сорвал одну из изрядно примятых лагерем ромашек, уставился на неё, потом бросил в костёр, проследив путь, словно чего-то ждал. Ничего не произошло. Ромашка сморщилась, обуглилась и медленно тлела на раскалённой розовой золе.

Старушка недвижно разлепила морщинистые губы:

— Светлый бог должен был явиться и представиться хозяину мира, в котором гостит. А не прятаться в тенях и цветах, убивая невинных исподтишка.

— Ну, мы не такие уж и невинные… — задумался Гаст, — За богами охотиться — самоубийственная миссия. Офицер не брезгует договариваться с беглецами, теперь конечно его не уговорить, после потери одного из отряда… Значит, вы согласны, что это может быть Лель?

— Как знать, — пробормотала та.

Гаст снова одёрнул плащ из лисицы, покосившись в черноту ночи.

— Другие не чувствуют, но… — он подбирал слова, — В следах, которые мы отслеживаем — нет тёмных энергий. Трикстер мог скрываться, но так хорошо ему не под силу. Мы гонимся не за тем богом, за которым думаем.

— За кем же вы охотитесь?

Гаст нервно рассмеялся:

— Полагаю, для начала было бы неплохо найти того, кто разлил здесь кучу сумрака, ха-ха!..

И снова посмотрел на старушку. Словно в подтверждение его подозрениям небеса расколола огромная молния, на миг осветив всё плато, с каждой скалой и травинкой. Земля содрогнулась и послышался отдалённый тихий гром, заворчал дракон мага, беспокойно ползая вокруг огня и поглядывая наверх, тревожился за сородичей.

Гаст безмятежно заметил:

— Наверное что-то нашли там, в долине.

— Там нечего искать, — ответила старуха. — Они не найдут своего Трикстера, его ведь здесь и не было, как вы заметили.

— Тогда они найдут второго обитателя этого осколка, — парировал маг. — Или… — он поёрзал, — Найдут искомую пыль. Офицер Делерц не отступится без неё. Может вы не встречали гостей, ну а пыль творения вы встречали?

— Зачем же мне эта пыль? — насмехалась старая богиня.

— А зачем же здесь недавно погибло тёмное божество, на этом самом месте, миссис?

Выдвинув это обвинение в сокрытии информации маг откинулся назад, а кристалл в его посохе начал слабо светиться.

Отшельница уклончиво улыбнулась, отвечая:

— Быть может кто-то тоже решил поохотиться на пыль творения, что украл Лель. Нашли его тут, и учинили расправу. Цветы — тень его гибели…

Маг покачал головой. Никто из них не сомневался, что сейчас здесь разразится драка.

— Увы, миссис, — он весь подобрался, — Леля не убить так просто, как и любого бога. — он начал говорить быстрее, едва успевая за осознанием, — Если здесь цветы — он жив… А если вы здесь. То Лель убил Шарля, о, Триста Бессмертных! Но… Но… Что-то не сходится. Сумрак не… не…

Он прервался, потому что посох, на древке которого он сжимал руки, зашевелился, коренья расползались новыми побегами, прорастали распускающимися цветами.

— Что там с сумраком? — спросила старушка, должно быть не видя метаморфоз из-за слепоты.

Однако её сморщенное лицо сделалось слишком уж хитрым, когда в пучине ужаса Гаст уже не мог и вырвать рук из тенёт побегов. Он не замечал, что они уже оплели его ноги и туловище.

7

Следующее утро.

— Просыпайся, придурок!!! — Хельга была очень зла, блондинка даже брызнула слюной изо рта, оскаленного охотничьем запале. Она толкнула безмятежно спящего в лагере Гаста ногой, — Где наша старушка, ну?.. Я тебя спрашиваю, чуди…

Она внезапно заткнулась и вытянулась по струнке, когда тот из-за её пинка перевалился с бока на спину. Там, где раньше было милое личико холёного франта — теперь был обтянутый мумифицированной высохшей плотью череп. Посох, лежавший с ним рядом, словно истлевшая книга лишился своей внутренней сдерживающей силы и распался на безжизненный серый кристалл и отдельные корешки.

