Розы Нинель

Нинель сонно глядела на то, как тает парок, исходящий от кружки с дешёвым растворимым кофе. Было в этом что-то умиротворяющее, даже гипнотическое. Столь же опустошающее, как глухая чернота за окном и морящее тепло от электрообогревателя. Чтоб не уронить голову на стол, Нинель переводила тяжёлый взгляд от стационарных телефонов к настольной лампе, от настенного календаря к часам. Половина первого. До конца смены ещё очень далеко.

Горький глоток обжёг горло — хоть немного взбодрил. Чайная ложечка от наклона стукнула по щеке. Мама говорила: кто оставляет ложку в чашке, тот замуж не выходит. Нинель эту примету давно пережевала и выплюнула. Двух мужей пережила, а считать ухажёров — пальцев не хватит. Мягкотелые люди даже жалели несчастную вдову, но несчастной она себя не считала. На похоронах пила за упокой хлеще местных забулдыг и обыденно улыбалась. В чужих глазах суровая, бессердечная, чёрная вдова… А на деле-то — обычная баба. Не о такой ли писал Некрасов?

Мешая кофе, Нинель глядела на ленты железной дороги под широким окном, окаймлённым ледяным кружевом. Что-то в последнее время она непростительно много думает. Наверное, старость. Экзистенциальный кризис опоздал и пришёл не по адресу. Нинель всё устраивало. Сельская жизнь тихая и мирная. Муж пьяница, зато рукастый. Не бьёт, но бранится попусту, дурак. Падчерица мачеху свою на дух не переносит. Гадость в еду подкидывает, зелёнку в шампунь наливает. Мужиков водит, таких же деревенских упырей, как и её отец. И будто не для себя и даже не для них — а для мачехи, лишний раз позлить. Глупая. Нинель постращает, приличия ради, да побоку как-то.

Ладно жизнь сложилась, в общем. Даже работа дежурным по переезду — чем не радость? Двенадцать часов от заката до рассвета и реже наоборот. Всё лучше, чем почтальон или сиделка — единственные доступные вакансии в их глуши. На том свете отдохнёт. Дожила, вытерпела всё, выковалась, и на том спасибо. А дальше — хоть потоп.

Поезда тут ходят нечасто, но пару лет назад всё равно кого-то сбили. О том напоминали три истлевшие тряпичные розы на фонарном столбе. Нинель была ответственна за то, чтобы тут больше не было смертей. По крайней мере, в её смену. Нинель ждала сегодня товарняк и два пассажирских состава. Но до них ещё дожить надо, не уснуть. А выходить махать флажком страх как не хочется! Ледяной февраль обступил пост со всех сторон сугробами, да снег давно не греет. Ничего не греет. Да и плевать Нинель на всё это хотела. Отпускала мысли, чтоб потонули в мёртвой тишине. Кажется, начинала бредить, засыпая.

Вздрогнула, как от падения. За дверью шуршало, тихо-тихо, а чуткий слух уловил. Совершенно неслышно, но ощутимо колыхнулся воздух. Это чуйка человеческая мнётся — подсказывает, будто стены снаружи робко коснулся кто-то. Женщина хлебнула остывший кофе. Он с песочком осел на языке. Вроде не сон.

— Пустите.

От этого жалобного голоска по ту сторону двери у кого бы сердце ёкнуло, у кого бы остановилось. Нинель только нахмурила седеющие брови, выкрашенные тушью.

— Пустите, — опять жалобно заблеял ребёнок.

С абсолютно пустой головой, но уже недовольная, дежурная подошла к двери, щёлкнула засовом, открыла. На пороге переминался с ноги на ногу мальчишка лет шести. С непокрытой головой, лишь инеем на волосах. В одной пижаме и босой. Не бледный даже, а голубоватый в свете дорожного фонаря. Укрывал себя руками с проступающими венами.

Все свои эмоции Нинель выразила в вопросе:

— Эт чё?!

— Помогите, — заикался ребятёнок. — Сгину.

