Роменна

Это текст, написанный мо мотивам ролевой игры "Роменна" по падению Нуменора, но претендующий на самостоятельность — я очень надеюсь, что он будет восприниматься и вне конкретного контекста, а просто как честный фанфик-по-Толкину.

Посвящается Хэльвдис, Амандилю этой игры, и Фреду, без поддержки которого оно так и осталось бы черновиком.

И я готов смотреть на небо, пока не иссохнет взгляд

И день не иссяк,

Ожидая манны небесной —

Или хотя бы дождя,

Когда я жду от Тебя какой-нибудь знак.

Анарион.

Амандил вышел в ночь на маленьком судне. Сначала он, как намеревался, взял курс на восток, а потом, когда скрылись из глаз берега Нуменора, повернул на запад. С ним на борту находилось только трое надежных, испытанных слуг. Они исчезли в морских просторах, и ни одно предание ни единым словом, ни единым намеком не говорит об их участи.

* * *

...Через несколько дней плаванья стало понятно, что время закончилось. Вытекло из тел, как вино из треснувших кувшинов, как песок из разбитых песочных часов... удобное было изобретение — когда-то, когда время еще было, сыпалось песчинками в колбе, скрипело на зубах, царапало пальцы. А теперь — все, закончилось. Корабль плыл в светлом тумане, влекомый течением, вокруг не было видно ничего, кроме ровной, чуть розовеющей впереди (наверно, это и есть Закат, да?) пелены. Ни есть, ни пить, не спать давно не хотелось. Подумал, что можно провести последний эксперимент — полоснуть скальпелем по руке и проверить — будет ли больно? потечет ли кровь - или ее течение тоже кончилось со временем? или — вытечет вся на золотистые новенькие доски палубы — и соскользнёт в море, не оставив следа, а для тебя ничего не изменится? так и не проверил, даже пульс не пощупал... Не хотелось, жгучий интерес вытек вместе со временем. Дыхание спутника слышно — значит живы.

Так и сидели вдвоем: бездумно, вглядываясь в розовое впереди, ловили ладонями мелкую водяную взвесь — и вели разговор, который то затихал надолго, то возобновлялся невпопад. Хлеб и вино разделили, осталось разделить память. Так уж вышло в этом застывшем времени, что все, что осталось — память, и она тоже вытекала, растворялась мелкими розовыми капельками, выходила с дыханием — и со словами.

— Скажи, почему смерть стала такой... личной темой? Кто-то... близкий? — спрашивает тебя Амандиль.

...Столько лет не говорил об этом, помнил, а не говорил. И тогда — тогда тоже не говорил, сто с лишним лет назад, когда впервые пришел в дом Амандиля — молодой, встрепанный, придавленный своим жгучим горем. Попросить о возможности пользоваться библиотекой, потому что только погружаясь в книги, можно было не думать. А эльфийские книги, книги, которых почти не осталось в университетском собрании— завораживали, кружили голову. Горечью и сладостью отдавали во рту два изучаемых языка, саднили под кожей, начинали прорастать. В тот момент новые языки – эльфийские — казались спасением от смерти. За этим он пришел к Лорду Андуниэ, бару Арбазану — за спасением.

Спросить сейчас в ответ — помнит ли он того мальчишку, из рода людей короля? почему встретил так щедро? Назло отцу? да нипочему, просто был бар Арбазан щедр и весел, и в момент того первого визита дом был полон гостей, пили молодое хьярустарское, обсуждали новый трактат доктора Аглахада об идеальном общественном устройстве, и бар Арбазан коротко, одним цепким взглядом оценил юношу, улыбнулся и пригласил присоединяться. Не зная сам, что, в сущности, спас того от смерти — первый раз за эту жизнь.

— Дед. Вы ведь его и помнить могли и читать. «Письма о добродетели»... мне все детство твердили: «Это же твой дед написал! Повезло, такой человек, ты должен быть его достоин!». Я старался быть достойным, я те письма штудировал ночами, и рассказы дедовы слушал. «Мы думаем, что смерть впереди, но большая ее часть у нас за плечами», «Пришла к тебе смерть? Она была бы страшна, если бы могла оставаться с тобою, она же или не явится, или скоро будет позади, никак не иначе…». Он все чаще говорил о смерти, мне, мальчишке. Что нужно быть мужественным, что стойкость перед лицом смерти —единственная красота, достойная человека. «Смерть Элроса» цитировал страницами.

— Хорошая поэма была.

Улыбнулись оба в розовое, не замечая, какими одинаковыми стали улыбки. Самое время старинные поэмы вспоминать. Корабль мерно качается, всплывают в памяти древние строки о том, как уходил по прямому пути первый король. Свободным уходил, сильным и спокойным. Тот, кто писал эти стихи — не так уже давно, лет триста назад — кажется, завидовал спокойному и мирному уходу. Немудрено.

***

— Вы говорите, что смерть — может быть подарком? — спрашивал после кувшина сладкого вина тот встрепанный юноша старшего собеседника, — Но, бар Арбазан… лорд Амандиль! я думаю тут не об Элросе, а о брате его Элронде — вот он тоже счел, что смерть брата — подарок? Вышли из одной утробы, одну грудь сосали — а один живет до сих пор, а другой — ушел неведомо куда? Неужто для эльфов смерть кровного родича, если он человеком стал — ничто?

— Думаешь, им не больно, когда мы уходим? Может быть, потому они и перестали приплывать… потому что это больно — ты видишь на причале своего друга, зовешь и смеешься, а потом понимаешь, что перед тобой не твой друг, а его сын, а то и правнук…

***

...Как рассказать ему словами о смерти деда? — думает один. — О том, какими скрюченными и сухими могут стать руки, которые помнишь сильными? Каково это — понимать, что он уже полную чашу с вином удержать не может, и поэтому просит тебя наливать по чуть-чуть — чтобы самому донести ее до рта? Каково слышать, что и любимую «Смерть Элроса» он не может цитировать, путает слова, не чувствуя ритма? Каково понимать — со жгучим ужасом, до боли в затылке — что дед боится? Что это страх меняет его, оплавляет как свечу, что все меньше и меньше остается от человека, которого ты считаешь своим идеалом, и достойным которого обещал быть.

…Ты ведь помнишь старого Монатарика, да? — думает второй. — Вечного оппонента отца в совете — язвительного противника всего, относящегося к эльфам, приверженца «старых традиций», наполовину вычитанных, наполовину выдуманных им самим. Они с отцом, Нумендилом, были похоже: оба высоченные, сероглазые, истинные нуменорцы, старые упрямцы, которые терпеть не могли друг друга до такой степени, что это походило на дружбу. И в одном сходились всегда. В том, что смерть — это неважно, это не страшно, и настоящий человек уходит добровольно. «Потому что смерть — это великий дар, залог нашей свободы», — говорил один. «Потому что человек — выше страха неизвестности», — говорил другой.

Чего стоит добровольный уход отцу, Нумендилу, ты не увидел — вернувшись из пятилетнего плавания на материк, узнал новости, и мать — сгорбившаяся и внезапно тоже старая — отвела глаза: «Он ушел сам, как подобает лордам из нашего рода», а вот о подробностях тебе никто никогда не рассказывал, даже когда ты, набравшись духу, спросил о них. А Монотарик вот, значит, не смог «как подобает лордам».

— Он трудно умирал... — рассказывает в розовое небо бывший юноша, — Цеплялся до последнего. Знаете, я много думал о безумии... никогда мне не встречались среди жителей Острова такие безумцы, какие бывают среди младших народов — слабоумные, не помнящие себя, говорящие чепуху. Нет, в нашем безумии всегда есть логика. В его безумии была... да и не безумен он был. Просто проклинал — себя, свои «Письма о добродетели», свою мать, которая родила его — на смерть, авалоим — которые обрекли его на смерть, самого Эру — который обрек его на смерть. Ненавидел, брызгал слюной... стал безобразен и неопрятен, — слова вытекают как кровь, скользят по палубе, не оставляя следа, утекают в море. Что может быть тяжелее, чем видеть, когда человек умирает, еще не умерев, превращается в животное, которое ведут на бойню?

Собеседник дышит — значит жив. Утешать надо было сто лет назад — но тогда он тоже утешил, сам того не зная. Просто улыбнувшись и предложив принять участие в общей трапезе и разговоре, а после пригласив приходить еще. А теперь есть что ответить:

— Я видел такое и не один раз. И боялся этого для себя. Стать обузой сыновьям и внукам, перестать быть собой. Боялся старости и слабости.

Что ж, от этого страха оба уже избавлены.

...Бар Арбазан, бар Афуназир, лорд Амандиль — имена осыпаются в розовую воду, как капли дождя. Долгая-долгая жизнь, сколько смертей видел ты, которому по праву рождения дана такая жизнь — вдвое против обычной? Эта тяжесть давит на плечи — а все не раздавила, все не хочется умирать, не устал еще разум, не постарело тело. Страшно плыть поперек запрета. Страшно туда, где смертный не выживет. Страшно, но кто же сделает это, кроме тебя? Твой род всегда отличался наследственным упрямством, так, на упрямстве… сделаешь для сына то, чего не сделал для государя Тар-Палантира — сплаваешь на Запад, отвезёшь весть? Эстель? —откуда у тебя эстель, элендиль, ты-то не из них, ты-то — человек. Но человек зато может на одном упрямстве и долге, человек может надеяться без надежды, человек может умирать, не умерев. Эльфы, говорят, так не могут. Мы — можем.

