Рубин Тамерлана

Александр Костенко

КРЕСТ ИСИДЫ

«Рубите всех – Аллах узнает своих!»
Тимур

Часть первая.

РУБИН ТАМЕРЛАНА

Самарканд,

8.00 утра 21 июня 1941

– Могильную плиту не удастся поднять серьезной механикой. Дело в том, что изначально мавзолей строился таким образом, что сначала устраивалась могила, а уж потом устанавливалась надгробная плита. И только после этого возводилось само здание мавзолея. Поэтому плиту, а весит она, по примерным подсчётам, что-то около трёх с половиной тонн, будем сдвигать с саркофага осторожно и с помощью лебедки. Впрочем, возможно, придеться производить эту процедуру и вручную. Для этого необходимо будет привлечь ещё не менее полсотни рабочих. Вот только где их взять? Местные шарахаются теперь от этого места, как черт от ладана. – инженер Трошин с досадой бросил на пол недокуренную папиросу и раздавил ее сапогом.

– Давайте, сначала установим качественный свет. Мы имеем чёткое указание Москвы снимать на пленку все, что происходит в мавзолее. Кроме того необходимо записать и самым скрупулезным образом зафиксировать все надписи на надгробной плите и стенах общей погребальной камеры. А без соответствующего освещения мы не сможем произвести качественную картинку всех объектов при эксгумации, - начальник НКВД Самарканда поверх очков выразительно посмотрел на кинооператоров, растерянно стоявших посреди мавзолея около кучи штативов, кофров и деревянных ящиков с аппаратурой.

– Да мы не против... Сейчас электрики протянут кабель освящения и начнем. - пожал плечами Урман Алиев. – А вот, кстати и они, – кивнул он на центральный вход.

– Покурите пока, - процедил сквозь зубы Трошин, – не обращаясь ни к кому конкретно.

Работы в мавзолее с самого начала шли с большими трудностями. – Москвичам хорошо, – думал Трошин, – они отработают гробницу и уедут восвояси. А мне тут жить. И так, как только по городу разнеслась весть о том, что Гур-Эмир будут вскрывать, к его дому стали направляться целые делегации дехкан, как правило во главе со старейшинами. И все как один гневно требовали не допустить, прекратить и тому подобное. А уж когда из Москвы прибыли специалисты – историки и археологи, а с ними киношники и целый батальон НКВД и стало понятно, что черное дело все равно свершится, с ним просто перестали не то что разговаривать, но и здороваться, что на Востоке означает высшую степень презрения. Но это еще полбеды. Где спрашивается, он добудет в таких условиях еще эти самые полсотни рабочих рук? – от невеселых дум Трошина отвлекло громкое тарахтение грузовика. Он выглянул на площадь. Солнце жарило уже во всю. Его ослепительно белый диск выкатился на небосвод и дрожал в плавящимся от жары воздухе над пыльными кипарисами. Из поцарапанного кузова видавшей виды бортовой полуторки спрыгнули два электрика и с веселыми шутками-прибаутками поволокли в мавзолей конец толстого электрического кабеля, который подобно удаву зазмеился по плитке и, наконец, исчез в недрах гробницы. Возня со светом продолжалась уже пятый день и Трошину эти развеселые парни в серых спецовках уже порядком надоели. Сзади, наконец, вспыхнул долгожданный свет нескольких прожекторов. Трошин вернулся в мавзолей. Установленные с трех сторон мощные лампы буквально залили желтым светом все вокруг, играя на древних камнях и мозаиках разноцветными загадочными бликами. Трошину даже показалось будто мавзолей вдруг очнулся после долгого сна продолжительностью в пятьсот тридцать лет.

– Товарищ Трошин, – слышал он рядом голос кинооператора Урмана. – свет дали. Мы готовы, – показал он рукой на установленные на деревянных треногах кинокамеры, – можем начинать.

Трошин посмотрел на начальника НКВД Рашидова, – Рашид Галиевич, начинаем? – Тот в свою очередь подобострастно глянул на высокого человека в белом френче без каких либо знаков различия, прибывшего в Самарканд спецрейсом из Москвы. Примечательно, что этот человек прибыл совершенно инкогнито и никто, включая начальника городского НКВД понятия не имел как к нему обращаться. Прошел слушок что это человек самого Сталина. Рашидов уловил еле заметный кивок высокого гостя и скомандовал:

– Всем по местам!

