Роза алая в чёрных локонах

“О, Солнце, пошли каждой душе свой луч,

Чтобы смогла она согреться в вере в счастье,

Чтобы пройдя круг жизни до конца,

Смогла она вернуться к Истоку Жизни”.

Утренняя молитва семьи Астрарьен.

Наэра сладко потянулась и сощурилась: солнце светило прямо в окно, а это значит, что если она пролежит ещё минут пять, то опоздает на завтрак с папой, потому что господин Тарэк Астрарьен очень скоро уйдёт в посёлок, и пробудет там до самого вечера. Наэра знала, что ей ни в коем случае нельзя показываться в собственном виде в поселении, рядом с которым находилось их поместье! И вообще, мама говорила, что они даже прислугу не нанимают, чтобы никто не узнал, что в доме имеется дитя хозяев. Но иногда Наэре удавалось уговорить отца, и тогда, переодевшись мальчиком-крестьянином, она всё-таки умудрялась посещать сельские достопримечательности, где было полно людей.

На местном рынке встречалось больше всего народу, и девушка, исподтишка рассматривая крестьян и стараясь подражать им, часто слышала слова, значений которых не знала, а когда дома спрашивала родителей, то те говорили, что такие слова знать дворянке не положено, и их надо срочно забыть! В итоге в памяти у девушки накопилось больше двух десятков слов, которые необходимо забыть. Ещё больше к ней прилипло привычек, от которых госпожа Астрарьен была в ужасе, уверяя потом дочь, что плевать на землю, рыгать, хватать людей за руки в любой момент - это не признак воспитанности!

Чуть меньше людей, в основном, мужчины, имевшие у себя в услужении других крестьян, заходили в местный кабак, где отец любил договариваться об очередной работе для себя. Там Наэра обычно сидела тихо в уголке и грызла засахаренный фрукт, потому что любое вмешательство в разговор двух взрослых мужчин привлекло бы к ней ненужное внимание, и возникло бы множество неприятных вопросов: что здесь делает ребёнок, точно ли это мальчик, не желает ли господин Астрарьен поделиться с ними бесплатным работником?

Ещё папа иногда водил девочку по торговым лавкам, в которых продавали красивые ткани и пуговицы, кружево и нитки, бисер и булавки. Он покупал всё это, оговариваясь, что супруга желает пошить себе новый наряд, в то же время внимательно следил за дочкой и покупал ткани, на которые она смотрела особенно пристально, даже если точно знал, что его жена никогда не наденет наряд подобной расцветки!

В храме Наэра не была ни разу, потому что папа поклонялся другому богу, вернее, богине Воды, чей алтарь стоял у них в поместье, но девочка видела, как люди охапками несут в Священную Обитель Изобилия плоды своего тяжёлого труда: овощи, фрукты, какие-то продукты, полученные от домашних животных. Эти подношения отдавались богу Плодородия с недовольством и обидой, потому что в последнее время земля стала жадной, еды на всех не хватало, а дети рождались почти каждый год, всё больше увеличивая скудость их рациона.

Раз в год сюда же приводили трёхлетних детей. Это было настоящим праздником, потому что малыши, принятые в храм, вначале обучались при Обители, а потом сами становились храмовыми служителями, которым было разрешено приносить в свои семьи излишки плодов, оставшиеся от жертвы богу Плодородия. Это было самым желанным развитием событий для жителей посёлка.

Было гораздо хуже, когда самых красивых, тщательно отобранных девочек лет семи-восьми, погрузив на чёрную повозку, увозили в монастырь Чёрных сестёр на гору Печали: больше их никто не видел. От малышек не было вестей, никто больше не знал об их участи, предполагая, что в том Святилище дочерям крестьян жрицами не быть, а это значит, что они просто становятся прислугой, а ещё хуже - садовницами знаменитого чёрного розария! Чтобы не допустить такой участи, некоторые матери намеренно портили девочкам лица, и тогда их не забирали в монастырь, но и в храм бога Плодородия не принимали. Несчастные крестьянки делали тяжёлый выбор: потерять раз и навсегда ребёнка или повесить на семью ещё один голодный рот и содержать его до конца дней!

