Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!

Фонарик вырывает из мрака груду теней. Ящики, стулья без ножек, свернутый ковер. Пыль лежит на всем пушистым, серым саваном. Воздух спертый, пахнет затхлостью и забвением. Делаю шаг вглубь чердака — под ногой проминается что-то мягкое. Труха.

Отвожу луч вправо. Свет скользит по стене, спотыкается о темный прямоугольник в углу. Сундук. Большой, неуклюжий. Не как другие. Его бока покрыты не просто грязью, а чем-то вроде корки. Подхожу ближе, приседаю. Колени упираются в холодные доски. Направляю луч прямо на крышку.

Резьба. Под наслоениями копоти и паутины проступает узор. Не геометричный, а живой — ветви, листья, переплетенные в сложный хоровод. Провожу пальцем по линии. Дерево под грязью твердое, шершавое, но ровное. Мастерская работа. Голова сама наклоняется ближе. Интерес — острая, забытая за сегодняшний день иголка — кольнула под ребра.

Вытираю ладонь о джинсы. Из кармана куртки достаю скребок для краски. Маленький, стальной, всегда со мной. Приставляю к краю крышки, надавливаю. Корка отходит длинными, сухими завитками. Движения ритмичные, скребок поскрипывает. Пыль вздымается столбом, щекочет нос, лезет в глаза. Моргаю, отплевываюсь. Не останавливаюсь.

Чищу квадрат за квадратом. Под коркой — темное, благородное дерево. Орех или мореный дуб. Резьба оживает под лучом фонарика. Каждый листок, каждый завиток становится четче. Дыхание само замедляется. В ушах только скрежет скребка и собственное сердцебиение. Мысли утихают. То густое, тяжелое, что сжало горло с утра, понемногу отпускает.

— Аккуратнее, Насть. Дерево живое. Его кожу не сдирают, его открывают.

Голос отца. Теплый, с хрипотцой. Я вижу его руки — широкие, в застарелых ссадинах, уверенно правящие рубанком. Запах стружки, остро пахнущей, как цитрус. Я в его мастерской, мне десять, и я в восторге от этих волшебных завитков, что выходят из-под лезвия.

Скребок замирает в руке. Грудь сжимает. Не от боли. От ностальгии, острой и сладкой.

— Опять твой хлам? Выбрось уже эту романтику! Реальный мир, Настя! Квартплата, отчеты, карьера!

Другой голос. Ровный, холодный, сегодняшний. Сергей в дверном проеме, уже с чемоданом. Его лицо не злое, усталое. Усталое от меня.

Стискиваю зубы. Впиваюсь скребком в оставшийся комок грязи, сдираю его одним яростным движением. Бросаю скребок, хватаю тряпку. Сухую, жесткую. Тру ей по дереву, будто хочу стереть и этот голос, и эту усталость в его глазах. Пыль летит, дерево теплеет от трения.

Достаю флакон. Масло для дерева, собственный состав, воск и сосновая смола. Откупориваю. Знакомый, терпкий запах бьет в нос, перекрывает запах пыли. Наливаю немного прямо на крышку. Растираю ладонью. Движения становятся шире, плавнее. Масло впитывается, дерево темнеет, проявляет глубину цвета, как мокрый камень. Тепло от ладони и трения смешивается, разливается по предплечью. Это хорошая боль. Боль от работы.

Вожу круги, захватывая всю крышку. Вот и центральная розетка — сложный цветок в переплетении ветвей. Задерживаюсь на ней. Втираю масло тщательнее, по часовой стрелке, как учил отец. Мысль формируется сама, без слов, чистое намерение:

«Вот видишь? Ты замечательный. Ты ценен. Я тебя нашла. Теперь все будет хорошо.»

Полирую розетку краем тряпки, до блеска. Палец скользит по гладкому дереву, наслаждаясь совершенством.

И дерево отвечает.