Сразу деловито зашелестели пленкой камеры, рабочие дружно налегли на ворот лебедки. Огромная надгробная плита, опутанная со всех сторон толстыми канатами, скрежетнула о край саркофага и медленно стронулась с места.

– Аккуратней, не торопитесь, – скомандовал Трошин, когда плита сдвинулась уже наполовину, обнажив черное нутро саркофага. – Доски, доски подкладывай, – командовал бригадир рабочих. – Есть! Стоп!

Надгробная плита уже сьехала в сторону и, проскользив по деревянным брусьям встала вертикально справа от саркофага.

– Всем отойти в сторону, – внезапно громко, хорошо поставленным голосом скомандовал человек в белом френче. Все замерли на месте. - Товарищ Рашидов, подойдите ко мне. Как только Рашидов выполнил команду, человек в белом френче наклонился к самому его уху и вполголоса сказал:

– Помните, Кобе нужен рубин... – И добавил громко, чтобы слышали все:

– Пусть подойдут ученые.

Несколько археологов прибывших из Москвы с опаской медленно подошли и заглянули внутрь. Внутри оказался еще один деревянный саркофаг.

– Товарищ Рашидов, освободите помещение от рабочих. Закройте и заблокируйте входную дверь. Внутри остаются только ученые и телеоператоры. – Снова подал голос гость из Москвы.

По команде начальника НКВД все потянулись к выходу и в гробнице остались трое ученых и два телеоператора, которые чуть ли не бегом переставили треноги с аппаратурой вплотную к саркофагу, – Открывайте гроб, – скомандовал человек в белом френче и махнул рукой. Археологи спрыгнули внутрь саркофага, послышался тихий треск, и деревянная крышка, сработанная из толстых, почерневших от времени досок оказалась на поверхности. В этот момент раздался громкий щелчок и свет всех прожекторов и вспомогательных ламп погас, в секунду погрузив мавзолей в непроглядную тьму, откуда-то снизу сразу послышался все нарастающий шум, постепенно переходящий в гул и стоящие вокруг саркофага в недоумении почувствовали, как в гробницу хлынула ледяная вода...

Москва, октябрь, наши дни

Сегодня я проспала. Такое, время от времени, случается, вероятно, с каждым, но на меня это было совсем не похоже. И тем не менее… В результате, о том, чтобы вовремя успеть на утреннюю оперативку к генералу уже не могло быть и речи. Я безнадёжно опаздывала. Поэтому, бросив в который раз тоскливый взгляд на часы, которые показывали без четверти девять, я решила расслабиться, и, как все женщины в таких ситуациях, получить хотя бы какое никакое, но удовольствие. С обреченным видом плеснула себе ещё одну кружку крепкого кофе и, с наслаждением закурила, откинувшись на мягкую спинку стула и посмотрела вниз. С высоты 21 этажа в большое панорамное окно, мутное от дождя, было хорошо видно, как далеко внизу, прямо подо мной, в сизой и противной до одури дымке осеннего тумана, плотно окутавшего русло Москвы-реки, как всегда страдал хроническим запором Строгинский мост. Автомобили, распространяя вокруг себя белые клубы дыма и пугая редких, промокших насквозь прохожих разноголосым рёвом клаксонов, продвигались вперёд черепашьим шагом, отчаянно мигая стоп-сигналами. Раньше я как-то не замечала за собой подобного, однако сегодня, я намеренно не торопясь допила кофе и не спеша одевшись, провела несколько больше, чем обычно времени перед зеркалом, придирчиво оценивая наложенный макияж. Перед тем, как выйти из квартиры, я ещё раз подняла глаза на настенные часы. Они показывали почти половину десятого. Это был уже чистой воды мазохизм.

– Генерал меня порвёт, – мелькнула справедливая мысль, но к счастью, тут же исчезла где-то в дебрях моего подсознания. И всё же усилием воли подавив в себе желание «пулей» выскочить из квартиры, я тяжело вздохнув, не торопясь перешагнула порог и закрыла за собой дверь.

