Росток

Лида месила раствор медленно, почти медитативно. Шпатель в ее руке двигался плавно, заполняя щель между плитами бархатистой массой. Она всегда работала так — будто замешивала не бетон, а тесто для пирога.

— Кто тут будет жить? — шептала она свежему шву в квартире 253. — Добрый ли? С женой и детьми или одинокий?

Она верила — искренне, глубоко — что от ровности шва зависит будущее счастье жильцов. Что кривой стык притянет ссоры, а гладкий — гармонию. На площадке ее считали «тихой», немного странной, но работящей. Лида не спорила. Ей было важнее разговаривать с будущими домами, чем с настоящими людьми.

Однажды, в углу квартиры на солнечной стороне, она заметила зеленое. Совсем крошечное, пробивавшееся сквозь слой бетонной пыли. Росток сорняка, забытый жизнью среди мертвого великолепия новостройки.

Сердце Лиды дрогнуло. Она оглянулась — в квартире никого не было, только гулял ветер в пустых окнах без стекол. Она сходила вниз, набрала в пластиковый стаканчик воды из бочки, вернулась и осторожно полила маковое зернышко жизни.

Так началась их тайная дружба. Каждый день Лида приносила воду. Иногда — крошки от своего завтрака, которые растворяла в жидкости. Растение ответило ей упрямым ростом. Появился второй листок, третий. Хрупкий стебелек тянулся к свету..

— Ты мое ответственное хозяйство, — говорила она ему, протирая пыль с его листьев. — Единственная живая душа здесь.

Она представляла, как квартира сдастся, и новые жильцы найдут это чудо — дикий цветок, выросший на бетоне. Может, они оставят его. Может, он станет их талисманом.

Сдача объекта приближалась. Лида работала медленнее, оттягивая момент расставания. В день приемки она задержалась, чтобы попрощаться.

И увидела прораба Савелия Петровича в «ее» квартире. Он стоял над ростком, лицо искажено брезгливой яростью.

— Что за дрянь на объекте?! — рявкнул он.

Она не успела издать звука. Грубая рука вгрызлась в тонкий стебелек, вырвала его с комом пыли. Савелий Петрович, не глядя, швырнул растение в открытый оконный проем.

— Чтобы идеально было! — бросил он ей и вышел.

Лида выглянула в окно. Ветер тут был сильнее. Она смотрела, как зеленое пятнышко кружится в воздушных потоках, уменьшается, становится точкой, потом исчезает в серой бездне двора. Она не плакала. Она просто смотрела, пока глаза не начали болеть от напряжения.

На следующий день Лида вышла на новую стройку. Еще более высокую, еще более безликую. Взяла шпатель, замесила раствор. Но движения ее были теперь другими — не плавными, а какими-то отчаянно-точными. Она вдавливала смесь в швы с таким усердием, будто хотела замуровать в стены всю несостоявшуюся нежность мира. Всю хрупкость, всю незащищенность, всю ту любовь, для которой в этом мире из стекла и бетона не нашлось ни единой щели.

— Кто к тебе придет? — шептала она новой стене, и голос ее звучал уже не как вопрос, а как заклинание. — Добрый ли?..

Шпатель скользил, выравнивая поверхность до идеальной гладкости. Безупречной. Безжалостной. И совершенно пустой.