Розовые розы и зеленый мармелад

Часть первая: «Розовые розы»

Глава первая

Анфиса и Аглая стояли на подоконнике в одной из гримерок Мариинского театра и смотрели на снегопад. А тот становился все сильнее. В белой пелене с трудом проступали очертания предметов: машин, лавочек в аллее напротив, трамваев и больших домов. Желтые шары фонарей казались глазами чудовища. Гигантского, но совсем не страшного. И уж точно — не опасного. Оно замерзло и едва не заблудилось на просторах этого города, в котором возможны любые чудеса. Особенно сейчас, в преддверии Старого Нового года. «Бедняга», подумала Анфиса.

— Не переживай за него. Ну и заблудилось, подумаешь, — первой прервала молчание Аглая. — Невидимые Белые Дворники проследят, чтоб его никто не обидел, и позаботятся о нем.

— А что? Так заметно?

— Конечно. Вечно ты за всех переживаешь, — снисходительно произнесла Аглая. Она была старше на два часа и никогда не забывала об этом. — У тебя слишком большое сердце. Посмотри лучше, как снежинки похожи на балерин! Ах, какая грация, изящество!

— Балерин? Ээ...а?

— Да! Больших и малых императорских театров, — экзальтированно выдохнула Аглая. — Смотри! Это ведь сцена из «Жизели», ахх! Какой восторг!

Анфиса смущенно потерла нос. Накануне той премьеры она заболела, нечаянно съев отравленную приманку. И теперь при слове «Жизель» в памяти всплывали немеющее тело и дикая резь в желудке. А еще рвотные порошки. Очень (брр!) горькие.

— Ну, мне пора, — только и сказала она.

— Уже?! Какая жалость, — поникла ее собеседница. — Завтра премьера, не забудь!

Они обнялись и расцеловались. Всплакнуть или не стоит, думала Аглая. Не буду, решила она: сестра и так знает, как сильно я ее люблю. А других зрителей, как назло, нет. Даже моего драгоценного, ненаглядного жениха, моего Амадеуса. Грустно! Как другие живут без публики, без аплодисментов и оваций? Без восторженных взглядов? Ахх, ей этого никогда не понять.

— Приду-приду, — сказала Анфиса. — Сама жду, не дождусь. Ну, прощай!

Воздух вокруг нее сгустился и стал похож на подтаявшее сливочное мороженое. Зазвенели невидимые хрустальные колокольчики. Звонко-звонко! Радостно! Снег за окнами повалил еще сильней, снежинки заплясали еще быстрей. Электрические елочки-спирали в театральном дворике завинтились еще туже и засверкали ну просто ослепительно. Весь мир вокруг Анфисы — дома, мосты, деревья, статуи, трамваи — будто завертелся волчком, потом раздался легкий хлопок... И через несколько секунд она уже стояла на первом этаже парадного в доме номер 99.

Этот удивительный дом выделялся среди прочих — он был тринадцатиэтажный и облицованный зеркальными панелями как снаружи, так и внутри. Поэтому тем из жильцов, кто имел привычку или нужду часто возвращаться за полночь, всякий раз мерещились толпы преследователей. Кое-кому — поклонников, но большинству — разумеется, злодеев. Очень, очень опасных. И тем, кому повезло родиться с безудержной фантазией, приходилось в такие минуты особенно несладко. Стоит ли говорить о жильцах последнего, злополучного этажа? Тринадцатого...

К своему счастью, Анфиса была не робкого десятка. Что ей до тех, кто жил и двигался в зеркалах? Усталая и полусонная, она зевала — все шире и шире, раздумывая: куда отправиться спать. Чердак — надежнее, зато подвал — ближе. Значит, подвал. Анфиса в сотый раз зевнула, просочилась сквозь стену и, уже через пару минут, крепко спала.

Наступила полночь...

Она зажгла свои звезды над городом. Над мостами, льдисто-сахарной колоннадой Зимнего дворца и грустным, но очень решительным ангелом на колонне, над застывшей Невой и ее младшими сестрами — Мойкой и Пряжкой, старинными особняками и новенькими высотками,зоопарком и стадионом, аллеями, парками и садами; над усталыми атлантами и кариатидами, над грифонами, львами и сфинксами, и, конечно же, над красавицей Мариинкой.

Тихо перезваниваясь, будто переговариваясь между собой, шли в депо уставшие за день трамваи. Молчаливые троллейбусы и автобусы спешили туда же. Сон, сон, сон! И скорей бы уже, скорее...

Ночь мягким одеялом накрывала город — укутывая, убаюкивая его.