Когда я, мокрая от страха как мышь, перешагнула порог родного Управления, большие напольные часы в холле первого этажа пробили уже половину одиннадцатого. Поднявшись на третий, я прошла по красной ковровой дорожке вдоль бесчисленных закрытых дверей по пустынному в этот час коридору. Ну ещё бы! Все давно собрались в светлых и просторных кабинетах своих руководителей и внимали, впитывая подобно губке ценные начальственные указания. Войдя в обширную приёмную шефа, я почему-то даже не удивилась странной реакции секретарши Тарасова. Обычно при моём появлении она только презрительно кривила накрашенные яркой вульгарной помадой губы и небрежным кивком головы снисходительно указывала мне на дубовую дверь за которой, без преувеличения можно сказать – порой решались судьбы целых государств и хранились такие тайны от которых у простого смертного немедленно снесло бы крышу. Однако сегодня Галочка, – так называл её генерал, неожиданно приветливо мне улыбнулась и заговорщически прошептала:

– Давайте скорее, все уже давно собрались.

Сделав удивлённое лицо, призванное выразить моё недоумение по поводу того, чего это все делают на службе в такую рань, я ни жива ни мертва от страха осторожно приоткрыла дверь и прошмыгнула в кабинет Тарасова. Против моего ожидания появление моей персоны в столь поздний час не произвело ожидаемого фурора. Генерал еле заметно кивнул мне и сразу переключил своё внимание на незнакомого мне пожилого, низкого роста и совершенно лысого гражданина, который подобно шарику от пинг-понга резво скакал по кабинету и, как заведенный, повторял только одну фразу:

– Этого не может быть!

Я недоумённо огляделась. Как оказалось, все сидели, как и положено на своих местах и с неподдельным интересом внимали. Удивившись ещё больше, я посмотрела на притулившегося в углу Суходольского. Тот, встретившись со мной глазами, только пожал плечами и снова уставился на неизвестного мне гражданина. После того, как фраза «Этого не может быть!» прозвучала наверное в сотый раз, генерал поднялся, наконец, из-за стола и тихо ступая по мягкому пушистому ковру, неслышно подошёл к докладчику сзади и положил ему руку на плечо. Тот от неожиданности осёкся на полуслове и даже, как мне показалось слегка присел. Генерал одобрительно похлопал его по плечу и тихо проговорил:

– Элазар Иосифович, достаточно. Присядьте, пожалуйста, – и легонько, но настойчиво подтолкнул его к длинному ряду пустых мягких стульев, строгой шеренгой выстроившихся вдоль стены.

Тот вытер платком сверкнувшую в свете старинной зелёной настольной лампы лысину и послушно засеменил в указанном направлении.

Генерал обвёл всех присутствующих тяжёлым взглядом и, остановив его, как всегда, на мне, тихо проговорил:

– Ростова, рад снова видеть вас в наших рядах. Долго спите, я уже начал беспокоиться. Подойдите-ка к столу.

Я поднялась и посмотрела вперёд. На зелёном сукне лежало что-то длинное и узкое. Это «что-то» было тщательно завёрнуто в белую тряпку. Я нерешительно приблизилась. Неизвестный, слегка изогнутый предмет по своим очертаниям отдалённо напоминал саблю или ятаган в ножнах.

– Ну, Ростова, смелее, – услышала я за спиной ободряющий голос генерала, – разворачивайте, думаю вам будет особенно интересно.

Я протянула руку и замерла от неожиданности. Лысый гражданин вдруг подпрыгнул на стуле и взвизгнул:

– Только осторожней!

Я посмотрела на генерала и, уловив его едва заметный одобряющий кивок, осторожно развернула свёрток. На столе лежали широкие немного искривлённые ножны, обтянутые потёртой кожей чёрного цвета и богато украшенные золотой чеканкой. Я провела по шершавой и прохладной поверхности меча рукой и подняла глаза на шефа. Тот лишь улыбнулся краешком рта:

– Ну, что замерла? Неужели не интересно, что там внутри? – и обернулся на лысого, который тотчас беспокойно заёрзал на стуле.

– Разрешите? – Неуверенно спросила я, чувствуя, как мурашки пробежали по всему телу.

– Давай, давай. Я думаю всем здесь присутствующим будет любопытно взглянуть. Только вас и ждали.