Душа устала, душа требует ответов и молит о покое, а тело — хочет жить. В нашем нуменорском безумии всегда есть логика, просто души у нас стареют быстрее тел, или тела быстрее душ — тут уж как кому повезет. Помнишь Ар-Гамильзора? Молодым — кажется, уже и нет, как будто всегда был сморщенным желтым стариком. Помнишь Тар-Палантира? А этот никогда стариком не был, истлел, истаял, не цепляясь за жизнь, уснул и не проснулся. Интересно, там, куда ты плывешь, встретишь ли его?

…Вглядываясь в розовую даль, Амандиль думал о том, что страшно соскучился по другу. Боль уже давным-давно притупилась, не больно. Просто не посмеяться больше вместе, не съездить на охоту, не обсудить новую премьеру королевского театра, и столько лет уже... Но и это легче — потому что по Ар-Фаразону ты тоже соскучился. По молодому, сильному, жаждущему правды, отчаянно живому Ар-Фаразону. Который жадно вглядывался вдаль с Менельтармы, поднимаясь туда вслед за дядей, и шептал что-то про себя (услышал однажды: «Пожалуйста... ответь!» — и отступил, потому что не стоит подслушивать личные разговоры с Тем, Кто все равно всегда молчит в ответ). Этого Ар-Фаразона ты не встретишь больше никогда и нигде — ни в Амане, ни на путях людей... Куда он ушел? В какие глубины? И сколько ты виновен в том, что не дозвался?

***

— Что ты там сказал? Что — ты — Ему сказал?!

— Ты слышал. И Он — если он вообще есть — слышал!

…Поднимались на Гору как положено в торжественном молчании, спускались — едва не крича друг на друга. Только Мириэль шла, опираясь мужу на руку, закусив губу и мертво молчала, а Ар-Фаразон продолжал:

— Больше никто и никогда не будет сюда ходить, на это проклятое место, где почитают того, кто ничего не дал нам, кроме цепей. Хватит. Я дарую новую веру!

— Ты не можешь запретить тем, кто хочет почтить Творца, приходить сюда. Если это не нужно тебе — так хоть не запрещай тем, кто Ему верит. Люди Запада всегда чтили этот обычай!

Спускаясь с вершины, можно обозреть весь Остров. Драгоценным серо-зеленым камнем лежит в обрамлении голубой дымки — это море со всех сторон, дальнее-дальнее, наливается синевой только в ближних заливах. Исчерно-зелены ельники Форростара, отливают розовым золотом бесконечные пшеничные поля на юге, и бесконечные же голубые льняные и конопляные поля на юго-востоке, разноцветными — алыми, синими, желтыми искрами играет Запад, там растут вечноцветущие деревья с Эрессеа. Сереет под ногами муравейник Столицы, и вьется темная лента дороги на Роменну. Весь благословенный Остров лежит под самыми ногами. Разве эта земля — не дар Эру? Разве не обязаны мы благодарить?

— Что за благодарность по обязанности? Мы столько лет благодарили — может пора уже признать дарованное когда-то — своим? Разве не пора перестать быть детьми, которым можно приказать и можно запретить? Ты сам — скажи, ты по-прежнему приказываешь своему сыну?

Невольно улыбнулся. Элендилю нельзя было приказать и в самом раннем детстве и, пожалуй, проблемой это было лет до десяти — а потом оба научились договариваться.

— Нет. Но мой сын чтит меня как подобает. И я буду чтить Эру как подобает, ты не запретишь мне.

Шаг за шагом по старым вытертым ступеням, Тар-Палантир все хотел их заменить, да не успел. Вниз и вниз. Голубая дымка уже слилась с небом, окрестные поля и сады зазеленели ярче. Спокойно, тем же тоном, не знай ты его так хорошо, решил бы, что передразнивает:

— Тебе, родич, я не могу запретить придерживаться древних суеверий. И не буду. Но знай — любой, кто поднимется на Гору вместе с тобой, кроме твоего сына и его сыновей — нарушит мой приказ. Приказ Короля. И будет отвечать передо мной. Если вы и впрямь верите в Эру, и он так любит вас — услышит и снизу.

А дорога идет все вниз и вниз, и справа показывается долина гробниц, где упокоились оба — и его отец, и его дядя, бывшие противниками при жизни, лежат себе рядышком….

***

— Я скучаю по стольким мертвым... Думаешь, там... там, куда мы плывем — возможна встреча?

Настало время поделиться с вами верой, да мой лорд Амандиль? заемной, у вас же и занятой? Я могу, у меня теперь есть — с того мгновения, когда вы позвали меня за собой умирать — есть вера. Вытекает кровью из раны:

— Вы же сами всегда учили, что Эру милостив. Я вот теперь верю. Людей — встретим.

А чего нигде и никогда не встретишь, что эфемерно и принадлежит навсегда этому миру? Золотые отблески на набережной Роменны, прохлада университетской библиотеки, синеющие к горизонту бесконечные поля Хьярростара в обрамлении высоченных корабельных сосен? А еще — то, что было и ушло. Ты встретишь Тар-Палантира где-нибудь между звезд и ветров, но кто сохранит мелодии, которые он наигрывал в задумчивости и никогда не записывал? Кто сохранит улыбки, и смех, и ночи любви, и помнит ли Эру фейерверки над Арминалетом и рукоплескания толпы?

А кто даст тебе то, чего и не было никогда — например, отцовского признания?

*

— Знаешь, что Государь сказал этому твоему Эру? — говорит отец, — Прямо на Горе? Попробуй, мол, меня остановить!

Отец совсем не похож на умершего деда. Ниже, коренастей, в халадинскую бабку, с халадинской же крестьянской хитринкой в глазах. С уголка рта вниз спускается косой рваный шрам от орочьего ятагана. Отец, узнав что Государь готовит поход на Мордор, словно помолодел лет на сорок — вот тебе и секрет омоложения, над которым ты все бьешься. Не в книгах.

При мирном Тар-Палантире отец старел, киснул, собирался вечерами с такими же, как он ветеранами, тоскливо вспоминал Гамильхада и его походы. А тут снова свеж, весел, говорит только о том сколько кораблей сможет снарядить и с каким отрядом и под чьим командованием отправится, и как старший сын его, наследник Зимрадун — завоюет славу. Отец с братом Зимрадуном теперь ровесниками выглядели, когда, хохоча, обсуждали, как наваляют этим, на материке, и как всем покажут, что никто не может быть сильнее Йозайана. Бар Арбазан постарел разом, за одну похоронную процессию, а отец, шедший в свите Ар-Фаразона и слушавший тамошние разговоры разом окрепнул и выпрямился, и еще более помолодел на свадьбе молодых Государей. По-прежнему будешь утверждать, что хроа не так уже сильно зависит от феа?

— Эру — не мой. — Устал объяснять, что поступок Ар-Фаразона тебе близок, но это неважно, — Эру меня вообще не интересует.

Это, в сущности, не правда, интересует. Но для своих исследований ты действительно в нем не нуждаешься, нуждаешься ты в нимерим, причем желательно препарированных, потому что если в чем и кроется бессмертие, то в устройстве их тел, в составе крови, может быть в ином расположении органов. Попросить отца привезти тебе заспиртованного эльфа с Материка? Ну или на худой конец орка — о сроке жизни этих тварей и о посмертном их пути вообще никто ничего не знает, а в старых рукописях ты вычитал предание о том, что орки — это измененные эльфы. Можно и орка вскрыть и исследовать.

— Что ж ты якшаешься с этими… — как сплюнул, — любителями Эру?

Да, папа. Представь — я не верю в Эру, и не испытываю почтения к авалоим и их нимерим, я нашел мало полезного в этих старых книгах и сердце мое не горит, вспоминая о подвигах эльфийских принцев четырехтысячелетней давности. Но я ценю редкие свои встречи с лордом Амандилем гораздо больше, чем частые — с Зигарминалом, лордом Хьярростарским, вечным его противником в Совете. Потому что есть вещи, которые поважнее почтения к Эру и любви к нимерим —например, щедрость и тепло, которых давно нет в твоем доме, и есть – у него.

—Там, на западе, головы полны суевериями, они и Государю Тар-Палантиру голову заморочили и сгубили его, и Государыню погубили бы, если бы не наш Золотой!

Ага, вот как они зовут теперь молодого государя — «наш Золотой». Ничего, что Золотой сам вполне якшается с лордами Андуниэ, а с Нимрузиром после похорон Тар-Палантира так и вовсе стал неразлучен? Что как раз Золотой-то верит в Эру совершенно всерьез, раз решил объявить Ему войну? В отличие от тебя, отец, и от меня — Золотой и вправду верит.

— Семью только позоришь! Не моряк, не мужчина, книжный червь!

