Роза и революция

У каждого советского юноши был в жизни момент, когда он впервые почувствовал: что-то пошло не так. И у меня такой момент был. Я, братцы, вообще-то коммунист. В душе, в уме, даже в ногах, когда они стоят в очереди за колбасой. Но один случай — расскажу как на духу — сильно подпортил мой идеологический румянец.

Жил я тогда на улице Клары Цеткин, в доме номер шесть, с облупленным фасадом и вездесущей штукатуркой. На третьем этаже — комната в коммуналке, девять квадратов и радужная жировая радуга на общей сковородке. Звали меня тогда Юрка. Сейчас зову себя Юлиан Константинович, но это уже после, как говорится, просветления.

Так вот. В марте 1979 года я случайно нашёл у метро "Балтийская" пёструю коробочку. В ней — маленькая золотая брошь в форме розы. Настоящее золото, с иглой, что щекочет совесть. Вокруг люди, как пчёлы, снуют, никто ничего не видел.

Поднял. Огляделся. Ни крика, ни "Ой, розочка!". Значит, моё сокровище, моя прелесть.

Сначала хотел сдать в бюро находок. Но живо представил, как дядя Гена с завода сказал бы: "Сдашь — через три месяца её директор себе пришьёт. А ты, Юрик, как дурак, ходи с чистой совестью и дырой в кармане".

И тут случилось. Я спрятал брошь. Не в душу — в карман. А потом, как во сне, пошёл в комиссионку. Принял как родную. Сказал: "подарок бабушки, не ношен, светлая память".

Получил за неё тридцать один рубль сорок восемь копеек.

И вот здесь, товарищи, как говорил Ленин, "началось".

В тот день я впервые в жизни поел в кафе "Метро". Пирожное "Картошка", кофе с молоком; девочка в белом халате, что смотрела не как на простофилю, а как на кого-то с деньгами. Я вдруг понял: капитализм — это не строй, это взгляд официантки.

А потом я начал покупать. Книгу с твёрдой обложкой. Галстук — красный, но шелковый. Чулки Людмиле, соседке, чтоб не газетами по утрам шуршала, а собой.

Совесть? Была. Говорила: "Ты изменник". А капитал в штанах нашёптывал: "Ты свободен".

И вот однажды, когда я уже стал носить галоши не по погоде, а на стиле, меня остановил у подъезда старик из первого этажа, профессор-отставник.

— Юрик, — сказал он, — ты на кого работаешь?

— На себя, — ответил я.

Он молча кивнул. И впервые за все годы пожал мне руку.

С тех пор я понял: коммунизм хорош, пока у тебя нет личного капитала. А как только завёлся — сразу появляется вкус. А вкус, братцы, — это уже эстетика. А эстетика, — тут уж простите, — всегда против диктатуры. Даже диктатуры пролетариата.

P.S. Брошь та была поддельная. Медная. Но это уже, как говориться, совсем другая история.