Я взяла двумя руками тяжёлые ножны и, чувствуя, что не смогу удержать их одной рукой, тут же положила на место. Потом приподняла с одной стороны и крепко охватив рукоять, потянула оружие на себя. Сабля на удивление легко выскользнула из массивных ножен и, едва освободившись из плена, внезапно с тихим шелестом распалась веером на три потемневших от времени и густо покрытых гравировками клинка. От неожиданности я чуть не выронила саблю из рук. Краем глаза заметив, как нервно дёрнулся было в мою сторону лысый, я всё же справилась с первым испугом, осторожно положила саблю на стол и перевела дух.

– Ростова, ваше мнение? Что можете сказать по поводу данного уникального клинка? – Услышала я, как будто из далекого далеко голос начальника.

Я немного пришла в себя и медленно чеканя каждое слово тихо заговорила:

– По первому впечатлению сабля очень похожа на зульфикар. По преданию, подобная сабля принадлежала пророку Мухаммеду, которая после смерти оного перешла к халифу Абу Талибу, первому имаму в учении шиитов. Это один из самых известных и знаменитых раритетов доисламской Аравии, принадлежавших в свою очередь до Пророка Мухаммеда мекканцу Мунаббиху ибн Хаджжаджу. Предание гласит, что пророк Мухаммед добыл сию саблю в битве при Бадре, если мне не изменяет память, аж в 624 году. В настоящее время учёные ещё не пришли к единому мнению относительно истинной формы зульфикара, но что установлено доподлинно, так это то, что его главная отличительная черта – раздвоенный клинок, либо один целый клинок, но с расщелиной на конце, который конструктивно копирует жало змеи. В нашем же случае, как вы сами только что убедились, мы имеем даже не двойной, а тройной клинок… Единственное, что сразу приходит на ум – аналогия с древними легендами о Тимуре. Я имею в виду Тамерлана. Согласно этим преданиям от удара его сабли враг распадался даже не на три, а на четыре части… Ну вот как-то так, – развела я руками и села на место.

– Браво, сударыня! – снова соскочил со стула лысый и подкатился к столу, – не имею чести быть вам представленным, но право же вы поразительно быстро и, что отнюдь не маловажно, без всякой предварительной подготовки точно уловили суть предмета. Научный мир…

– Элазар Иосифович, – мягко прервал излияния учёного явно довольный моим выступлением Тарасов, – позвольте вам представить – наш лучший специалист по древностям – Наталья Ростова. А это, – генерал переместился вправо и обернулся к гостю, – профессор археологии Казанского государственного университета Кармель Элазар Иосифович. Прошу, так сказать, любить и жаловать. Ну что же, думаю самое время предоставить слово нашему учёному гостю. Пожалуйста, профессор…