Тепло приходит не снаружи. Оно рождается внутри розетки и разливается наружу, по всем линиям резьбы. Мягкое, пульсирующее, живое тепло. Я замираю, затаив дыхание. Свет фонарика на крышке меняется — золотистый оттенок становится глубже, насыщеннее, будто изнутри зажгли сотню крошечных свечей.

— Что за…

Щелчок. Громкий, костяной. Замок на передней стенке сундука сам отскакивает, железная дужка падает на пол с глухим стуком.

Крышка приподнимается на сантиметр. Без моей помощи. Из щели бьет ровный, теплый, золотой свет. Он не слепит. Он манит. Обволакивает лицо, как луч летнего солнца. Тянет к себе.

Инстинкт кричит: опасно! Отодвинься!

Руки не слушаются. Пальцы сами цепляются за теплый край крышки. Поднимаю ее. Полностью.

Под крышкой — не дно. Не старые вещи. Бездна. Абсолютно черная, бархатистая, без единой точки света, кроме тех, что струятся по краям и обвивают теперь мои запястья. Они щекочут кожу, тепло их проникает внутрь.

Пол уходит из-под ног. Резко, без предупреждения. Не падаю — проваливаюсь. Воздух вырывается из легких одним беззвучным криком. В уши врывается нарастающий гул, низкий, всезаполняющий, как звук гигантской турбины. Свет чердака, пыль, запах масла — все исчезает. Остается только падение. Вверх? Вниз? Неважно.

Последнее ощущение — дикий, истеричный смех, который так и не вырвался наружу.

Ну конечно. Выросла. Прямо в чертову бездну.

Сознание возвращается не вспышкой, а волной. Сначала — холод. Пронизывающий, мокрый холод в спине, в затылке, в щеке, прижатой к чему-то твердому и неровному. Потом — звук. Собственное хриплое, прерывистое дыхание. И наконец — запах. Он бьет в нос, в горло, щекочет в глубине черепа. Тухлая рыба. Острая, едкая химия, как от сгоревшей проводки. И под этим — густой, теплый, тошнотворный запах мокрой собачьей шерсти.

Я лежу. Не двигаюсь. Веки тяжелые, слипшиеся. Моргаю. Ресницы разлепляются с легким щелчком. Над головой — не привычный потолок. Полоска сиреневого неба между двумя темными громадами.

Пытаюсь повернуть голову. Шея скрипит, мышцы тянутся больно. Щека отлипает от поверхности под ней. Кожа онемела, теперь по ней бегут мурашки. Под щекой — не земля. Камень. Крупный булыжник, мокрый, покрытый тонкой скользкой пленкой. Я лежу в луже. Вода просочилась под куртку, под джинсы. Ткань промокла насквозь, холодит тело.

Делаю первый вдох осознанно. Воздух обжигает горло, приносит с собой новые оттенки вони: плесень, ржавчину, что-то сладковато-гнилостное. Выдыхаю. Пар вырывается изо рта белым облаком. Холодно.

Пальцы правой руки шевелятся. Упираюсь ими в камень. Ногти скребут по шершавой поверхности. Пытаюсь согнуть руку в локте, приподнять верхнюю часть тела. Мышцы дрожат от напряжения. Локоть соскальзывает. Голова падает назад, затылок ударяется о камень. Звезды вспыхивают перед глазами.

Лежу. Смотрю в сиреневое небо. Дышу. В ушах — звон. Постепенно он стихает, и сквозь него пробиваются другие звуки. Капли. Монотонные, размеренные. Капают в воду где-то рядом. И гул. Далекий, низкий, непрерывный. Как шум трансформаторной будки, увеличенный в тысячу раз.

Я здесь. Где бы «здесь» ни было. Это не постель. Не больница. Не улица моего города.

Мысль не формулируется словами. Она просто есть, тяжелым холодным камнем в нижней части живота.

Нужно сесть.

Поднимаю взгляд выше. Стена не просто серая. Камни разного оттенка — от мышиного до графитового. Скреплены не раствором, а чем-то темным, блестящим, как смола. По швам ползут стебли плюща с листьями неестественно синего цвета.