Ответить честно: «Папа, а ты сам-то — мужчина? Когда последний раз мать навещал — когда меня зачал?». Промолчал. Мужчина — это с мечом и на корабле, и с идеей завоевания всего мира, женщины такого не интересуют, разве что для продолжения рода, пару раз за жизнь. Дед был — мужчина, и умирал среди мужчин, отослав жену подальше. Отец — мужчина и видится с матерью раз в год для приличия. Папа, я кажется вполне достойный мужчина нашего рода, мне и отсылать-то некого. Просто тебе важнее твои корабли, и плаванья, и свет, который ты готов нести младшим народам мечом, освобождая их от Саурона, а мне важнее мои книги, пробирки и приборы. Но если я преуспею — я, я, а не ты и не Государь, принесу бессмертие всем нам, а через нас — младшим народам, и мы посмотрим, кто из нас достойнее! …Ты только доживи — а я докажу.

… Не дожил. 180 лет — ведь немного же, вон Элендилю больше, а ни одной седой пряди в густых волосах! Зрелый муж, но никак не старик! — но Элендиль из рода Элроса, а отец — нет. А ты так и не успел понять, в чем секрет, не успел найти средство от смерти, не успел помочь ему отправиться в свой последний поход на Аман. Шел тогда по набережной Роменны, вдыхал восточный теплый ветер, вертел в руках официальное, алыми чернилами, как кровью из артерий — письмо от брата.

«Извещаю тебя, брат, о кончине нашего отца. Она была неожиданной, кажется, это был род удара — и он не успел достойно подготовиться к уходу, но не успел и пожалеть о жизни, как это случилось с нашим дедом; полагаю, нам с тобой необходимо счесть это за благо — и все свои силы отныне отдать Государю, который своим великом походом готов добыть нам бессмертие! Четыре корабля нашей семьи, полностью оснащенные, готовы присоединиться к Армаде. Я поплыву на Запад вместе с Государем, потому что слава нашего Отечества и человеческое достоинство требует этого — мы сломим запреты авалоим, мы вступим в западные земли и установим свои законы! Мы отомстим за отца! Столько лет против нас строили козни, столько лет пытались поставить на колени — а теперь мы наконец будем свободны! Брат, я знаю, что это твоя мечта. Ты можешь остаться на Острове и взять дела семьи в свои руки, пока меня не будет —и это тоже достойно, но я знаю — ты захочешь поплыть с нами. Любой из наших кораблей я передам тебе под начало, хочешь «Монатарика»? Время еще есть. Я люблю тебя и жду в Столице. Наш отец хотел бы этого — мы поплывем за него, и это бессмертие, достойное человека. Слава Йозайану!

Твой брат Зимрадун».

Провел пальцем по строкам. Брат тебя мало понимает, брат тебе не близок — но он точно тебя любит. Да, как младшего, непутевого, как требующего защиты и наставления, но он никогда тебя не отвергал и не осуждал, только вздыхал и раз за разом предлагал помощь. Вот и сейчас. Что там между строк у него? «Ты связался с дурными людьми, братец, и живешь в дурном обществе, в городе, где сейчас даже портовые грузчики и городские сумасшедшие могут быть под подозрением, дуй в Столицу — тут я тебя спасу…». Корабль даст. «Монотарика», надо же! Нуменорец не может этого не хотеть, даже и такой как ты, сколько бы ты не отрицал этого — кровь моряков течет в тебе, соленая как морская вода. Скажи, ученый, как, какими частицами крови или семени это передается от деда к отцу и внуку? Как можно это передать — не цвет глаз или волос, не стать и походку, а вот это кипение и радость при мысли получить свой корабль, крутобокий, с резной Уинен на носу, с отделкой из черного и светло-золотистого дерева? и поплыть на Запад за Государем? Интересно, любовь к Королям из этого рода — она тоже в крови? Можно ли ей заразить, перелив частицу крови младшему человеку — ощутит ли он при имени Ар-Фаразона то же, что ощущаешь ты?

А потом ударило, дошло. Кровь, кровь, все дело в крови — вот она истекает из сердца, еще не почувствовавшего боли, но уже знающего о ней, вот она проходит по всему телу, разнося горечь до кончиков пальцев, до мельчайших сосудов, до костей и кожи — а потом возвращается в сердце и отчитывается: теперь ты знаешь о смерти отца. Ты ничего не успел. Ты ничего не смог, тридцать лет размышлений и экспериментов — впустую. Никогда ничего больше ему не докажешь и никому не докажешь. Нет на этой земле истины, она недоступна, она эфемерна… Как кровь — сворачивается темными хлопьями, оседает и застывает , как ты сохранишь ее вне тела? Ты веришь в то, что есть истина и есть разгадка — но найти ее здесь невозможно. Ты верил, что откроешь секрет бессмертия, но нет, это не разум твой слаб, это просто надо плыть на Запад за Государем — возможно на Западе есть ответы. Почему тебе кажется, что набережная проседает под ногами и ты проваливаешься вниз при одной этой мысли?

….Я плыву за тебя в Аман впереди брата и впереди Государя, папа, слышишь? Может быть там, за гранью, мы с можем с тобой хотя бы просто поговорить?

***

…Плещется розовая вода. Уже давно стало ясно, что корабль плывет сам, что можно не следить за рулем и приборами, что развернуться обратно уже давно нельзя, даже и захотев. Остается полагаться на волю Ульмо. Оба не очень-то привыкли полагаться на чужую волю, но здесь, в туманном мареве, вне времен, больше ничего и не оставалось. Туман клубился вокруг занавесом, на нем играли розовые и голубые блики, и, казалось, возникали и пропадали знакомые и незнакомые лица. Еще капля крови — памяти — на палубу:

— Марах, помнишь наш театр?

Да. Вот театр всегда оставался «нашим». Даже когда прошло это эльфийское безумие, языки были выучены достаточно, чтобы разбирать трактаты, написанные на этих языках — людьми — и пытаться хотя бы понять немногие сохранившиеся тексты, написанные самими нимерим. Когда сладость притупилась, когда то, что несколько волшебных лет придавало жизни смысл и вкус, ушло и потускнело, потому что где мы — а где они? Нет более никаких нимерим, если они интересны тебе, это не значит, что ты интересен им. И почти перестал заходить в этот теплый дом, потому что стало и серо — и неловко, а ну как спросит бар Арбазан про отца и его мнение о баре Арбазане? Тем более, что теперь-то ты знаешь его истинное имя — Амандиль — и его значение, и понимаешь все дворцовые расклады вокруг него, и хоть ты не наследник, но - сын своего отца, и родич лорда Хьярростара… и все это было бы возможным, уверуй ты, и стань истинным Верным, присягни лордам Адуниэ. А пытаясь идти своим путем, между теми и этими, погружаясь в медицинские трактаты, как несколько лет назад погружался в сочинения о сотворении мира — неловко… Просто неловко. А вот в театр, в столичный королевский театр исправно приходил, потому что театральное безумие с его логикой стало выше и нужней, чем безумие нимерим. Там и встречались. Амандиль, кажется, ни одного спектакля не пропускал, Элендиль, наезжавший иногда из Роменны, всегда отмечался, и приводил уже сыновей.

— Помню. Как такое не помнить?

...Самый первый их спектакль, «Игра о Берене и Лютиэнь». Новая труппа, новый режиссер. Чем-то приглянулись Государю Тар-Палантиру, и никто еще не знал — чем. Амандиль, отчего-то знавший, всех своих приволок на премьеру, и они пестрели вокруг Тар-Палантира, Элендиль шушкался с женой, и все они были молодые, веселые, сильные…

Амандиль снова засмеялся:

— Знаешь, почему мне было важно, чтобы все мои пришли? я же им половину этой игры и сочинил. Что ж никто не знал? — так они все по-своему переделали, от моих задумок камня на камне не оставили, смешно, но я даже и обижался на репетициях… А потом отпустил — пусть делают что хотят. И они сделали, да как — помнишь же, помнишь ту премьеру?

...А потом вступила музыка — и зал словно провалился в другое время и совсем в другое место, и сначала был волшебный огромный лес, в котором измученный человек обретал спасение и любовь, а потом эльфийский принц, который жертвовал собой ради своего друга, человека («Так не бывает! Эльфы бессмертны, это люди всегда уходят раньше! — Так бывало. Смотри, смотри, как — бывало»), а потом и сама эльфийская принцесса молила о смерти и соединении с мужем — словно обычная человеческая вдова…

Жарко спорили весь вечер, можно ли назвать спектакль «эльфийской драмой» — ту эльфийскую драму из молодежи не видел никто, да и те немногие из старших, кто общались с нимерим на востоке, не могли сказать ничего, не о театре было то общение, все больше о назревающей войне.

— Нимерим… по-другому смотрят на развлечения. У них, кажется, и нет таких представлений, как у нас, когда кто-то на сцене, и декорации, и готовый текст. Они могут разыграть какую-то историю — но тогда все вместе, не деля на зрителей и исполнителей, это совсем другое искусство!

— А вот бар Мзевинар из Университета утверждает, что и у людей так могло быть и было — в самые первые годы Острова!

Бар Мзевинар, желтолиций и сухощавый, отмалчивался — приходите, мол, на лекцию, и я все про это расскажу.

Потом Марах ходил на каждый спектакль. «Берена и Лютиэнь» играли не часто, все-таки действо было часов на пять и требовало полной отдачи не только от актеров, но и от зрителей. Смотрел на — Иорвен-Лютиэнь, мечтал, что когда-нибудь встретит женщину, перед которой вот так же как Берен сможет опуститься на колени и сказать что-то такое же... не встретил. Так и не встретил, такую — не встретил, да и есть ли такие вообще на свете? Что же ты тоскуешь до сих пор, будто где-то она все-таки есть, а просто вот не свезло увидеть? И не знаешь что лучше — то ли мечтать остаться в этом мире навсегда, чтобы найти ее здесь, то ли — уйти за пределы, чтобы найти ее — там?