Он заглянул ей в глаза. Умоляюще. Грозная женщина, выше его в два раза и шире в три, недовольно поджала губы. Впускать постороннего на пост не по уставу. Поблизости ни машины, ни саней. Даже следов ребёнка на снегу в темноте не разглядеть. Откуда он взялся? А главное — куда ему деваться? До села десять километров. Не дойдёт. Нет ни второй куртки, ни ботинок, ни идей. Недовольно дёрнув плечом, Нинель впустила.

— Ничего не трогай — руки оторву.

Кажется, у мальчика замёрз даже мозг. Движения его медлительны, реакции как у сомнамбулы. Рухнул на стул возле обогревателя, опустил голову. В тесноте дежурная облокотилась о стену, сложила руки на груди. Мало ли, пацан попросит её куртку? Тут и так дубак. А он, похоже, уже одной ногой в могиле.

Нинель не спускала с незваного гостя глаз. Будто уснул. Что толку? Скорая из районного центра едет сутки, такси тут отродясь не было. Нинель не хотела проблем, но не знала, как выйти из этой ситуации безопасно для себя. Всё как-то слишком странно. Как бы на неё чего не повесили…

— Чей будешь?

Не поднимая головы, он пробубнил:

— Ничей.

— Ты как вообще здесь? В таком виде.

Пижама велюровая, с мишками, но очень тонкая для зимних прогулок. О босых ногах и говорить нечего. Нинель могла поклясться, что прямо у неё на глазах конечности ребёнка начинали чернеть. Было даже жаль. Выглядело больно, хотя стойкий мальчик никак не демонстрировал недомогания. Только зубами клацал.

— Слушай, — она сверилась с часами. — Тут оставаться нельзя. Давай, грейся и иди к людям. По пути тебя подберут.

— Кто?

— Машина какая, — одёрнула яркий жилет. — У меня ответственная работа. Буду отвлекаться на тебя — кто-нибудь умрёт. Человека поезд собьёт.

— Я… я мешаю?

— Нельзя тебя одного тут оставлять. А мне выходить надо. Так что не рассиживайся.

Несмотря на грубый тон, Нинель с каждой секундой делалось всё больше не по себе. Холодная ночь, и на десятки километров никого, кроме странного визитёра. Неужто эта дрянная девка шутку новую придумала? Вместо слабительного в термос наркотики ей подсыпала? Преступница! Мачеха давно не дубасила падчерицу. Пора вернуть добрые традиции, раз по-хорошему не понимает.

Мальчик будто услышал чужие мысли. Слабо улыбнулся, горько. Разлепил белые губы:

— Меня… мама бросила.

Нинель нахмурилась. Промолчала, ожидая продолжения.

— Бросила. В доме одного. Вот я и… того.

Нинель равнодушно пожала плечами. Мол, бывает. Но любопытство всё-таки взяло верх:

— Чего «того»? За ней пошёл?

— Куда пошёл? Я там остался.

Нинель моргнула. Стало как-то слишком тихо, гудение обогревателя увязло в этой тишине. Мальчик посмотрел на дежурную в упор. Он плакал, и слёзы его выжигали кожу. Она медленно расходилась по швам, тлела, как бумага в костре, обнажая красное мясо.

В груди Нинель кольнуло от испуга. Вспомнила, наконец. Так похоже на Володьку. Много лет назад… Вроде остепенилась, родила первому мужу сына. Унылый быт, и она там одна с ребёнком, пока глава семьи на вахтах. Крайне сомнительное счастье, но в обществе принятое как единственно возможное. Нормальное. Да только оказалось с рисками.

Была такая же тёмная ночь. Их дом озарился ярким жёлтым, вспыхнув, как спичка. Молодая мама проснулась в дыму. Животный ужас выгнал на улицу. Где-то в недрах комнат остался Володька. Он даже не кричал, не плакал. Нинель не вернулась за ним. Это было бы самоубийством. Зачем две смерти вместо одной? Что в этом героического?.. Только, замерзая, ошалело смотрела, как полыхает её новый дом, снопами пепла крошась по головешкам. Такими же дикими глазами она потом таращилась на детскую ручку, выпавшую из чёрного пакета для трупов. Такую же голую, горело-красную, какой сейчас делался этот паршивец.