На карнизе под самым небом сидят птицы. Не вороны. Крупнее. С двумя парами глаз — одна над другой. Нижние глаза закрыты, верхние следят за чем-то в небе. Одна поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Смотрит прямо на меня. Издает звук — не карканье, а сухой скрежет, как камни трутся друг о друга.

Отдергиваю взгляд. Передо мной — мостовая. Не асфальт. Крупные, неровные булыжники, между ними проросла жесткая трава цвета ржавчины. В луже рядом плавает не мусор, а какие-то перламутровые чешуйки, отсвечивающие радугой.

Вдыхаю. Запах теперь раскладывается на слои: вонь рыбы — от той лужи справа, где валяется дохлая, покрытая шипами тушка. Гарь — от черного пятна на стене, будто что-то горело пламенем без дыма. Сырость — от мокрых камней. И под всем этим — сладковатая, приторная нота, как от перезрелых фруктов.

Слушаю. Гул не стихает. Это не шум машин. Это ровное, низкое гудение, исходит отовсюду. Как будто сам город дышит. И еще — скрип. Металлический, ритмичный. Откуда-то сверху, будто гигантские флюгера крутятся на ветру.

Правой рукой щипаю себя за запястье левой. Больно. Остро. На коже остаются белые полосы от ногтей, которые медленно краснеют.

Я не сплю.

Живот сжимается в тугой, болезненный узел. Горло перехватывает. Хочется кричать, но звук застревает где-то под грудной клеткой.

Это не мой мир. Это даже не похоже на мой мир. Это что-то чужое. До мозга костей.

Снизу, от земли, доносится легкая вибрация. Словно где-то далеко проехала тяжелая повозка.

Нужно двигаться. Лежать здесь — стать мишенью.

Перекатываюсь на бок. Колени подтягиваю к животу. Упираюсь ладонями в холодный камень. Медленно, преодолевая дрожь в мышцах, встаю на четвереньки.

Перед глазами плывет. Выждать. Сделать вдох. Выдох.

Теперь можно попробовать встать.

Медленно, преодолевая тошноту и головокружение, поднимаюсь на локти. С трудом перекатилась на бок, уперлась ладонями. Они касаются мелкой гальки и слизи на мостовой. Подтягиваю колени, упираюсь ступнями. Немного усилий — и я на ногах.

Мир наклоняется, закручивается спиралью. Хватаюсь за стену. Шершавый камень впивается в пальцы, удерживает от падения. Стою, прислонившись лбом к холодной поверхности. Дышу часто, поверхностно. Сердце колотится где-то в горле.

Делаю шаг. Левая нога волочится, не слушается. Переношу вес на правую. Еще шаг.

И спотыкаюсь. Нога бьется обо что-то твердое, квадратное. Боль резкая, яркая, пробегает по кости. Я ахаю, теряю равновесие. Падаю не назад, а вперед, на колени. Ладони шлепаются в лужу.

Смотрю вниз, туда, где болит нога.

Сундук. Он здесь. Лежит на боку, прижатый к стене. Мой сундук. Тот самый, с чердака.

Но он другой. Дерево, которое только что было теплым и живым под моими руками, теперь почернело, покрылось глубокими трещинами, как высохшая глина. Резьба едва читается, заполнена грязью. Железные обручи покрылись пузырями рыжей ржавчины, местами проедены насквозь. Он выглядит так, будто пролежал в сыром подвале сто лет.

Тянусь к нему. Рука дрожит. Кончики пальцев касаются крышки. Дерево не просто холодное. Оно ледяное, мертвенное. Шершавость стала грубой, острой, будто поверхность изъедена кислотой.

Обхватываю его руками. Пытаюсь поднять. Невероятно тяжелый, будто набит камнями. Тяну на себя. Сундук с глухим стуком падает на дно, встает на боковину.

Стою на коленях перед ним. Дышу на него. Пар от дыхания не оседает на дереве — оно слишком холодное. Просто исчезает.