– Господа, - профессор развёл руками приглашая таким образом всех присутствующих к вниманию, - я даже не знаю с чего начать, дело в том, что… Этот уникальный клинок долгое время хранился в запасниках, поскольку имели место трудности с его атрибутированием. Это, как вы сами понимаете, в научном мире абсолютно необходимая процедура, которая позволяет определить атрибуты, либо признаки предмета или произведения искусства, позволяющие включить исследуемый предмет в каталог выставки или музейной экспозиции. Так вот, данный клинок, попал в наш музей в двадцатые годы прошлого столетия, еще, так сказать, во времена диктатуры пролетариата без каких-либо сопроводительных документов, атрибутировать его даже не пробовали, а просто, как впрочем, делали в тот период довольно часто, зарегистрировали под учетным номером и отправили в запасники. Нам, еще просто невероятно повезло, что данный предмет не исчез, не растворился, как тысячи подобных, а все-таки был зарегистрирован как положено. И, таким образом, из совсем уж скудных сведений о происхождении данного предмета известно, что клинок был экспроприирован революционными матросами в усадьбе князей Юсуповых в Долгопрудном в полном соответствии с Декретом от 16 апреля 1920 года «О конфискации золота и драгоценностей у граждан России» и, таким образом, доставлен в Исторический музей в числе других предметов из коллекции Юсуповых. Тут необходимо сказать, что во второй половине XVIII века в России наблюдался расцвет частного коллекционирования произведений искусства. Среди известнейших собирателей того времени как раз и был князь Николай Юсупов, ставший основателем легендарного родового собрания. На протяжении целых шестидесяти лет он коллекционировал антикварные книги, старинные скульптуры, изделия из фарфора, бронзы, а также собрал восхитительную подборку живописных полотен западно-европейских мастеров. Юсупову принадлежало крупнейшее в России живописное собрание, состоявшее более чем из пяти сотен ценнейших произведений искусства. Его собрание оказалось достаточно универсальным, ведь в те времена объектами коллекционирования становились не только шедевры высокого академического искусства, но и старинные предметы, производившиеся небольшими художественными мануфактурами. Весь этот антиквариат часто служил средой обитания истинного аристократа. Главным его увлечением было современное и античное искусство. Юсупов, пользуясь положением главноначальствующего Экспедиции Кремлевского строения и мастерской Оружейной палаты, которое занимал с 1814 года, пригласил для работы в с. Архангельское лучших московских архитекторов: Бове, Тюрина, Мельникова и Дрегалова. Усадьба раскинулась на обширной территории на высоком берегу Москвы-реки. Регулярный парк украсили мраморные скульптуры, составившие отдельное собрание. Современники отмечали, что усадьба «превосходит все частные замки мраморами не только числом, но и достоинством». Дворянский род Юсуповых берет свое начало с XVI века от Юсуфа-мурзы — хана Ногайской Орды. Это кочевое государство появилось после падения Золотой Орды в середине XV века. Среди детей Юсуфа-мурзы была небезызвестная дочь Сююмбике, которая в 1549-1551 годах правила Казанским ханством, а также сыновья Иль-мурза и Ибрагим — от них произошли две ветви будущих князей Юсуповых. В 1565 году Юсуф-мурза велел своим сыновьям ехать в Москву. Царь Федор Иоаннович отдал им во владение город Романов. Сегодня это город Тутаев в Ярославской области, в котором они и обосновались. Вскоре потомки братьев приняли православие и получили фамилию Юсуповы. Это случилось, после того как сын Иль-мурзы, Абдул-мурза, принимал в Романове московского патриарха Иоакима и подал на стол гуся, не зная, что православным нельзя есть мясо во время строгого поста. За это Федор Иоаннович лишил его всех пожалований. Чтобы вернуть доверие государя, Абдул-мурза решил перейти в православие. Он стал первым из рода, кто принял православную веру: его крестили под именем Дмитрий и фамилией Юсупов-Княжев, даровали титул князя и право на потомственное владение землями. В конце XVIII века Юсуповы-Княжевы начали носить фамилию Юсуповы. Они всегда пользовались уважением царской семьи и входили в круг приближенных. Сыну Дмитрия Юсупова и Екатерины Сумароковой Григорию, царь Федор III Алексеевич еще во младенчестве пожаловал придворный чин стольника. В детстве Григорий Юсупов часто играл с будущим императором Петром и в дальнейшем стал его сподвижником. Во время Русско-Турецкой войны в 1686–1700 годах Юсупов участвовал в Азовских походах, а позже — в Северной войне, Полтавской битве и других известных баталиях. Военную карьеру он закончил в чине генерал-аншефа, который ему пожаловала императрица Анна Иоанновна. У Григория Юсупова было пять детей. В 1740 году его сын Борис стал московским губернатором, тайным советником, а когда на трон вступила императрица Елизавета Петровна — петербургским генерал-губернатором. Позже он возглавил Сухопутный шляхетский корпус: при нем значительно улучшилось содержание кадетов и появились новые дисциплины. В браке с наследницей дворянского рода Ириной Зиновьевой Борис Юсупов воспитал шестерых детей. Дочь Елизавета вышла замуж за князя Андрея Голицына, а Евдокия стала женой курляндского герцога Петра Бирона. Больших успехов в карьере добился младший и единственный выживший сын Бориса Юсупова — Николай. По наследству ему перешло огромное состояние и подмосковное имение Спасское. В 1791 году Юсупов стал директором Императорских театров, а через шесть лет возглавил Эрмитаж. В эпоху правления Павла I он получил звание министра Департамента уделов — ведомства, которое занималось вопросами земель и имений. Позже, при Александре I, его назначили членом Государственного совета. В 1810 году Николай Юсупов приобрел усадьбу Архангельское. Для реконструкции поместья он пригласил лучших архитекторов XIX века: Фому Петонди, Педро ди Готтардо Гонзаго и других. Там Юсупов принимал гостей и устраивал пышные балы. Архангельское называли «Подмосковным Версалем», а ее хозяина — самым богатым вельможей «Златого века». В 1830 году А. Пушкин даже посвятил князю целую Оду, которую закончил словами:

. . . И блеск Алябьевой и прелесть Гончаровой…