— Ты не Володя, — зло скалясь, прошептала Нинель. — Ему не было и года!

— За что, мама? — потянулся он к ней. — Почему ты оставила меня в огне?

Женщина вжалась в угол, как загнанная крыса. Отступать некуда, защититься нечем. Под рукой рабочий телефон. Его ломать нельзя — не по уставу. С каждым медленным шагом ребёнок буквально разваливался по кускам. Жаренный, он быстро истекал кровью и истлевал дымом, как заводская печь. Так быстро не горят даже в крематории. У Нинель от отвращения и страха едва не остановилось сердце, но мёртвый не успел её достать. Он просто рассыпался пеплом на последнем шаге.

Дежурная замерла в ступоре. В реальность позвал звонок. Дрожащая рука схватила трубку.

— Сорок пятый километр. Да… да… да.

Зачем-то осмотрев себя, Нинель выглянула в окно. Ни одной машины. Автоматика ещё не привела в движение шлагбаум и плиты. Нинель выскочила на свежий воздух и сразу почувствовала себя лучше. Схватила флажок.

— Прибью эту дуру. Пусть её папаша хоть вякнет.

Дежурная проводила товарный состав, выглядывая дефекты в колёсах и прочие опасности. При свете фонаря ночью много не увидишь, но так надо по уставу. Шагнув обратно на тёплый пост, с презрением зашипела. Пока ходила, растаскала на ботинках пепел. Злая, вымела веником проклятый прах на ступени и с грохотом захлопнула дверь.

Нинель плюхнулась на стул. Шумно выдохнув, запустила пальцы в волосы. Руки всё ещё дрожат. Вряд ли от холода. Что-то Нинель совсем расклеилась. Действительно старость. Вот только маразм должен крепчать иначе. Странная какая-то «белка». К мужу должна заявляться, а не к ней.

Нинель забыла о своём предположении, что падчерица могла подсыпать в кофе какую-нибудь дрянь, и пригубила ещё кружечку. Нужно было как-то успокоиться, а бобовый привкус отвлекал, возвращал крепость ума. В дверь постучались.

— Открой.

— Да твою мать! — дежурная ударила кулаком по столу. — Пошли все вон отсюда!

— Открой. Нам нужно поговорить.

Нинель не шелохнулась. Это же в её голове? Даже призрак Володи коснуться её не смог. Значит, следующая галлюцинация тоже безобидная.

— Слушай, — как-то обыденно обратился неизвестный, — а что это такое?

Дежурная заметила тень в углу окна, прикрытую морозными кружевами стекла. Тень эта тянулась к щитку управления переездом, что был всегда снаружи. Женщина вскочила:

— Паскуда, отошёл!

Чужая рука замерла в сантиметрах от дверцы. Оглушённая стуком пульса, Нинель услышала издевательский смешок:

— Ну так впусти, пока не сломал. Я просто хочу пообщаться.

Дежурная подняла глаза к потолку, проклинала кофе, падчерицу и Бога. Встала, открыла. Выглянула наружу. На сей раз к ней заявился подросток лет двенадцати-тринадцати. В общем, очередной сопляк. Только, в отличие от предыдущего, был одет лишь в шорты и этого никак этого не стеснялся. А сам румяный, не дрожал, будто в бане бродил, а не по зиме. Нинель сплюнула:

— Тьфу, дрянь!

— Так я войду? — вскинул бровь мальчишка.

Делать нечего — впустила.

— Не садись и ничего не трогай, — от мысли, что кто-то с голой спиной и ногами будет обтирать её стул, тошнило. — В аду сегодня день открытых дверей?

— Не шути так.

Кожа мальчишки дала кровь. Будто невидимый нож полоснул ему по плечу, а он этого даже не заметил. Только смотрел испытывающе на дежурную.