...Да, тот театр требовал отдачи от зрителя. Странное это ощущение после спектакля — полной блаженной и страшной вместе с тем опустошенности, необходимости одновременно молчать — и обсуждать, делиться, захлебываясь рассказывать — какие они, а? Амандиль так брату, Элентиру, пересказывал каждый спектакль — а тот только улыбался в ответ на приглашения и говорил: ну зачем мне они? у меня ведь ты есть, мне про тебя интересней, чем про всех этих древних героев, ты мне все и расскажешь. А Тар-Палантир в последние годы бывал только на одном «Горлиме» — и каждый раз Амандиль с тревогой прислушивался к его дыханию и вглядывался в его лицо. Казалось, это не Эладана пытали на сцене, не Горлим корчился от слов Саурона — Государь также испытывал боль. Почему, почему именно «Горлим», эта страшная и короткая история падения? Тогда не понимал. Сейчас, после появления Зигура, после строительства Храма, после того как видел уже готовую отплыть великую Армаду — Амандиль понимал, почему. Сам в последние годы чувствовал себя эдаким Горлимом — Горлимом в руках Саурона-Зигура. Плел в Совете словеса, уговаривал стремительно меняющегося и стареющего Ар-Фаразона одуматься, уговаривал сына сидеть по возможности тихо и хранить своих и свое, смотрел на засыхающее потихоньку Белое Древо. Кто сказал, что смотреть, как умирает дерево, не так же больно, как смотреть как умирает человек? Больно: листья тускнеют и покрываются мелкими желтыми пятнами, они увеличиваются и темнеют, сухие ветки в хлопьях серого налета... И с каждым годом все больше этих сухих листьев и больных ветвей, а под конец живая ветвь остается единственной.

***

— Послушай… Государь, выслушайте меня!

Теперь так. Последние несколько лет только «Государь», так Ар-Фаразон тебя слышит, по другому — нет.

— Это ведь символ вашего… нашего рода! Это память, память нельзя убивать.

Глядит в ответ яростно, и взгляд становится бессмысленным как у птицы,

— Память о чем и о ком? О нимерим? Сколько можно помнить о врагах? Сколько можно помнить о наших унижениях? Дерево высохло — разве это не символ?

— Белое Древо живо! — проглатываешь «еще живо», — И вы сами знаете, что ваш дядя, Государь Тар-Палантир, перед смертью просил хранить его? Неужели его воля ничего не значит? Если, — проглатываешь «когда», — оно и впрямь засохнет — тогда его можно будет… убрать из сада. Но вы же сами знаете, оно живо, этой весной на нем были цветы! Государыне нравится этот аромат!

А вот это ты зря, не надо прикрываться Мириэль, ей и без тебя хватает, и о Древе она, дочь Тар-Палантира, печется не меньше тебя.

Птичий блеск в глазах затухает. Неожиданно мягко, как будто не было этих двадцати лет споров и нарастающего отчуждения:

— На нем осталась одна живая ветка, друг мой. Одна. Оно засохнет само к следующей весне. Ему много лет. Оно само умирает, потому что на нашей земле умирает все, так уж устроили это твои авалоим. Деревья тоже смертны. Память — тоже. Если оно не распустится весной — мы его уберем.

И ты понимаешь, что тебе нечего возразить, потому что ты и сам не уверен, что распустится. Беспомощно, в спину:

— У него есть имя… Нимлот, помнишь его? Это — имя…

Но разговор окончен, по крайней мере до следующей весны.

***

Вот так и ходишь между Советом и Деревом, а перед глазами — алые ленты из их спектакля про злосчастного Горлима-предателя. Алые ленты со сцены. Чья эта была идея — играть сцену пытки Горлима просто с алой лентой в качестве единственного реквизита? Лента взлетает в руках Зигура — а человек на сцене (и человек в зале... и друг этого человека в зале... и весь зал) — корчится от боли. Улыбается тебе Зигур своей змеиной улыбкой — и ты стискиваешь зубы, чтобы не закричать. А последний спектакль...

— Ты последнего «Горлима» — помнишь, Марах? Последнего, того, с Зигуром? — спрашивает Амандиль.

— Нет. Меня уже в столице не было, раньше выжало.

Выжало, выдавило, как лимон — в Роменну. Кому в Столице теперь нужны твои исследования, когда бессмертие вот оно, в руках этого существа? Наука? смешно, ему что-то другое нужно, не наука. И бессмертия-то не дает, никому еще не дал, даже и Государю, Государь-то говорят — умирает. Зигур с три короба обещает, только чтобы получить это бессмертие, надо ему душу отдать. А тебе и отдавать нечего — ты не веришь, что тело настолько зависит от души, что на одном признании Мелькора за господина избежишь старости. А души отдельно от дела, чтобы ее продать — и нет вовсе. Не нашел, сколько не вскрывал.

Не удивился, встретив в Роменне немало университетских знакомых, того жебара Мзевинара —тоже оказался неудобен и неугоден со своими идеями о преемственности театральных традиций. А получая вести из столицы, все больше желтел лицом и беспомощно протирал очки. Узнав о гибели ректора, которого ни один из них не любил и не уважал даже, они с Марахом, не сговариваясь внезапно оказались рядом в плавучем кабаке на центральной набережной, с двумя глиняными чашами и бутылью, и — оба трезвенники — выпили ее молча, как воду, а потом Мзевинар заплакал: «Я ведь на него злился, что он так старался меня выслать… а вот ведь — выходит, что жизнь спас…».

—Про тот последний спектакль — слышал, сам не видел. Расскажите?

...Зигур сам пришел на «Горлима». Хорошо быть бессмертным — можно явиться эдак призраком на спектакль о собственной молодости. Столица еще судачила о том, человек ли? шарлатан ли? искусный ли маг? Но Амандиль ощущал железистый кровяной привкус во рту с тех пор, как увидел его свободным. Бессмертный? Что же ты пахнешь смертью так, что у тех, кто чует, дыхание перехватывает? Дыши, дыши, лорд Верных, такие теперь времена — брат мертв, Тар-Палантир — мертв, Эладан, ненадолго переживший своего главного зрителя — мертв. Другой человек на сцене в роли Горлима, Айлиос. Другой и играет по-другому — отчаянней, безнадежней, без выхода к свету, во тьме. И зритель у него другой — вон смотрит из центральной ложи, высокий, неподвижный, с бледным лицом и темным взглядом. Королевской четы не было, пришла бы Государыня , может и легче было дышать, и отступил бы вкус крови, но Мириэль не пришла в тот день в театр. Берен поглядывал в ложу испуганно, Барахир умирал — глядя туда, вверх, Эйлинель, жена Горлима, плакала по мужу для Зигура. А когда вышли Горлим и Саурон, Амандиль с ужасом ощутил, как по залу к сцене клубится невидимая тьма, и как Зигур словно вырастает, и берет за плечи актера-Саурона, и алые ленты ползут змеями к горлу Айлиоса…

... Отыграли. Они отыграли — Гилдор-Саурон встряхивал плечами и делал невозможное — пытался играть поперек этой тьмы и удушья, то, что никогда не играл раньше, потому что раньше было и не надо. Играл Саурона который боится Горлима и слабее Горлима — и только потому мучает его и не может сломать. Да и не ломает, просто ставит в такую ситуацию, где любой выбор безнадежен. Но это не победа, это просто насилие, а насилие отвратительно, и на жертве нет никакой вины. И Айлиос пытался, пытался играть, пытался не сломаться... Было ли ему на самом деле больно, была ли эта боль — физической? глядя на серые лица обоих на поклонах, Амандиль думал, что да — Зигур просто бил в лоб, просто делал больно, только так он и умеет, если не притворяется.

Спектакль быстро сняли — никто из актеров больше не мог и не хотел играть в это, а зрители не хотели смотреть.

— Я не знаю, что там сейчас... Гилдор, кстати, в Роменне. Это не я, я-то... не я, словом. Это Элендиль как-то смог его уволочь, а я другим был занят. Он старенький совсем, но… от костра сын его защитит.

Чем другим был занят? Пытался гору удержать. Это в последние годы был повторяющийся кошмар. Высаживаешься ты на незнакомом берегу, разбиваешь лагерь — и вдруг земля под ногами встает косо, и темные скалы, казавшиеся минуту назад мирными, словно набрасываются на тебя, все валятся и валятся сверху черные глыбы, и ты остаешься во тьме и холоде, а камни все ложатся на грудь, выдавливая из нее остатки воздуха. Просыпался в поту, хватался за колотящееся сердце, думал о Тар-Палантире — того тоже в последнее дни перед смертью все мучили кошмары. Редко рассказывал, что именно ему снится, но вот на удушье — жаловался. «Снится, что воздуха нет... знаешь, казнь такую видел у харадцев... веревку на шею петлей нацепить и подвесить к дереву. Вот веревка на шее снится... толстая такая, шершавая, грязь какая-то сбоку еще налипла, а потом... потом уже просто воздуха нет. Или вода — много воды... как может нуменорец бояться утонуть? Боюсь ночами...». И все напоминал, заклинал беречь Белое Древо. Словно знал. Да и знал, наверно... Одного не знал — Белое Древо безумно истинно по-нуменорски. Столько лет уже не цвело, а в тот год, когда ты не сумел его спасти и выполнить последнюю волю своего Государя — расцвело и дало последний плод, и твой внук сделал за тебя то, что должен был сделать ты, потому что тебя тоже — выжало, выдавило.