Наэра знала об этом из рассказов матери, частенько путавшейся в собственных эмоциях, то принимая сторону тех, кто не калечит своих детей, то уверяя, что если так случится, и Наэру обнаружат, решат забрать её на гору Печали, она собственными руками исполосует ножом прекрасное личико дочери! Девушка была уверена, что в действительности её родители не способны причинить ей боль, ведь она видела от них только ласку и заботу. При этом на ежедневных занятиях фехтованием с отцом она, пропуская удары тупым мечом от когда-то лучшего мечника королевства, получала синяки и ушибы, за что потом мама её ругала, называя неповоротливой недотёпой! Ну, и семейка у неё!

А ещё был один день в году, когда Наэра могла посещать небольшое торжество в поселении в своём собственном виде. Это был праздник Плодородия, куда частенько приезжали девушки и дамы из города, и тогда Наэра Астрарьен могла не прятаться, потому что никто не смел спрашивать у высокородных дам, кто они и откуда, а значит, не было никакого риска - быть раскрытой!

Однако она не просто бегала от прилавка к прилавку и лакомилась домашними крестьянскими блюдами, но прислушивалась, как местные парни, уверенные, что дамы не понимают их наречия, обсуждали прибывших девушек. Это было самой грустной частью, потому что мужчины, привыкшие всю жизнь работать с утра до ночи, искали себе спутницу, способную взять на себя половину трудностей, связанных с крестьянским бытом. Красивое лицо - последнее, на что смотрели местные парни, в первую очередь выбирая высокий рост, крепкое телосложение, широкие бёдра, большие руки. То есть, всё, чего не было у Наэры!

Мужчин из дворян Наэра не видела ни разу, потому что отец уверял её: стоит этим парням посмотреть на неё, как они сразу определят, что она - не мальчик, а девушка, при этом вовсе не крестьянка. К тому же все дворяне между собой знакомы, и могут возникнуть нежелательные вопросы с неприятными для Наэры и её семьи последствиями. Поэтому, стоило девушке заслышать мерный стук копыт, как она бросалась прочь с дороги и сидела, как мышка, в кустах, дожидаясь, пока лошади унесут своих титулованных седоков, как можно дальше! Такой была её жизнь в последние десять лет!

Вскочив с кровати, Наэра быстро побежала к умывальнику, стянула с себя ночную сорочку, швырнула её на раскиданную кровать, ополоснулась по пояс, рассматривая себя в зеркало и хмуро подмечая, что её грудь снова стала больше! Кажется, не стоит злоупотреблять молоком от местных коз, потому что, хотя талия оставалась хрупкой, но грудь и бёдра однозначно расширялись, а это значило, что скоро она станет ещё более неповоротливой и будет ловить от отца в два раза больше шлепков!

Надев повседневную зелёную блузку и чёрную юбку-брюки, в которой так удобно было заниматься домашними обязанностями, Наэра сбежала вниз, по пути заплетая волосы в длинную золотистую косу. Достав из кармана шапку, девушка уложила волосы в тугой узел и напялила на него головной убор. В таком виде она и предстала перед родителями.

Правда, никто не обратил на неё особого внимания. Наэра догадалась, что папа уже поел и теперь тихо беседовал с матерью, намазывая для неё масло тонким слоем на поджаренный хлеб. Для Наэры он уже наложил горку на отдельную тарелку, и девушка с удовольствием втянула запах свежей выпечки: вкусно!