— Ну а что ты мне тогда расскажешь?

— А сама не догадываешься, мама?

Она поджала губы. Прикинула в уме. Как-то они не по порядку идут. Володя, сгоревший годовасик, второй её ребёнок. А этот, стало быть, первый. Вот только он, в отличие от младшего, даже года не прожил. Вообще нисколько не прожил. Нинель наклонила голову на бок, зло улыбнулась:

— Какого чёрта вы все ко мне прётесь? Папашу своего ищи!

Незримое лезвие всё вгрызалось в упругую плоть. Парнишка оставался абсолютно невозмутим, когда его отрезанная с ничего рука рухнула на пол. Нинель ахнула, за что себя возненавидела. Ещё чего — проигрывать собственному воображению! Пусть и, как выяснилось, жестокому. Но всё же дала слабину, лишь бы этот кошмар поскорее закончился:

— Чем я виновата? Чем? Скажи! Батя твой развёл меня, как дуру! Мне было восемнадцать лет, когда этот урод на меня полез! Сунул, плюнул и свалил! И что бы вышло, а? Серьёзно, ты совсем конченный? Думаешь, я была бы хорошей мамой? Запартой без гроша! Думаешь, видя в тебе твоего отца, не придушила бы собственными руками? Скажи спасибо, что избавила тебя от такой жизни, сама эту лямку тянула!

Гость невесело засмеялся и упал на колено. Ему отрезало ногу. Много лет назад доктор страшил маленькую Нинель и её маму, что ребёнка будут разрывать по кускам. Но мать с дочерью не считали плод ребёнком. Это было последствием ошибки, от которого нужно было избавиться.

— Всё-то ты знаешь, да? — улыбался мальчишка. Кровь текла из его рта. — А может, я стал бы миллионером, и ты бы купалась в золоте? Может, мы были бы счастливы, мама?

— До того момента померли б с голоду, — всё распалялась она. — Нас, кстати, выгнали. Мы бомжевали. Хорошо бы было? С нами бы хотел?

Он полз к ней на одной руке, оставив вторую отвалившуюся ногу позади. Поднял глаза.

— Ты жестока. Я не заслуживаю любви?

Её губы скривились. Сжимая кулаки, выпалила:

— Спасибо… Правильно абортировали, зря переживала. Если желал своей матери мучений, лишь бы жить самому, ты ничем меня не лучше. Тоже мне, цветы жизни сраные… на могиле родителей.

— Старая дура!

Глядя на него сверху вниз, Нинель со всей силы наступила ему на голову. Она лопнула, как перезревшая тыква, забрызгав мозгами всё в радиусе двух метров. Ночной гость уже не подавал признаков жизни, но женщина всё била и била, вымещая гнев и обиду, что давно коптились в её душе. Труп легко разваливался, точно бутафория. Когда ноги стало сводить от напряжения, Нинель, наконец, выдохнула. Сползла по стене. Плакать не хотелось. Такая дрянь не стоит её слёз. Ничего на свете больше не стоит. Но жуткое ощущение от этого никуда не делось.

Адреналин взыграл с новой силой. Нинель буквально кожей почувствовала, будто кто-то поднимается по ступенькам ей на пост. Ещё никогда прежде она не была такой злой. Будь у неё зеркало, испугалась бы себя. Бордово-красная, но не от крови нерождённого ребёнка, а от чистейшей первобытной ярости.

