Royals

Холм над деревней был тёплым, как тело, и пах пылью, дикими травами и спелыми абрикосами.

Эва сидела на самой его вершине, поджав под себя ноги, и щурилась на солнце, которое тонуло в переливах света и медного воздуха. Это было её место — ни чужие дети, ни чужие взрослые сюда не поднимались. Здесь рос одинокий миндаль, чуть перекошенный от ветра, и отсюда открывался вид на весь её мир: застывший в янтаре вечернего света.

Внизу, за тропинкой и подсохшей травой, начинались террасы полей — пшеничных, виноградных, за ними — ржаво-красные крыши домов, белые стены, и наконец, лес, почти чёрный в этом свете, как нарисованный тушью. А ещё дальше — блестящая полоска озера, где всегда дул ветер. Всё было неподвижно, как если бы мир замер, чтобы она могла его запомнить. Навсегда.

Сегодня — последний день.

Завтра утром она поедет в город, и уже не вернётся просто так. Не в этот холм, не в это детство. Всё останется здесь: вечерние запахи смолы и хлеба, бабушка на крыльце с веником, далёкий лай собак, цикады, поющие, как будто не знают, что происходит.

Но она знала. Всё знала. Всё чувствовала.

Ветер гладил траву, как ласковая рука. Пахло сухими корнями, прошлым летом и чем-то пронзительно сладким — возможно, мёдом. Эва смотрела, как золотой свет ложится на листья, на кожу её рук, на миндаль, на дом внизу, и понимала, что это и есть прощание. Не драма. Не слёзы. А вот так — тихо, красиво, щемяще.

Словно само небо благословляет её на дорогу.

Она провела здесь двадцать один год.

Не как наказание, не как временное укрытие, а как настоящую, полную, искреннюю жизнь.

В этой деревне не было ни роскоши, ни суеты, ни больших дорог, но был покой — тот, что прорастает в человека корнями. Здесь время шло медленно. Сначала — босиком по пыльным тропинкам, потом — в школьных туфлях, чуть жмущих. Тут все друг друга знали по имени, и если вечером кто-то не вернулся домой, в его окна первым делом заглядывал не страх, а сосед с фонарём и словами: «Найдём».

Детство прошло между деревьями, камнями, криками птиц и смехом. Она носилась с ребятами вдоль реки, собирала черешню прямо с веток, сдирала коленки, пряталась в сене, влюблялась в одного и того же мальчишку каждые два года. Иногда ей казалось, что весь мир помещается в радиусе трёх километров: дом, школа, лавка, поле, холм.

Но потом стало тесно.

Однажды она поймала себя на том, что смотрит на горизонт слишком долго. Не просто как на красивый фон — а как на границу. Где-то там — другой воздух, другие мысли, другая она.

Эва не знала, когда точно это началось. Возможно, когда в деревне отключили свет, а она впервые зажгла свечу и села читать. Книга была старая, с тонкими страницами, она пахла чужими годами. И в ней всё было по-другому: имена, судьбы, слова. Мир, который не был ей доступен — но в котором она интуитивно чувствовала своё место.

С тех пор она читала всегда. Глотала книги, как голодный ребёнок — в школе, дома, по вечерам, ранним утром, даже на праздниках. Пока другие учили рецепты и присматривали себе будущих мужей, она учила языки. Искала смыслы. Разбиралась в картах, философии, биологиях, думая: «Если это всё могут понимать обычные люди — я тоже смогу».

В какой-то момент она поняла, что дело не в том, где ты родился. Не в количестве денег, знакомых, или том, насколько тебя «полагается» любить. Всё упирается в голову. В границы, которые человек сам себе рисует. И в храбрость — стереть их.

Она решила стать умнее. Стать сильнее. Не ради мести, не ради славы — а потому что чувствовала, что может. Что должна. И потому что в глазах матери иногда отражалась тихая, непрошеная надежда: ты сможешь лучше, чем мы.

Эва училась как сумасшедшая. Летом, когда все загорали и пекли хлеб, она сидела с тетрадями. Осенью, зимой, весной — всегда. Пыталась не показывать, как трудно. Сдавала экзамены, поступала на олимпиады, писала длинные эссе о будущем страны, о женщинах, о науке, о себе.

И в какой-то день — точный час она запомнила — она нажала кнопку «Отправить». Заявка на стипендию. Самый престижный университет в стране. Далёкий город, бесконечные кампусы, башни из стекла, толпы студентов, преподаватели с книгами в руках. Она не сказала никому. Подумала: «Если не примут — всё равно я попробовала. Себе я докажу».

Шанс был ничтожный. Конкурс — сотни на место. И всё же, спустя три недели, в один из обыденных дней, когда она уже начала забывать, на почту пришло письмо. Настоящее, бумажное. С золотой печатью.