Все лампы, большие и малые, все огни были выключены. Даже электрические елочки-спирали в маленьком дворике Мариинского театра — и те уже не горели. Их отключили на ночь. Только масляным желтым светом светилось окно охранника. Да еще Луна освещала стеклянную галерею между старым и новым зданиями театра — словно мост между прошлым и будущим. А там — прогуливались двое. Медленно или как говорили в старину — неспешно. Разговаривая и, время от времени, обмениваясь нежными взглядами. Этим двоим лунного света вполне хватало. А тишина и безмолвие не пугали — их устраивало уединение. Впрочем, как и любых жениха и невесту. Тени длинными хвостами преданно следовали за ними.

— Дорогая, я так волнуюсь! Премьера...охх!

Его спутница ободряюще улыбнулась. Мол, все будет пре-от-личн-но! Все-все-все!

— Я не пропустил ни одной репетиции. И, знаешь...

— Да?! — вскинулась она.

— Гобой по-прежнему фальшивит. Это ужасно... наконец, это просто невыносимо! — он на минуту прикрыл глаза. — Предчувствую провал.

Его спутница хотела уже произнести: «Да хранит нас от этого Создатель Звезд, Небоскребов и Помоек!» Но передумала: ее любезный высокоученый друг являлся редкостным вольнодумцем. И единственным божеством — великой, могучей и самой прекрасной силой в мире — признавал одну только Музыку.

***

Открыв глаза, Анфиса поняла: уже полдень. Через ледяные «витражи» на окнах лился солнечный свет. Он был не просто яркий — ослепительный! Чудеса, да и только! Всякий раз после спектакля ей спалось так хорошо, так сладко... а какие удивительные сны к ней приходили... ах! Хоть кино снимай! Или картины пиши и стихи сочиняй! «В другой раз», мысленно пообещала она неизвестно кому. Анфиса встряхнулась, подпрыгнула и теперь уже окончательно проснулась. Внезапно она поняла — сегодня произойдет Нечто Удивительное. Но перед этим ее ждет много хлопот и переживаний. Впрочем, так и должно быть в канун Старого нового года. Любопытство щекотало ее изнутри, и Анфиса засмеялась. Ах, до чего же хорошо! Ах, здорово!

— Я и не заметил, как ты вчера появилась, — прокряхтело из угла. — Заснул рано, и все, все проворонил. Уж прости!

Эти слова принадлежали Мешку-из-под-Картошки. Местами покрытому засохшей грязью (а местами и навозом), и давным-давно забытому хозяином. В общем, одинокому и никому не нужному на целом свете старику. Никому — кроме Анфисы.

— Мороз и солнце, день чудесный! А ты все дрыхнешь, друг прелестный! — задорно продекламировала она. — Дальше не про тебя, а про тебя пробовала сочинять, не получается. Буквы просто куда-то разбегаются!

— Не Пушкин ты, Анфиса, совсем не Пушкин, кхе-хе-кххе.

— Да я и не претендую. Так, балуюсь на досуге! Привет, старый хрыч! — она по-дружески несильно пнула бесформенный бок. — Жив еще?

— Давненько ты не появлялась, семеро суток минуло... я сосчитал. Думал, уже вообще не придешь, — голос был хриплый, сиплый и слегка простуженный. В подвале было сухо и тепло, но для старика — много ль надо?

Анфиса хмыкнула.

— Я женщина деловая. Завертелась. Старый Новый год на носу.

— И че?

— Тебе — ниче, да. У всех остальных — праздник. Гости, ёлка, угощенье. Сестра придет, с женихом. Знакомиться, хе-хе!

— Это, что, из подвалов Мариинки которая?

— Она самая, — гордо сказала Анфиса. — Она меня на той неделе на «Аиду» приглашала. Ах, восторг! «К берегам прекрасным Нила боги путь укажут нам, боги нам умножат силы, трам-парам-папа-папам!» — ах, прелестно! И фуршет очень неплох.

— Что, много по гримеркам сестрица натырила, кхе-хе-кхе? — засмеялся Мешок.

— Не натырила, а взяла то, что плохо лежало. Очень неаккуратно! Понимаешь разницу?

— Кхе-хе-кхе-кха! — не успокаивался Мешок.

— Не понимаешь. Ну и ладно. Фиг с тобой!

Внезапно по всему подвалу загудели, зарокотали, запели трубы. Величественно и немного жутко. Однако ни старика, ни его собеседницу подобные звуки совсем не пугали. Скорее, наоборот. Анфиса прислушалась: ну-ка, ну-ка...хм.