В Роменну.

Первые несколько дней просто выдыхал. Изгнание из Совета… к этому давно шло, но Амандиль не думал, что это случится так, на ровном месте. Не вставал с возражениями, давно не спорил с идеей убрать Древо – просил только дождаться, что оно умрет само. Не защищал в Совете своих – подходил сам, с личными прошениями, умолял о милости к конкретным людям – кто на Менельтарму полез (О валар, зачем, зачем это кому-то сейчас?!), у кого рукопись на запрещенным языках нашли (да, давай, проси, опускай глаза – Государь знает, что в библиотеке у тебя. Но так вышло, что тебе можно, а больше никому нельзя, доволен?), кто просто выругался в сердцах, проходя мимо нового строительства, храма Мелькора. Упросить было еще можно, не всегда, все реже, но Ар-Фаразон еще иногда слышал, особенно если Зигур уезжал куда-то по одному ему ведомым делам и кровяной привкус во рту отступал. Слышал — если просить, просить всерьез. Тоскливо ждал дня, когда в птичьих (уже даже и не птичьих, а просто оловянных) глазах прочтет ясное повеление опускаться при таких просьбах на колени, сам не знал, сможет ли. Повезло, проверять не пришлось, все закончилось просто доставленным поутру письмом, написанным чеканным королевским почерком – на покой, в Роменну.

Закончилось, все закончилось. Подошел к окну, вдохнул воздух ранней осени – пахло яблоками, листьями, прохладным столичным камнем, в воздухе, на грани слуха словно звенел дальний колокольчик – все, я уезжаю, я не буду больше смотреть на Зигура, я не буду больше пытаться оправдываться перед сыном, который раз за разом спрашивает: «Отец, что ты – там – делаешь?», и не знаешь, на какую часть его вопроса возможно отвечать. Я еду в город изгнанников Роменну, я изгнанник, отныне я чист, я снова один из своих! Тяжесть на плечах дрогнула, подалась – и навалилась снова. Больше нечем останавливать эту гору. Раньше хоть что-то мог, а теперь – что будет дальше? Он же и Белое Древо срубит, и храм этот неладный, посреди города, на месте бывшего яблоневого сада – построит. И ты не сможешь защищать тех глупцов, которые пытаются помешать, потому что ты (или твой сын или его сыновья) их так научили – в те времена, когда еще можно было кого-то учить… Колокольный звон в ушах все нарастал, и чтобы оборвать его Амандиль резко приказал слугам собираться. Да, я не пойду к Государю прощаться, и к Государыне не пойду – что мы с ней друг другу скажем? Я еду сейчас же согласно его повелению. В Роменну.

Добравшись до Роменны, до старого поместья, где теперь хозяйничал сын, коротко обнявшись с ним, не отдохнув толком, явившись представляться наместнику – старательно с наслаждением дышал. Удушье отступило. Тут лица были другие, тут еще улыбались шуткам, еще не провозглашали славу Мелькору на каждом шагу, и заботы были свои, не столичные: снести ветхие дома у рынка, и построить новые, починить фонтаны в парке, очистить загаженный чайками памятник Государю Алдариону на форуме, провести инспекцию на таможне – не слишком ли много ворует ее начальник… Ветер с моря словно выдувал отсюда отравленный столичный дух, половина города куда-то собиралась: кто-то уплывал на Восток – на время или навсегда, кто-то, только что приплывший с материка, с удивлением узнавал о том, что теперь творится в благословенном Йозайане, и с кем советуется Государь. Роменна еще жила, и Амандиль едва не плакал от облегчения, проходя по ее улицам. Слыша звон колокольчика.

***

— А… приехал. Дальше когда поплывешь? Тебе дальше надо.

Нищенка, сидит на форуме рядом с торговками – сколько наместник грозился убрать их с площади за несообразность месту, а все никак не убирал. У кого еще можно, прямо гуляя по центру Роменны, яблоко купить, пирог, или букетик горных фиалок для девушки? Пригляделся – и ахнул, узнав. Долгая твоя жизнь, а эта даже не на мать свою похожа – на прабабку, прабабку, которая когда-то продала твоему отцу поместье, а сама перебралась жить в другое – поскромнее, а зато у дочери, внуков нянчить, пока зять в плаваньи. И тогда семья была счастливой и богатой, и про каких-то родичей ее он слышал от Элендиля, который прижился тут за столько лет и знал весь город. Про юную Арьянтэ тоже слышал от него же – когда муж умер, она оставила все, переселилась на форум, и так теперь и живет, побираясь и славясь тем, что ее советы мудры, а ее предсказания – сбываются. Была юной, теперь – старуха.

Она сидела, смотрела на него снизу верх и позвякивала колокольчиком – маленьким серебряным колокольчиком, с узором из черненых звездочек по краю. Тоже узнала.

Присел рядом на корточки. Торговки зашушкались – надо же, сам бар Арбазан пожаловал, вдруг купит что? А она продолжала,

— Ты, Амандиль, думаешь, что если из Столицы уехал – легче станет, закончилось все? Не закончилось, только начинается.

Поднялся. Что ей ответить-то, если она и правда – и имя твое знает, и мысли читает. Спросить, что делать?

— Что же мне делать, милая? Что?

Прозрачно-серые газа смотрят сквозь тебя, куда-то вверх, на чаек в голубом небе:

— Выбирай. Выбирай, время есть, я за тебя – не выберу.

И замолчала.

Что ж, поговорили…

***

…Стало холодней и заметно темней, видно наступал вечер. Амандиль пытался несколько раз по привычке браться за руль, осматривать паруса – и бросал, все равно бесполезно. Захочет Ульмо — корабль и в штиль перевернется и затонет, не захочет – донесет куда надо. Поговорить с ним? Он ведь рядом, в воде, в плеске волн – что ж ты все хранишь свою весть, чтобы отдать ее – на суше, что ж ты не поведаешь ее ближайшему из валар? Перегнулся через борт, прошептал что-то одними губами, и сел снова – рядом, привалившись плечом к плечу спутника – так было теплее.

***

…После письма о смерти отца ноги сами принесли к Амандилю. Бар Арбазан жил теперь в Роменне – так же широко и открыто, как жил в Столице, собирал у себя все местное общество – от самого наместника Хаскела до канцелярских секретарей, уклонялся от любых политических разговоров, с удовольствием и охотно пил за Йозайан и его славу, здоровье Государя и Государыни, устраивал для молодежи прогулки на яхте, чтобы полюбоваться золотым городом в рассветных лучах, скакал с внуками верхом по окрестным холмам и поговаривал о том, чтоб устроить собственный конный завод… Только выглядел на все свои двести с лишним лет. Нет, не дряхлым стариком, не седым и не морщинистым, а просто… человеком, которому больше двухсот лет. Впрочем, сын его, во всем остальном на отца не походивший, смотрел сейчас таким же – постаревшим – взглядом. Интересно, а нимерим, которым за тысячу и больше – из тех, кто когда-то, еще в изначальные времена, приплыли с Запада на материк, и пережили сотни войн и сотни поколений людей, и сотни – своих, убитых в этих войнах – они вот также смотрят? Это и есть – эльфийская кровь, кровь Элроса? Но нимерим, наверно, безмятежны – они могут нести свой груз, а эти двое смотрели одинаково – как раненые, которые достаточно мужественны, чтобы терпеть боль без жалоб и даже с улыбкой, но знают сами, что не выживут. Марах захаживал в этот дом, вместе со всеми, за тем же, за чем ходил и раньше – отогреться. Принимал новые правила игры – мы не ведем больше философских споров об Эру и Мелькоре, мы не обсуждаем строительство Армады, мы просто пьем за Государя и беседуем о древней литературе, или лекарственных свойствах хьярростарских трав, или обсуждаем конские стати и сорта парусины, погоду и улов нынешнего года. Можно еще посплетничать о наместнике и его молодой харадской любовнице или обсудить любимого кота начальника канцелярии. Все равно так теплее, чем в одиночку, и все равно тут легче дышится, чем дышалось в Столице. Вот и теперь – пришел. Невесть зачем.

Сел, бессильно свесив руки.

— Мне письмо пришло. Отец умер. Я плыву на Запад, – так, разом, выдохнул, выплеснул толчком крови из вскрытой вены.

Амандиль спросил о самом важном… кажется о самом важном для себя самого. Прежде даже, чем сочувствовать:

— Как он ушел? Сам?

Золотой роменский камень снова трескается под ногой, и ты проваливаешься еще глубже. Бар Амандиль, почему вас это интересует? Вам сильно за двести и вы стареете. Я помню, когда о благе добровольного ухода вы говорили шестьдесят лет назад – это было не страшно слышать из уст сильного и деятельного члена совета, соратника Государя и лорда западных земель. Не надо так! Не думайте о таком, кровь Элроса сильна в вас, и вот – возможно на Западе будет дан ответ, и вам не придется уходить — никогда?