Она вскрывала его, стоя босиком на кухне. Бабушка мыла зелень, мама месила тесто, отец читал газету. В доме пахло лепёшками.

Эва читала, и мир вдруг стал бесшумным.

— Ну? — спросила бабушка.

— Меня приняли, — сказала она. Голос у неё был почти шепотом. — Я выиграла стипендию.

Сначала была тишина. Потом — взрыв. Мама закричала и засмеялась одновременно, отец уронил газету, бабушка перекрестилась. Прибежали соседи, друзья. Кто-то принёс вино, кто-то пирог. Все обнимались, поздравляли, хлопали её по плечу, говорили «ты гордость», «ты всё изменила», «ты молодец». Даже те, кто раньше говорил, что девушка должна быть скромной и сидеть дома, теперь смотрели с уважением и тайной завистью.

Это был праздник. Впервые — в её честь.

Теперь же… этот праздник стал воспоминанием, как и многое в этом месте. Завтра — другой город, другая жизнь, чужая комната, новые имена. Но та девочка с книги в руках, со свечой в тёмной комнате — она всегда будет с ней.

Эва посмотрела на закат. Солнце уже почти коснулось гор. Мир был всё тем же — красивым, спокойным. И она была та же - мирной и единой с самой собой, готовая познать эту жизнь и ее смысл во всей глубине и раскрыться и проявиться в полной мере.

Она поднялась с холма медленно, будто у неё не ноги, а корни. Подсознание чувствовало: это в последний раз.

Оглянулась ещё раз — на деревья, на пруд, на солнечные капли, зависшие в воздухе. С каждым шагом внизу что-то рвалось. Она мысленно касалась каждого знакомого пятна земли: вон тот камень, на котором она когда-то сидела, ревя из-за разбитого сердца; вон та трещина в корнях, где прятала старый дневник; вон та тропинка, по которой бегала за бабочками. Всё это знало её — а она знала это.

— Пока, — сказала она вслух.

Никого рядом не было. Только ветер, уносящий слова в сторону деревни.

---

На веранде пахло пыльцой, вишнёвым пирогом и лунным светом, которое мягко садилось за соседский миндаль. Всё было по-летнему мягким — как будто сама природа знала, что в жизни Эвы начинается новый сезон.

Лика сидела на подоконнике, босая, с тонкой сигаретой в пальцах. На ней была белая льняная рубашка мужа — явно не её размер, но ей всегда шло чужое. Арман лежал в гамаке, раскачиваясь, будто море под ним, а не натянутая ткань. Между ними стоял кувшин с лимонадом, несколько прозрачных стаканов, тарелка с почти съеденным вишневым пирогом, которая мама Эвы приготовила, подпевая себе веселую песню из своей молодости.

— Вот она, наконец, — сказала Лика, увидев Эву. — Мы уже думали, что ты решила сбежать в лес и остаться дикаркой.

— Я серьезно рассматривала этот вариант, — усмехнулась Эва, подходя ближе.

Мама вышла из дома, держа в руках ещё одну тарелку с пирогом.

— Я знаю, ты не голодна, но вдруг кто-то снова забудет, что сегодня ужинать не обязательно, если есть пирог, — она поцеловала Эву в висок и задержалась.

Обняла крепко. С какой-то тихой, почти невидимой дрожью в пальцах.

— Я так горжусь тобой. Но я буду ужасно скучать.

— Мам…

— Не говори ничего, — она слегка отстранилась. — Просто знай.

Эва посмотрела ей вслед, пока та уходила в дом — всё в её походке было тревожно-спокойным. Как у тех, кто знает: дочь вырастила, но сердце своё не отпустишь.

— Выпей, — сказал Арман, протягивая ей стакан лимонада. — Ты сегодня официально самая крутая среди нас всех.

— Это временно, — сказала она. — Я стану самой крутой среди всех вообще.

Они засмеялись. Смех был немного грустный, но искренний. Такой бывает только между теми, кто вместе рос.

Лика чиркнула зажигалкой, прикуривая косяк.

— Ну что, будущая гения, расскажи. Боишься? Или уже воображаешь себя в библиотеке среди кипы книг, одна из которых называется “Как перевернуть мир в три шага”?

— Я не боюсь, — сказала Эва после короткой паузы. — Но сердце у меня, кажется, сидит где-то между лёгкими. И дышит отдельно.

— Это любовь, детка, — усмехнулся Арман. — К жизни.

— Или тревожность, — добавила Лика, — но это почти одно и то же.

Они засмеялись снова.

Смех вплетался в вечер, в цикад, в шелест листвы.