— Третья снизу в правом углу — фальшивит, — сказала она. — А так, в целом, очень даже неплохо. Не Моцарт, конечно.

— Не Моцарт, — согласился старик. — Откуда я тебе в подвале его найду? Да еще в час дня, кхе-кха-ха!

— Час дня — и что?

— Обед, вот что. Занят, небось.

— А, да. Амброзию вкушает, Вольфганг наш Амадей, — засмеялась Анфиса.

— Кофий он кушает. Со сливками. И с конфетами имени себя.

— Ой, точно же! Шутник ты, дед.

— Уж я такой, кхе-хе-кха-кхех! И не сомневайся! Грустно мне, Анфисочка. Целыми днями только и делаю, что лежу и лежу. Бока пролеживаю. Ни пользы от меня, ни добра... Только и остается, что мечты мечтать и сны смотреть. А так недолго и последний разум потерять.

Он опять горестно завздыхал и закхекал.

— Ну и задремал я, немножко. Тут и сон ко мне — шасть! Ага. Странный такой, диво просто. Такие сны всяко приманивают, а он ко мне сам — шасть! Ну, надо же...кхе-кха-кха.

Анфиса навострила уши. Сны она любила: свои — смотреть, о чужих — слушать. Да что там! Она и разгадывать их умела. По вторникам, четвергам и воскресеньям. Учитывая, что сегодня как раз был четверг...

— Я вся внимание, — буквально, пропела она. — Начинай, а то помру от любопытства.

— Что ты, что ты... не надо помирать! Это не годится! Как я без тебя-то?!

Умолкшие было трубы вновь загудели, запели на разные голоса — радостно, торжественно и грозно. И так же неожиданно смолкли вновь.

Ночью мороз разрисовал стекла — сверху донизу. И белым, и розовым, и голубым. И будто алмазной крошкой сверху посыпал. И сейчас лучам солнца оказалось непросто пробиться через эту красоту. Но они все-таки пробились и осветили подвал. Ярко, весело!

— ...А приснилось мне, душа моя Анфисочка, будто я — не я, а розовый куст. Пышный такой, ох, и пышный! И каждый цветок — тоже пышный. Как облачко на заре!

— Как облачко — это не розы, а пионы, — заметила Анфиса.

— Не перебивай старших, — проворчал дед. — А то ничего рассказывать не буду.

— Молчу, как рыба об лед.

— Вот и молодец, вот и молчи! Молчи и слушай! Не прекословь!

— Бу-бу-бубу-бу-бу-бубу... — вполголоса передразнила Анфиса. — А какого цвета?

— Розы-то мои? Конечно, розовые. Нежные такие, рассветные. Какие возле нашего дома в деревне росли, такие и приснились. Ох, как я их люблю! — счастливым голосом ответил старик. — А уж запах-то, запах...

Он совсем разнежился и только повторял: ах, ты! ох, ты! Анфиса не знала, что и подумать. Таким она старика, за все время их знакомства, ни разу еще не видела.

— А потом я услышал голос. Он произнес: «Имя твое — Луи Одье из рода Бурбонов!» И тут я проснулся. Вот оно как бывает, Анфисочка.

Сказал так, вздохнул прерывисто — и раз, и два, и три — и замолчал.

Анфиса почесала в затылке. Хм, интересно. Интересно-интересно. Чтобы это значило?

— Ах, если б я мог стать розовым кустом, пусть и ненадолго. На один-то вечерок, — прокряхтел старик. Судя по голосу, он совсем разнежился. — Или хотя бы увидеть их вновь. Розы, розочки мои... Розовые, эхх! Такое вот мое желание. Староновогоднее, хе-хе.

— Затейливо, — хмыкнула Анфиса. — Красиво ты сейчас пошутил. Очень!

Старик вновь закряхтел и заворочался.

— Разве ж я шутил?

— Нет?

— А ни минутки, ни минуточки! Чтоб меня в печке сожгли, на нитки распустили или на куски порезали да на помойку выбросили — ежели вру. Розы, розы мои... розанчики душистые. Рассветные. Эхе-хех. М-да.

Он повздыхал еще немного, посопел... да и заснул.

Анфиса тихонько, на цыпочках, ушла. Сильно озабоченная. Как исполнить желание старика — и надо ли его исполнять. Хм. Задача! Ограбить цветочный магазин? Есть такой, да еще и не один — на соседней улице. Три дома, три двора, две аллеи и трамвайная линия. И вот оно — цветочное царство! Там и розы найдутся. Но утащить их ей силенок не хватит. Ох, подумала Анфиса, придется искать на месте.