— Нет, не сам. Но и не… ему повезло, он просто ушел. Быстро, не успев понять, что происходит. Наверно, мне надо радоваться?

Амандиль вздохнул, молча накрыл руку Мараха своей. Руки оказались почти одинаковыми – стариковскими, со вздутыми синими венами. Продолжил спрашивать, внимательно глядя в лицо:

— Зачем тебе плыть на Запад, Марах?

Что, ученый, доволен, что сюда пришел? Хотел поплакать, а попал не то на допрос, не то на вскрытие… Но ты сам знал, к кому и с чем шел, мог бы и в кабак или домой и выпить там сонной настойки. Пришел сюда. Нет, отвечать пока не пришлось, Амандиль не дождавшись ответа, заговорил сам:

— Почему не на восток? Если для твоих исследований нужны эльфы – так они живут и на востоке, и с ними можно даже договориться, я тебя уверяю. И пользы там, на востоке, ты можешь принести много больше, чем здесь. Да, смерть ты не победишь – это невозможно. Но ты можешь продлить жизнь. Там, у младших народов – сам же знаешь, там другая медицина и другие болезни – с твоими знаниями ты будешь бесценен. Если стало невозможно здесь… ты не один такой. Плыви на восток — отсюда. Я помогу.

…Помнишь его – юношей, среди десятков таких же юнцов, которых ты привечал в своем доме. Чем-то зацепил, оказался интересен – смешной серьезностью, жгучим любопытством к естественным наукам, свободой от предрассудков… из младшей ветки хьярростарских лордов, одна мысль о которых вызывает у тебя зубовный скрежет, вражда с которыми тянется со времен Ар-Адунахора. А вот же, пришел, смущаясь, попросил позволения пользоваться библиотекой, на твоих глазах выучил квенья и синдарин, и за несколько десятков лет превратился в интересного собеседника. Говорил с неизменной почтительностью и уважением – но спорить мог жестко, не стесняясь задавать неудобные вопросы и не пытаясь смягчить разногласия. Спорили об Эру и валар, о том, почему так несправедливо устроен мир и срок жизни младших народов меньше нашего, а наш – меньше эльфийского, о смерти и жизни… Потом почти перестал заходить, погруженный в свои исследования – изобрел какое-то устройство для переливания крови, изучал пользу кровопускания, и ты почти забыл о нем… а оказались вместе в Роменне. И любопытство в его глазах сменилось неутоленной безумной жаждой, в которой, конечно же – наша, нуменорская логика. Если ответов нет здесь – надо сплавать за ними на Запад. Вслед за главным нашим безумцем. И ничем его не собьешь, если врача не интересует больше польза, которую он может принести тысячам пациентов, а интересуют только ответы на вопросы, на которые нет ответов. Не поплывет он с тобой на восток. А сам-то – поплывешь на восток, на материк, в безопасность? С некоторых пор эта идея — плыть на восток из отравленной страны — стала навязчивой. С тех пор, как в Столице задымился Храм, с тех пор, как было сожжено Белое Древо, а вкус крови и гари во рту стал постоянным. Это Зигур дымит и отравляет все кругом себя, и не думай о том, каково там Государыне и во что превратился Государь. Мысль бежать не оставляла Амандиля. Если все равно ничего не можешь сделать – беги, если каждый день только добавляет груза – беги, если Эру не слышит и не может услышать, если твои зрячие эльфийские камни не показывают ничего, кроме тьмы и дыма – беги. Если хочешь жить – беги. Хочешь?

Или уже нет? Элендиль сам справится – Белый Росток выправился и зазеленел в его руках, не в твоих. На нем нет этой вины, этих лет, когда казалось, что еще можно все исправить, просто живя свою жизнь, просто не отступая от своей веры — даже и в Совете, даже и рядом с Зигуром. Элендиль сумеет спасти тех, кто еще остался своими – и еще даже сколько-то чужих, Элендиль не так щедр и внешне добр как ты, но много более милосерден. Элендиль… все идет к тому, что именно ему быть Королем – если после нынешнего правления останется, чем править, потому что рано или поздно Зигур погубит Ар-Фаразона. Уже погубил, это уже так — и перед Эру за все происходящее в этой стране отвечаешь – ты. Ты, а если не ответишь ты – будет отвечать твой старший сын.

Амандиль с усилием очнулся и поднял глаза на собеседника. Тот кажется не услышал – не принял – идеи ехать на восток и счел разговор законченным:

— Спасибо, бар Арбазан.

Ага, вот как, на адунаике, официальным именем… что ж. Не помог.

– У вас тепло…. Я же… смогу еще прийти? — спрашивает безнадежно, уверен, что на этом дружба закончилась.

А голове словно звучит колокольчик. «Время еще есть, — так тебе сказала городская сумасшедшая, — не гони никого из тех, кто к тебе приходит, пока оно есть — время» …Время есть, и перед тобой не враг, а просто человек, которому ты не помог:

— Да, Марах. Приходи.

Поклонился, а с порога обернулся:

— Вы помогли… бар Амандиль.

Эру милостив, да? – Да.

***

…Розовый туман, мерный плеск, а на границе слуха…

—Слышишь? Колокольчик…

— Кажется, да…. Ведь невозможно, чтоб мы ее слышали, мы в нескольких днях пути… А ведь он все время был слышен, да? И вам тоже? – вне времени тяжело что-то слышать кроме журчания и дыхания, и что-то осознавать, и вот… сколько этого вне времени потребовалось, чтобы наконец – снова — услышать серебряный колокольчик Арьянте?

— Да. Все время был слышен. Кажется, это добрый знак.

Добрый. Добрый – если слух настолько истончился, то можно было бы услышать и последний стук молотков на верфях, и плеск спускаемых на воду кораблей, и треск негаснущего огня в Храме, а то и еще что похуже. А слышен – ее колокольчик…

***

…Роменна бурлила. На дальних верфях непрерывно что-то стучало, звякало и бухало, улицы спешно убирались и украшались к приезду Государя и Первого Советника. Марах прошел по форуму, мимо старого здания канцелярии. Внутри сейчас городская тюрьма для преступников попроще, воришек с форума да буянов из кабака. А стены горожане используют под объявления и надписи, с выражением преданности Государю или мнением о городских властях – то-то их сейчас спешно перекрашивают, видимо, не надо Государю видеть тех мнений и выражений. Хочешь тоже выразиться, и написать, например, «Во имя Мелькора» на этой стене или на двери собственного дома? Армада поплывет во имя Мелькора, «Монотарик» ждет тебя, а Мелькор, в отличие от Эру, слышит обращенные к нему молитвы, и даже иногда отвечает на них. Потому что он истинный отец людей и люди изначально служили ему.

Если тебя тошнит от этого имени, тебя, который просто не верит ни в одного, ни в другого – как должно тошнить бара Амандиля? И зачем ты о нем вообще думаешь, о чем говорить теперь вам, плывущим в разные стороны? Ты – с Армадой на Запад, а он – бежит на Восток?

…Под стеной канцелярии сидит Арьянте, шьет что-то – пришивает черное кружево к куску парусины. Перед ней плошка для подаяния, что соберет – отдаст арестантам. Зачем подошел – услышать, как монетка звякнет? Ну, звякнула.

— Что шьешь, Арьянтэ?

— Саван шью. Или парус. Сначала парус, а потом – саван. Смотри, какой красивый выходит…

— Кому – саван?

— А кто поплывет, тому и саван. Хочешь красивый саван, Марах? Ты же поплывешь?

И смотрит прозрачно-серыми глазами куда-то сквозь тебя.

— Я поплыву. Да.

Хорошо разговаривать с сумасшедшими. Отлично друг друга понимаем – нуменорские безумцы, у нас общая логика. Как на нее не донесли-то до сих пор и не убрали с форума?

— Да ты не бойся, Марах, меня колокольчик предупредит, да и что со мной сделаешь-то?

Ох, из Столицы всякое доносится, и Государь приезжает сюжа, и Советник с ним. И брат письма шлет совсем уж безумные – тоже в Мелькора уверовал. Не знаю, что с тобой можно сделать, но можно. А я чувствую себя как стрела, летящая в цель, и не вижу ничего вокруг. Времена заворачиваются спиралью, все быстрее и быстрее, и стрела летит в центр, в Аман.

— Еще есть время для выбора, Марах. Немного, но есть. Зачем тебе плыть?

Кто с тобой говорит сейчас, безумец? Ты слышишь хоть какой-то голос, или она задает вопросы молча – просто глядя на тебя, отложив шитье и позвякивая колокольчиком? Зачем ты ей отвечаешь? А слова льются:

— Я должен это отцу. И себе. Я не хочу, чтобы люди умирали. Мне нужен ответ. – Сыпется каплями на плиты, кап-кап-кап, я должен, мне нужен…. Услышал себя как со стороны, — Я не хочу больше жить ... – ты это сказал, да? Сказал, вслух?

Развернулся. Поверх колокольчика прозвучало:

— Там – нет ответов, все ответы – здесь. В жизни.

Сплюнул. Ведьма. Нуменорская ведьма, наша.

***

…Поднимается розовый туман от воды, пробивается сквозь струйки далекий чистый звон.