Откуда-то из глубины памяти всплывает смешок. Истеричный. Ну конечно. Порталы, магия, и теперь мой волшебный сундук — кусок гнилого дерева. Логично. Очень логично.

Сжимаю его покрепче. Он хоть что-то знакомое в этом мире трещащих по швам реальности. Якорь. Уродливый, вонючий, но якорь.

Нужно тащить его с собой. Бросать нельзя. Непонятно почему, но нельзя.

Шум. Не гул города. Конкретный. Шарканье подошв по булыжникам. И голоса. Не ясно, откуда. Звук отражается от стен, путается.

Сердце замирает, потом бьет в грудную клетку частой дробью. Инстинкт кричит: спрятаться.

Бросаю взгляд по сторонам. Переулок пуст. Вправо — тупик, куча мусора. Влево — тот самый поворот, за которым гул и шаги.

Отползаю. Колени скребут по камню. За спиной — груда бочек. Деревянные, почерневшие, некоторые без дна. Пахнут кислым вином, плесенью и чем-то горьким. Заползаю за них, прижимаюсь спиной к холодной стене. Сундук тащу за собой, он громко скребет по мостовой. Замираю, затаив дыхание.

Шаги приближаются. Их двое. Говорят на незнакомом языке. Звуки гортанные, отрывистые, с шипящими и щелкающими согласными. Ничего похожего на русский или английский.

Через щель между бочками вижу тени, падающие на противоположную стену. Вытянутые, искаженные. Потом они сами.

Двое мужчин. Не молодых. В длинных мантиях темно-синего цвета, подпоясанных толстым шнуром. Лица серьезные, сосредоточенные. Один лысый, с густой седой бородой. Другой — с пучком темных волос, собранных на затылке. Они несут между собой деревянный ящик. Простой, некрашеный. Но.

Из-под крышки ящика, из щелей между досками, сочится свет. Мягкий, голубоватый, мерцающий ровным пульсом. Он освещает их руки снизу, делает кожу бледной, почти фосфоресцирующей. Тени от их фигур пляшут по стенам причудливыми пятнами.

Они проходят мимо моей засады. Не замедляют шаг. Не смотрят по сторонам. Их лица освещены снизу этим странным светом — скулы выступают резче, глазницы кажутся черными провалами.

Запах. Не улицы. Острый, чистый запах озона, как после сильной грозы. И что-то еще… сладковатое, травяное.

Они исчезают за поворотом. Их шаги затихают. Свет больше не мелькает на стенах.

Я выдыхаю. Воздух выходит из легких долгим, дрожащим свистом. Тело обдает дрожь — мелкая, неконтролируемая, от кончиков пальцев до корней волос. Челюсти сжаты так сильно, что болят виски.

Сижу за бочками, не двигаясь. В ушах еще звенит от адреналина. Запах озона висит в воздухе, смешиваясь с вони переулка.

Они не заметили. Я — мусор. Невидимка. Или им просто не до меня.

Ящик светился. Не фонариком. Не огнем. Изнутри. Магия. Это слово возникает само, тяжелое и неоспоримое. Здесь есть магия. Значит, портал, странное небо, двухглазые птицы — не галлюцинация. Это правила этого мира.

Мой сундук лежит рядом. Холодный, потрескавшийся, мертвый. Но он пришел со мной. Значит, он — часть правил. Ключ? Билет назад? Или просто багаж?

Живот ноет от голода и страха. Колени горят от ссадин. Но сидеть здесь — ждать, пока придет кто-то похуже.

Разжимаю закоченевшие пальцы, отпускаю край бочки. Беру сундук. Обнимаю его. Тяжесть теперь кажется привычной, почти успокаивающей.

Поднимаюсь. Ноги слушаются лучше. Шаг. Еще шаг. Выхожу из-за укрытия.

Переулок пуст. Смотрю в ту сторону, куда ушли люди в мантиях. Туда, откуда доносится гул и странные звуки.