Её вела дикая звериная природа. Нинель схватила стул за спинку, встала за дверью. Когда она отворилась, и в каморку вошёл третий, женщина не стала разговаривать. Со всего маху, что называется, «пробила лося». Неизвестный рухнул. Нож, вылетевший из его руки, звонко побренчал по полу. Отбросив стул, Нинель зарядила кулаком по голове. И ещё. И ещё! Какая-то её часть, что ещё отвечала за здравый смысл, запоминала, кого сейчас месят. Паренёк от восемнадцати до двадцати. Значит, на рост пошло. Но этот был самый нормальный. Одетый, как положено зимой. А главное — соответствовал возрасту. Третьему сыну Нинель столько и должно сейчас быть. С Юрой, кажется, всё должно было сложиться ладно. Муж помер на заводе, зато оставил квартиру, а у Нинель какие-никакие деньги тогда водились. Но вот трёхлетний Юра тянулся к маме, пока она, уставшая, лепила пельмени, и всё что-то гукал. Нинель не замечала, как пельмени превращаются в один комок из мяса и теста. Только тогда до неё дошло — никакая она не мать. Не получается у неё такое счастье, а главное — не нравится. Со словами: «Я так больше не могу», оставила Юру в детском доме и сбежала, куда подует ветер.

Уже взрослый Юра под её руками превратился в отбивную, пусть и кости не были сломаны. Эта галлюцинация оказалась крепче предыдущих, как будто живой человек. Не открывая глаз, он дышал, но слабо. Злая, как чёрт, женщина схватила парня за шкирку, спустила с лестницы. Забыв о работе и том, что это не по уставу, волокла тело глубоко в лес, по сугробам и бурьянам. Бросила замерзать. Через час вернулась на пост, а там уж чистота — ни ошмётков мозгов, ни крови, ничего. Галлюцинации крайне милы — идеальные дети!

— Вот и славно, — отряхнула дрожащие от усталости руки Нинель, принимая разрывающийся телефон. — Сорок пятый километр… Что, в туалет ходила! Отравилась, да… Ну штраф так штраф… Не, сейчас всё нормально. Да, отбой.

Нинель стояла на посту. Больше ничего не отвлекало, и ночь шла хорошо. Первая злость со временем пропала. Потом стихло возмущение, а под утро сделалось совсем хорошо. И не такое бывало.

Встретив сменщицу, Нинель пошла по темноте в село — спать и пить. В километре от переезда в лесу в снегу коченел труп Юры, убитого собственной матерью. Но можно ли её в том винить? Он сам после года поисков приехал сюда, чтобы сегодня покончить с ней. Отомстить за то, что она бросила его и обрекла на страшные годы в детском доме. Над телом стояли двое — мальчик в пижаме и голый парнишка. Они удручённо смотрели на младшего брата сверху вниз и не торопились. Мёртвым некуда спешить.

— Как-то ты плохо её напугал, — обратился подросток к Володе. — Я пришёл, а она вообще бесстрашная.

— Да, наша мама такая, — мечтательно улыбнулся ребёнок. — Ну как смог. А вдруг бы её удар хватил? Как бы мы тогда её от Юры спасли? Первей бы убили.

— Ничего, зато я её нормально раздразнил. Ты бы видел, как она меня отметелила! А потом и этого!

Маленький мальчик протянул ладошку, и тот в ответ дал «пять». Старший спросил:

— Кстати, разобрался? Она ответила на твой вопрос?

Володя опустил глаза. Вздохнул, почти как живой.

— Я не сержусь на неё. Никогда не сердился. Ну, кинулась бы она за мной в пожар. Ну и что? Погибли бы оба. А я ей такую судьбу не хочу. Мне просто было сейчас приятно увидеться. На самом деле… скучал по ней.

Старший брат обнял его, ласково потрепал заиндевевшие волосы:

— Ой ты, добрая душа! Ладно, идём, пока солнце не встало.

— Погоди, а Юру? Юру заберём?

Тот хмыкнул:

— Он, конечно, побесится, да куда денется? Сам придёт. Мы же одна семья! А потом и наша мама, как своей смертью помрёт. Всё хорошо будет, Володь, не переживай!

— Я и не пережил.

С задорным смехом взявшись за руки, двое пошли за грань мира живых. Мёртвые сердца их наполнялись бесконечной радостью. Это высшая благодать — любить. Дети всегда любят своих родителей, какими бы они ни были. Даже если те ужасны, жестоки и страшны, чувства эти остаются неизменны, просто уходят в подполье. Кровь не водица. Мама плохая, но она всегда остаётся мамой.