— Надеюсь, с ней все хорошо. Я просил Элендиля присмотреть, он ее помнит лучше меня... девочкой еще помнит, она красивая такая была в молодости, пока муж не умер, смешная, танцевать любила. Впрочем, она и сейчас красивая. Сын позаботится, он… сможет, я на него весь город оставил (весь Остров, да? Да. Потому что он сможет, а я нет). — А нам доплыть – если доплывем, то и за нее попросим.

***

…Прежде чем увидел Государя – наткнулся на яростный взгляд Элендиля, вертящего в руке какую-то бумагу – алым по белому, как водится при дворе. Наместник рядом с ним пошатывался, как будто был пьян. Это Столица – золотая, напыщенная, отравленная — явилась в Роменну. В ушах шумело от гула крови. Что же так колотится сердце, или не рад увидеть снова возлюбленного Государя? Какие-то новые лица – за эти годы все поменялось, кроме разве что лорда Хьярростарского. Этот, говорят, первым из совета принял новую веру. Не помогло — вон подборок старчески трясется, и меч, кажется, служит тростью. Вспомнил столичную учтивость, поймал взгляд, низко склонился – лорд и родич все-таки, надо почтить его, такого черно-золотого и такого старого. Может еще какой способ омоложения и лечения присоветовать по-дружески, раз Зигур не помогает? Брата не было, он, судя по последнему письму, уже стоит с кораблями в Андуниэ. Как они все осторожно движутся и внимательно смотрят, эти столичные, несут себя трепетно, так человек с переломом аккуратно несет сломанную руку. Выверяют каждый жест и взмах ресниц – как будто рядом хищный зверь, который вот-вот бросится и разорвет. Как будто еле дышат от страха. Как будто?

Вот каким ты стал за последний сорок лет, Зигур?

Марах помнил его человеком – ну или почти человеком. Тогда, много лет назад, не верил в то, что Зигур не обычный смертный – мало ли, что плетут. Верил отцу и брату, которые захлебываясь, рассказывал, что Саурон-то испугался, и валялся у Ар-Фаразона в ногах, и был закован в цепи, как самый обычный пленник. И кто-то даже ему в зубы засветил (где теперь этот кто-то? Не первым ли сгорел в Храме?). Слушать его не стоит, потому Зигур может заморочить голову кому угодно, но он – слаб, и он пленник…. Теперь Первый Советник не притворялся. Марах посмотрел ему в глаза – как за шкирку взяло, протащило и впечатало лицом в каменную стену. У такого не попросишь образцов крови. А вот ответы – у него, наверно, есть ответы, все, он же из тех? Глаза заволокло золотом, сердце забилось еще сильнее – гордостью за Йозайан, восторгом от его величия и силы. Если это существо за нас – то нам есть с чем идти на Запад, у нас хватит мощи завоевать запретные земли, и взять бессмертие силой, а не разумом, как пытался ты. Что твой разум в сравнении с этим светом?

…На площади показался Государь. Толпа преклонила колени. Потом он начал говорить – Амандиль с тоской узнавал родной голос и интонации. Что там сумасшедшая с колокольчиком говорила? Зигур может сожрать феа? А хроа так вот и будет двигаться? Кто-то из Столицы писал, что Зигур для развлечения таких автоматонов наделал – человеческая фигура, движется, даже несколько слов сказать может – если рычаг в груди повернуть и пружину завести. Вот так? – Нет, не так. Ар-Фаразон был живым, чудовищно живым, он словно искрился и сиял, когда говорил о своей истине. О Мелькоре, который отвечает на зов своих верных и дает им жизнь и силу, о Великом походе на Запад за бессмертием, о свободе и смелости, о том, что мир создан для людей и люди должны устанавливать свои законы. Он был красив и юн, золотой Государь, волосы его сияли на солнце и взгляд горел, и звучный голос был слышен, казалось, на всю Роменну.

Это мой ученик. Эру всемогущий, что делать мне теперь? Он верит в Мелькора… в Моргота – и тот слышит его. А Ты – слышишь ли меня? Что мне делать – встать сейчас и сказать во всеуслышание, что Король Нуменора не может кланяться Тьме и потакать ее прислужникам? А дальше? Дальше-то что? …Просмотрел на сына. Тот напряженно следил за Ар-Фаразоном и все сжимал в руках повеление присоединиться к Армаде. Мне – ученик, ему – старый друг, друг детства. Что делать?

…В толпе зазвенел колокольчик. Сумасшедшая Арьянте звонила, рвалась из толпы и что-то кричала Государю (услышал только одно: «Время! Время заканчивается!»). Наваждение отступило. К безумице двинулся один из стражников, потом в толпе мелькнул Элендиль, кому-то кивнул – и Арьянте оттеснили в толпу, затерли, выжали куда-то подальше, а вокруг стража замелькали торговки, нищенки, просто горожанки, не подпуская к своей. Впрочем, она больше и не кричала, умолкла, только тихонько позвякивала колокольчиком и мертво улыбалась в небо.

Время еще не закончилось, но – заканчивалось.

…Марах выдрался из толпы и вышел на набережную. Не наместник, не служишь в канцелярии, никакого государственного долга – можно просто уйти и не слушать больше речей, и не смотреть в глаза чудовищу. Не поплыву я никуда. Постоял, закрыв глаза, держась за крики чаек, сглатывая и борясь с желанием сблевать в море. Над горизонтом вставала серая туча, в ней красными вспышками мелькали молнии. Хорошо бы понять, что такое эта сила, которая возникает в облаках… Зигур, говорят, и ее умеет использовать, что-то такое из Столицы писали, фейерверки, говорят, во дворце делает, а то и мертвых двигаться заставляет. Не оживляет только, а так – подергался и снова умер. Тебе это еще интересно? Нет… больше – нет.

…Сколько-то народу из толпы рассосалось, но тебе, бар Арбазан, бывший советник и бывший лорд Андуние, никуда не деться – разговор с Государем неизбежен. Вблизи стало видно, что золотые волосы уже наполовину поседели и поредели, а лицо покрыла сетка мелких морщин. Он ведь из того же рода, в его жилах течет та же кровь, он ровесник твоего сына – почему он выглядит настолько старше?

— Я в последний раз обращаюсь к тебе, родич и друг. Я приглашаю тебя на великие свершения – в поход на Запад. Туда, где ты сам убедишься в том, что веришь в ложного Бога. Ты поддержишь меня! Больше не будет времени, мы вступим в вечность, где не будет смерти!

На прямой вопрос – прямой ответ. Делай что хочешь, рушь вокруг себя привычный мир, построй храмы Мелькора хоть в каждом городе. Я не могу воевать с тобой, я не могу заставить тебя одуматься, я ничего не могу с тобой больше сделать.. Но я – не с тобой.

— Нет. Я не поплыву с вами, Государь, — и даже не прибавил, как было бы несколько лет назад, что хотел бы, да стар, слаб и хочешь на покой. Хватит уже лгать.

— Трус.

Да, Государь. Трус. Столько лет был рядом с вами и не остановил. Не вступил в поединок с Зигуром. Не поднял верных себе на штурм Храма и Столицы. Не уплыл на восток за помощью к тамошним эльфам. Ничего не сделал, разговоры разговаривал, думал, что как-нибудь так все само собой наладится, нужно просто продолжать верить Эру и валар. Думал, отсижусь. Спасибо, Государь мой, вы правы, времени больше нет, и мне пора – в Вечность. Может быть, я еще успею хоть что-то, может быть еще не поздно?

***

…Сколько так молчали и слушали дальний колокольчик в тумане? Вот тебе еще одна – неинтересная – загадка: как так, что пить и есть ты не хочешь, а вот холод чувствуешь, и тепло от его плеча – чувствуешь. Потому что это не то тепло, которое излучает тело, а что-то совсем другое? Да неважно, важно что – необходимо. В одиночку любой из вас бы замерз. А так, вместе – тепло, и можно продолжать разговор – снова с другого места.

— Государь Тар-Палантир был лучшим из людей, которых я знал. Про него сейчас, — запнулся на секунду, — у нас вспоминают эдак, как о благородных мужах древности... Святой король, мол, если бы не умер, если бы не смерть эта проклятая — благоденствовали бы сейчас верные. Я его не узнаю в этих рассказах, а меня не слушают почти, и Элендиля не слушают. А он был... не героем, живым. Слабым — боялся будущего, не знал, что делать, сомневался. Делился иногда, со мной... чаще — с дочкой. Тосковал. На Запад приезжал, там... гавань заброшенная. Пустая гавань.

Пустая была гавань. Пустое море впереди, туман кругом — как бы ты плыл тут один, без спутника? так весь и вытек бы на палубу, ничего бы не осталось.... По-прежнему, полагаете, что Эру милостив, бар Амандиль? — Да. По-прежнему полагаю. Эру милостив, спутник — дышит, значит жив.

— Я у вас на западе, в той гавани, был-то один раз, в молодости... Нимерим тогда увлекался — с вашей же подачи, нельзя было не увлечься, на вас глядя. Не понравилось, чихал я от тамошней растительности, цветения и ароматов. Смешно — приплывем вот в Аман, и сенная лихорадка меня сгубит. Трактат пытался писать о лекарственных свойствах меллорнов — не пошло, не набрал материала. Я вот... на Менельтарму лазил, я... рассказывал?