Потом поворачиваюсь в другую сторону. В сторону тишины. В сторону, где переулок, кажется, ведет к чуть более широкой улице.

Делаю выбор. Иду не за светом магии. Иду в тишину. Тащу свой сундук. Шаг за шагом. От этого места. В неизвестность.

Камень стен меняется на гладкий полированный известняк. Пахнет теперь не рыбой, а пылью, воском и чем-то горьким, как полынь. Тащу сундук за собой, его угол скребет по полу, оставляя на светлом камне темную влажную полосу. Коридор широкий, пустой. Где-то впереди шаги.

Поворачиваю за угол — врезаюсь. Не в стену. В препятствие из шерсти, камзола и бумаги. Что-то тяжелое бьет в грудь, отскакиваю, спотыкаюсь. Сундук вырывается из рук, падает на бок с глухим стуком.

Передо мной мужчина. Он не упал. Отшатнулся на шаг, поправляет очки. Тонкая металлическая оправа, стекла чистые. Лицо бледное, скуластое, без эмоций. Смотрит не на меня. Смотрит на свою папку. Она лежит в луже, которую я принесла на подошвах. Темно-коричневая кожа, толстый корешок. Край в грязной воде.

Он наклоняется. Движение медленное, точное. Поднимает папку, держит ее за ребро, как труп. Вода капает на пол. Верхний лист промок, чернила расплылись синим пятном.

Теперь поднимает на меня взгляд. Серые глаза за стеклами. Опускаются. Сначала на мои кроссовки — ярко-синие, в грязи и зеленой слизи. Потом ползут вверх по джинсам — потертым на коленях, не здешнего покроя. Скользят по куртке — синтетической, с молниями и нашивками. Останавливаются на моих руках, сжимающих ручку сундука — в грязи, в зеленоватой слизи, суставы побелели от усилия. Потом на шею — без цепочек, без воротничка. И наконец на лицо — без косметики, в пыли, с широко открытыми глазами.

Он анализирует. Сортирует. Не находит знакомых категорий.

— Вы от кого?

Голос ровный, без эмоций. Как голос автоответчика.

Открываю рот. Губы слиплись. Глотаю. Больно.

— Я… — хрип вырывается сам. Кашляю. — Извините. Я не…

Показываю на сундук. Он лежит на боку, жалкий.

— Он… оттуда.

Он смотрит на сундук. Брови чуть сдвигаются к переносице. Делает шаг ближе, не отпуская мокрой папки. Наклоняется, разглядывает. Не трогает.

— Откуда именно?

— С чердака, — выпаливаю.

Выпрямляется. Снова смотрит на меня. Взгляд ищет бирку, значок, печать — любой знак принадлежности. Не находит.

— Под кого расписались? Где пропуск на внутренние территории Гильдии Магов?

Слова «Гильдия Магов» падают между нами, как каменные блоки. Я должна знать. У меня должен быть пропуск. Его нет.

Мотаю головой. Молчу.

Вздыхает. Тихий звук разочарования в неорганизованности.

— Гильдейская бирка на одежде отсутствует. Знаки отличия подмастерья или курьера отсутствуют. Лицензии на транспортировку артефактов визуально не обнаружено.

Пауза. Смотрит прямо в глаза.

— Нелегальный курьер. Или воровка артефактов. Предположение первичное.

Отставляет папку к стене, освобождает руку. Тянется к моему локтю. Пальцы длинные, холодные даже через ткань. Фиксирует. Захват твердый, неумолимый.

— Проследуйте со мной.

Поворачивается, начинает идти, увлекая за собой. Делаю шаг, спотыкаюсь о сундук. Он не останавливается. Хватаю сундук левой рукой, тащу волоком.

— Не рекомендуется. Сопротивление при задержании, повреждение имущества Гильдии. Карается по параграфу девятнадцатому. Штраф или отработка.

Сверху — оглушительный грохот. Звон разбитого стекла. Визгливый, отчаянный чих.