— Я рада, что уезжаю, — призналась Эва. — Я не могу здесь остаться. Мне нужно дальше. Шире. Я люблю это место, но оно стало мне маленьким. И… я уже скучаю по нему.

Лика подошла, села рядом, положила голову ей на плечо.

— Я бы тоже уехала, — прошептала она. — Но знаешь… я всегда буду знать, что ты уехала за нас всех. Это звучит глупо, но ты и правда как героиня. И мне кажется, что ты дойдёшь до конца.

— Ты тоже могла бы.

— Я — нет. Но это не страшно. Ты — могла. Значит, должна.

Арман, лениво вытянув ноги, добавил:

— Только не вздумай забывать нас, когда станешь известной. А то мы тут будем всем рассказывать, что ты в детстве ела землю и целовала плакат с певцом.

— Это клевета. Я целовала книжку.

— Что ещё хуже, — засмеялся он.

Вечер потемнел. На веранде стало прохладно, они накинули пледы, зажгли свечи. Свет был мягким, почти сказочным. Как будто в этом прощании был особый ритуал.

Лика играла со свечкой, Эва смотрела на её пальцы — те самые, что держали её за руку, когда им было по десять.

Арман рассказывал что-то про ферму, которую он собирался открыть, и про курицу, которая умеет пинать кошку, если та лезет к её гнезду.

Все смеялись.

Эва замерла в какой-то момент — поймала себя на том, что чувствует почти счастливое отчаяние.

Вот он — идеальный вечер.

Он никогда больше не повторится.

И она вдруг поняла, что не боится будущего. Она боится только одного — не сохранить это. В себе. В памяти. В теле. В словах.

И решила: она сохранит.

___

Ночь обрушилась неожиданно.

Словно кто-то выключил закат, и деревня накрылась тишиной.

На веранде осталась только Эва.

Мама, обняв её в который раз, сказала всё, что нужно, и всё, что невозможно было сформулировать словами. Её голос был чуть хриплым, как будто сама луна забирала у неё речь. Она долго не уходила, потом всё-таки сдалась — устала, прижала ладонь к щеке дочери, прошептала:

— Тебя ждёт великое, я это чувствую. И ты уже справилась, доченька. Уже.

Потом ушла. Но оставила за собой тепло, как след от свечи.

Теперь на веранде осталась только Эва.

Она закуталась в плед, вытянула ноги на табурет и достала косячок, который Арман незаметно положил ей в карман. На прощание.

— Для смелости, — сказал он, — не забывай, что ты можешь быть разной. Даже обкуренной богиней.

Зажигалка щёлкнула в тишине. Пламя на секунду осветило её лицо — упрямое, сосредоточенное, с прищуром и характером.

Затяжка. Дым. И звёзды будто приблизились.

Эва смотрела на луну — она была не круглой, но щедрой, светила прямо на неё, как прожектор. И от этого света казалось, что веранда — сцена. А она — актриса в финале первой сцены своей жизни.

В голове уже мелькали планы.

Что она наденет: простая белая рубашка, любимые льняные брюки, волосы собраны, чуть небрежно — как у тех, кто знает, что на самом деле важнее, чем выглядеть.

До общежития она доберётся с комфортом: заранее заказала такси от вокзала, и уже в телефоне сохранила карту кампуса.

Первые дни будет держаться уверенно — даже если страшно, этого никто не увидит. Потому что харизма — это не то, что чувствуешь, а то, что транслируешь.

Работа.

Эва почти улыбнулась в темноте.

Она уже написала несколько текстов: одно дерзкое эссе о женщинах в науке, один философский монолог о боли и росте, и статью про свою деревню — не туристическую, а честную, будто письмо неизвестному другу. Эти тексты лежали у неё в ноутбуке и были отправлены в три разных редакции. Один точно возьмут. Она это знала. Не потому что самоуверенная — а потому что в каждом слове там она сама. Настоящая.

У неё были планы. Не просто мечты — стратегии.

Сначала — стипендия. Потом — подработка. Потом — стажировка. Потом — связи, имена, собственная колонка, своё имя в заголовке.

Она не хотела просто учиться. Она хотела быть везде, знать всех, говорить громко, писать остра, любить дерзко.

Она была рок-н-ролльщик.

Не в коже, не в ботинках. А внутри.

Слишком много огня, чтобы просто тихо плыть по течению.

Она делала ещё одну затяжку. Ветер пощекотал ей щёку.

Наверху что-то шевельнулось — крыша скрипнула, как будто сама деревня хочет ей что-то сказать. Или просто проститься.

Эва закрыла глаза.

Она не чувствовала ни страха, ни грусти.

Она чувствовала, как внутри неё расправляются крылья. Не ангельские. Настоящие. Рваные, быстрые, дикие.

- Иди спать, девочка, - сказала она себе вслух, - остальное завтра.