Стыдно признаться — не помнишь. Сто лет знакомы, а увидел и узнал его толком только сейчас — такого же старого и присыпанного пеплом, как и ты, если верить зеркалам. Переставшим быть младшим смешным юнцом, переставшим быть младшим – взрослым - оппонентом. Переставшим быть. А все живущим, живым... на Менельтарму лазал, о валар – когда? Нет, давно, давно, этот если и был там, то до запрета, это не страшно, это – можно. Перестань уже бояться, все, больше они не достанут, по крайней мере тебя и того единственного, кто остался под твоей защитой, а больше тебе ни про кого больше не узнать, сын остался там, но он… он справится. Эру — милостив.

— Ну то есть я и с Государем Тар-Палантиром... поднимался в процессии пару раз. За вами же следом, должен же я был попробовать. Должен, словом. Зря поднимался. Долго, утомительно, да и страшно было от собственной бесчувственности. Святое место же, орлы вон кружат, а я — пень пнем.

— Понимаю.

Сам в какой-то момент устал от этих ежегодных процессий, проводить которые Тар-Палантир упрямо считал своим долгом. Амандиль тоже считал, и тоже был упрям, но вслушиваясь в слова Государя, разносящиеся по ветру, оскальзывающиеся на старых камнях, катящиеся к далекому западному морю, думал о том, что все это бесполезно. Эру наверно слышит, но не ответит, а те, кого на самом деле звал Тар-Палантир — валар и их служители, эльфы — покинули Остров навсегда.

— Однажды я один пошел. Не на вершину, нет... В третью годовщину смерти деда. Взял вина, полез прямо по склону, исцарапался. Там колючки эти... пахнут оглушительно по вечерам, но любые штаны же продерут.

...Неожиданно Амандиль понял, что вот сейчас-то и заплачет. Не над Островом, не над Тар-Палантиром, не над своим горем по Элентиру, с которым тоже в юности так вот лазал поперек запрета – еще того запрета, первого — прячась от стражи. Не над тем, как были там уже потом всей компанией – ты, старший, твой сын, твой брат, его юная невеста Мириэль, и его друг Калион… Смеялись, клялись друг другу в вечной дружбе. Веришь до сих пор в вечную дружбу, упрямец?

…От того, что кто-то их тоже помнит, эти мелкие белые звездочки, которые распускаются вечерами на склонах Горы. Что кто-то тоже карабкался там, царапаясь и ругая их ругательски, несмотря на священность места... а больше нигде не растут, ни в Андуние, ни на Материке. Только там, на Горе.

— Не знаю зачем лез... ответа хотел. Высоко влез, хорошо так исцарапался весь. До границы, откуда уже видно море. Там сел, бутылку откупорил... выпил за деда. За отца. За государя. За вас.

(все равно вода и туман в воздухе. Ну, плачь уже, только тихо, не сбей его).

— Выпил, посидел и назад полез... И знаете... сколько лет должно было пройти, чтобы вот сейчас понять — ответ-то был, просто я его не слышал. Тихо так было, закат был желтый, море там вдали блестело как золото, а потом все равно было светлым — светлее неба. Не знаю, как так выходило, что небо темное — а море светлое. И цветы эти кругом. Как сейчас.

Как сейчас? Никаких цветов кругом не было, только тихий плеск волн и красно-серебристая муть кругом, да голубые отблески вверху — день ли, ночь?

Сглотнул слезы:

— Правда видишь в этом — ответ? Который день мы плывем? Может быть, так и будем плыть, пока не истлеем? Эльфы ведь... они не умирают, да, они... истлевают, истончаются, может вот так это и происходит? Может и нам вот такое теперь? Вот такая вот вечность – без ответов, за то, что мы ослушались запрета?

— Не знаю. Я просто слышу тот же голос, который говорил со мной тогда. Столько лет не слышал, столько звал. А теперь вот — слышу.

Замолчали, вслушиваясь. Серебряный колокольчик все звонил – совсем на грани слуха.

Темно-зеленый венок на носу покачивался от волн и ветра – а потом вдруг соскользнул и поплыл куда-то назад, словно увлекаемый встречным течением. Туман – белый на фоне потемневшего, погустевшего неба – развеивался, струйками и спиралями поднимался ввысь и исчезал. Впереди открылся простор – темное огромное море, и темное небо, и косо поднимающаяся ввысь Валакирка, и яркая, невыносимо яркая звезда Эарендиля посреди Млечного Пути.

…Помоги мне, родич. Ты знаешь, что я сделал… ничего не сделал. Никого не спас, ничего не предотвратил, и теперь посреди моей бедной родины чернеет купол Храма, и казнят тех, кто присягал мне – и кого я не мог защитить, и скоро по моим следам отправится мой бывший ученик и бывший друг во главе Армады. Помоги мне, родич, укажи мне путь к авалоим, я верю, что они любят нас и не хотят нам зла. Попроси за меня Эру... если для того, чтобы Он услышал, надо подняться вверх – тебя Он услышит, ты поднялся выше всех. Попроси за меня – чтобы я мог попросить за остальных, за оставшихся! Я виновен, и я готов принять наказание, но – спаси тех, кто остался за моей спиной в этой отравленной стране. Даруй им жизнь – Ты ведь не только смерть нам подарил, но и жизнь тоже!

…Помоги ему, Высокий. Услышь его просьбу, он – лучший из людей, и после того как Ар-Фаразон отрекся от Эру – ведь это он — истинный король, так ведь, Высокий? Кому, как не ему, просить о Милости ко всем людям? А я… я, кажется, получил все свои ответы, и мне ничего не нужно больше для себя. Я был ученым – и, наверно, принес какую-то пользу, по крайней мере лечил, и даже думаю сейчас, что это было важнее всех моих бесплодных теорий, которые никому они не облегчили боли. Я был нуменорцем – и хотя плыву впереди Армады своим путем – это и мой груз, и моя вина, и эти корабли строили на деньги моей семьи, и парусина соткана из льна с моих полей, и я несу в своем сердце отца, и брата, и деда… Я был ученым, я был нуменорцем, я был человеком, а сейчас я просто нагая душа под звездами, которая больше всего хочет к Отцу. Да будет воля Твоя.

***

По набережной Раменны идут двое навстречу друг другу.

…Так себя и чувствует нацеленная стрела? С тетивы не соскочить, путь предопределен, тело застыло в страхе и предельном напряжении. Я не знаю, прав ли я, я не знаю, верен ли это выбор, но он сделан. Мне пора лететь отсюда в цель, это последнее, что я могу сделать, а может и единственно верное за всю жизнь. Мне надо на Запад, мне надо попытаться принести свою весть, мне надо просить за своих. Но как же это страшно – одному. Господи, мне уже все равно, слышишь ли ты меня, но можно я просто попрошу... не на Горе, не вслух – тут, в сердце своем – можно, чтобы не так страшно?

…Так себя и чувствует стрела, соскочившая с тетивы? Я не знаю, прав ли я, я не знаю, верен ли этот выбор, но он сделан – я не с ними, не с Зигуром. Что угодно, только не это. Но как же больно и пусто. Господи, ты знаешь, я не верю в тебя, и никогда не верил… но если Ты есть… можно, чтобы был какой-то выход? Мне... мне дышать больше нечем, Господи. Можно еще вздохнуть, ну хоть раз?

Как сошлись на этой набережной, как увидели друг друга, как смогли сцепиться, а не пройти мимо? Колокольчик позвал?

— Я должен плыть на Запад, бар Амандиль! Мне нужны ответы, меня сжигает жажда, я прочитал сотни книг и написал их десятки, но нигде нет ответов о том, почему к людям приходит смерть, и за что нас так страшно карают авалоим? Нигде нет ответа – что есть человек и по какому пути ему идти! Здесь – нет ответов, и нет воздуха, и мне плевать на запреты, человек — выше запретов. Но с этими – с этими я не могу плыть, меня мутит при имени Мелькора, меня тошнит от запаха горелого мяса… Я думал – моя жажда выше этого и я смогу, но – я не могу. Я не знаю, что мне делать.

— С этими – нет… А со мной? Со мной – поплывешь?

Отшатнулся как от удара. Вспомнил давний-давний разговор, из которого следовало, что бар Амандиль глубоко убежден, что Запрет плавать на Запад... не то, чтобы справедлив, а просто людям там, на Западе – не место, не выжить. Долго еще спорили, еще было интересно — о том, воздух ли там отправлен, свет ли прожигает тела насквозь, или просто и феа и хроа меняются так, что человек перестает быть человеком, а становится чем-то невосстановимо иным.

— Вам… вам – зачем?

— За тем же. За ответами.

***

Помоги ему, Отче, получить его ответы.

Откуда-то позади вставал рассвет, и стало понятно, что эта темная полоска впереди – это не облако и не волна, это – суша, и что она темна, но на ней играют далекие отблески, и что выше земли, в немыслимой высоте загорается золотом вершина Горы – истинной, единственной Горы, куда там Менельтарме. Земля все приближалась. Наконец корабль мягко ткнулся в песок. Они помогли друг другу спустится и вышли на пустынный, стремительно светлеющий берег, держась за руки – Амандиль впереди и Марах на шаг позади.

А потом впереди выросла величественная фигура Намо – соткался из рассветных отблесков и фиолетового сияния скал.

Опустились на колени – Амандиль первым, и спутник следом за ним, так и не расцепив рук.