Однако слова отца заставили её застыть на месте, крик утреннего приветствия сглотнулся вместе со страхом. Голос Тарэка звучал мягко, но было очевидно, что сам он едва сдерживался:

- Лидэота, милая, мы оба знали, что этот день однажды настанет. Я прекрасно подготовил Наэру, и какое-то время она может пожить одна в лесу. Если мы откажем самому королю, то это вызовет ещё больше подозрений, и тогда… Ты сама понимаешь, что нам не простят обмана. Лид, это всего лишь несколько дней, во время которых ты должна притвориться, а Наэра - исчезнуть.

- Я понимаю, Тарэк, - всхлипывала женщина. - Но неужели у нас нет никакого шанса предотвратить этот приезд? Можно сказать, что у нас тут эпидемия. Или вши. Или нашествие диких древожогов - да мало ли, что может твориться в забытом всеми богами месте? И почему он вообще вспомнил про нас так неожиданно? Неужели кто-то из посёлка донёс королю, что у нас есть дочь?

Мужчина погладил расстроенную жену по руке и снова тихо сказал:

- Если даже это так, мы никогда об этом не узнаем, потому что я точно никому не говорил, что Наэра - моя дочь. И вообще она выходила в свет исключительно, как юноша. Поэтому, даже если бы поползли слухи, король, скорее всего, послал бы к нам солдат, чтобы они забрали мальчика в казармы. Боюсь, что при дворе происходит что-то совсем плохое, и мой бывший друг просто вспомнил, что когда-то мог во всём на меня положиться. Нужно сказать Наэре, чтобы она готовилась к отъезду в лес.

Лидэота не выдержала и заплакала, чего Наэра не могла стерпеть: её мама была весёлой до озорства женщиной. Плакать? Лидэота считала, что для этого она слишком красива, и все блага этого мира ей положены исключительно за её прекрасные глаза! Наэра выбежала из своего укрытия и обняла Лидэоту, уверяя:

- Мамочка, прошу тебя, не плачь! Вы с папой прекрасно меня подготовили, я выживу обязательно, и когда король уедет, вернусь к вам - толстая и весёлая, потому что там папа не будет гонять меня на занятия! Давайте позавтракаем, а то я сейчас в обморок упаду от истощения!

Лидэота сквозь слёзы с насмешкой посмотрела на дочь и сказала:

- Зря я переживала. С твоими запасами можно целый месяц продержаться в лесу на одной воде!

- Мама! - возмутилась Наэра. - Я не толстая!

- Да-да, - усмехнулась женщина, смахивая навязчивые слёзы, - просто у тебя широкая кость. Только знаешь, что, милочка? - заглянула она в глаза дочери. И, поправив на коленях салфетку, серьёзно сказала: - Ни в ягодицах, ни в груди костей нет! Не обманывай себя, ты - толстая!

Наэра, насупившись, схватила с тарелки сразу два бутерброда и затолкала их себе в рот, щедро запив вишнёвым морсом. Отец расстроенно смотрел на дочь. Ему совсем не хотелось отсылать её из дома, однако выбора у них не было. Чтобы немного побаловать Наэру, он предложил:

- Оденься крестьянином, я возьму тебя с собой на ярмарку. А то, кто знает, сколько тут пробудет король? Совсем одичаешь в лесу.

Наэра радостно взвизгнула, выскочила из-за стола, попутно хватая три оставшихся бутерброда, взбежала по лестнице вверх, перемахнула через кровать и бросилась к небольшой тумбе, где хранила свой “маскарадный” костюм крестьянина. Быстро сбросила домашний наряд, утянула полотном грудь, набросила на плечи свободную серо-коричневую рубаху, в цвет ей надела штаны, подвязалась верёвкой, стараясь не сильно выделять разницу между бёдрами и талией, надела сшитые папой сапоги из воловьей шкуры, обтянула их верёвками, чтобы они не съезжали при ходьбе, и напялила на голову нелепую шляпу, которая так и норовила сползти ей на глаза! Из квадратной коробочки высыпала себе на руки смесь золы и пыли, щедро припудрила лицо и руки. Посмотрелась в зеркало, показала отразившемуся бродяжке язык и выскользнула за дверь.