Офицер Делерц отстранил Хельгу себе за спину и присел перед мертвецом на корточки. В одной из почерневших высушенных кистей тот держал обрывок бумаги и маленький свёрток ткани, ткань была обрывком его шерстяного плаща.

Старый офицер сначала осторожно попытался разжать его руку кинжалом, проверяя, есть ли там враждебная магия или какая-нибудь ловушка, а потом взял бумагу, на которой был отпечатан вензель Трёхсот Бессмертных, из чего можно было сделать вывод, что бумага принадлежала раньше самому Гасту. Труп и офицера Делерца обступили остальные рыцари братства, пытаясь заглянуть командиру через плечо.

— Неужели эта пыль такая дорогая… — пробормотал рыцарь с леопардовой оторочкой плаща, когда содержание послания было передано всем членам братства.

Хельга мрачно огрызнулась:

— Найдём проклятого Трикстера, даже если он нам половиной Вселенной откупится. Он подохнет за наших людей.

Офицер Делерц задумчиво погладил усы, выглядел он сейчас совсем не таким вежливым, как прежде. Рыцари братства притихли, ожидая его вердикта.

Тот покряхтел, похмурился, переглянулся с парой рыцарей, чьим мнением дорожил, и что-то решил для себя, решил твёрдо:

— Мы уже потеряли двоих, господа.

Остальные заволновались, ни Хельге, ни остальным не понравился ход этой речи, но никто также не хотел умирать.

— Мы попросим подкрепления у Совета, — продолжал тот. — Тут не меньше половины украденной пыли. Но платить за неё вашими жизнями я не…

— Мы знали, на что идём! — воскликнула Хельга, — Нас от него отделяет не больше часа, Гаст легко…

Потом она вспомнила о положении дел Гаста и коротко взглянула на труп. Сразу осеклась и замолкла. И правда, зачем слова?.. Может приказы командира и можно осуждать, но с ними смиряешься, потому что чувствуешь, что они правильные.

Делерц положил руку на плечо одного из хмурых рыцарей.

— Пора доложить Совету о произошедшем, — сказал он всем, — Сворачиваемся и улетаем. Погрузите Шарля и Гаста, они были героями, им положены все почести.

Пока рыцари заворачивали в плащи своих двух товарищей, Делерц склонился и сорвал с их бывшего лагеря ромашку. Они не росли больше нигде на осколке. Теперь цветы необъяснимо вяли, не успев даже отцвести, словно стояли в вазе, и кто-то не успел вовремя подлить воды.

Кто там у нас отвечает за цветы? — задумался он, хмурясь и сплёвывая в досаде выбросил цветок под ноги. Этих мелких божеств развелось слишком много, чтобы знать их всех, а он не Гаст, чтобы проводить недели в архивах. Должно быть, ромашки просто не вынесли долгого влияния сумрака.

— Я знала, что эта бабка не то, кем кажется, — ныла Хельга, наблюдая, как трупы приторачивают к седлу одного из ящеров. — Почему я себе не поверила?

По плато гулял ветер, он трепал короткие белые пряди Хельги и её плащ, отороченный волчьей шкурой. Небеса сделались хмурыми, было холодно. Делерц тяжело взгромоздился в седло, натянул поводья, заставляя своего ящера переступать с лапы на лапу и тихо утробно погромыхивать.

— Видишь край осколка, — он вытянул указательный палец вдаль долины, — Там, мы там смотрели ночью. Там были скалы. А сейчас… Видишь сама?

— Осколок тает, — признала Хельга. — Слишком быстро?

— Слишком быстро, — кивнул усатый офицер.

Он дал команду и всадники тяжело взмыли в небеса, Братство Гроз направлялось к центру миров.

А где-то там среди комет, осколков и геенн, надрывался огромными крыльями одинокий древний ящер, покрытый кучей шипов и наростов, создание вне миров. Всадником ему был молодой светловолосый юноша в лёгких белых одеждах с аккуратной красной вышивкой у воротника.

«Богиня покинула нас…»

«Шшш, замолкни, он услышит…»

«Что же ждёт нас…»

Трикстер пробормотал себе под нос:

— Тише-тише… Я сделаю вас лучшей версией себя.