Замирает. Пальцы на локте сжимаются сильнее. Закатывает глаза.

— И этот несчастный крапчатоух опять. Вечный нарушитель спокойствия.

Сверху — шуршание. Паническое, быстрое.

Вздыхает, полная усталость. Бросает взгляд на потолок, потом на меня. Лицо снова гладкое.

— Проследуйте. Нарушение параграфа седьмого Устава. Несанкционированное проникновение. Будут вопросы.

Тянет дальше. Иду, почти бегу, волоча сундук. Проходим мимо арок, за которыми люди в синих мантиях. Никто не смотрит. Я — неполадка, которую устраняют.

В голове белый шум. Одна мысль: все. Конец. Не знаю, по каким законам будут судить. Но суд будет.

Он ведет меня по лабиринту коридоров. Камень сменяется темным деревом панелей, потом снова камнем, но более гладким. Воздух становится холоднее, пахнет все сильнее старой бумагой, пылью и сухими травами. Мы останавливаемся у неприметной дубовой двери. Он достает связку ключей, выбирает один, отпирает. Толкает дверь.

Комната крошечная. Одно узкое окно под потолком, забранное решеткой. Света мало. Стол, два стула. Полки от пола до потолка, забитые свитками, книгами, коробками. Пыль везде. Толстым, пушистым слоем на полках, паутина в углах тяжелыми космами, пыльные шарики катаются по полу. Воздух спертый, им трудно дышать.

Он указывает на стул перед столом.

— Садитесь.

Говорит это как констатацию, а не приглашение. Сам обходит стол, садится напротив. Достает из ящика толстый бланк, перо, чернильницу. Ставит перед собой. Поправляет очки. Все движения точные, выверенные.

Я опускаюсь на стул. Дерево скрипит. Сундук ставлю рядом, он занимает половину свободного пространства. Пыль с пола тут же прилипает к его мокрому дну.

Он макает перо в чернила, не глядя на меня.

— Полное имя.

Голос все тот же, сухой.

— Настя… Анастасия.

— Фамилия.

Замираю. Что сказать? Соколова? Здесь это ничего не значит.

— Пока… нет.

Он поднимает на меня взгляд. Без удивления. Пишет что-то.

— Происхождение. Место рождения.

— Россия. Москва.

Пишет. Потом останавливается. Смотрит на написанное. Слегка хмурится.

— Провинция не занесена в реестр. Возможно, опечатка. Исправим позже. Цель визита в Лунную Гавань.

— Я не… Я не приезжала. Я упала.

Он снова смотрит на меня. Его перо замирает над бумагой.

— Уточните.

— Я чистила сундук на чердаке. Он открылся. Я упала внутрь. Очнулась здесь.

Молчание. Он откладывает перо. Складывает руки на столе. Смотрит. Молча. Секунду, две, пять.

— Вы утверждаете, что прибыли через нестабильный пространственный разрыв, активированный бытовым действием.

— Да. Нет. Я не знаю, как это называется. Но да.

Он медленно кивает. Достает другой бланк, с более сложной сеткой.

— Артефакт, предположительно вызвавший разрыв. Описание.

Показываю на сундук.

— Он.

— Возьмите, положите на стол.

Нагибаюсь, обхватываю сундук. Он невероятно тяжелый. С трудом взваливаю его на край стола. Пыль с полок осыпается на него сверху, как серая приправа.

Он не встает. Протягивает руку, проводит ладонью по крышке, не касаясь. Задерживает руку в сантиметре от дерева. Его лицо сосредоточено.

— Резонанс отсутствует. Активная магия не фиксируется. Материал — древесина дуба, возраст… значительный. — Убирает руку. — Внешние повреждения соответствуют длительному воздействию агрессивной среды. Не похоже на ключ.

Он говорит это вслух, но будто сам с собой. Снова берет перо, делает пометки.

В этот момент из-за одной из верхних полок, из груды паутины и рассыпающихся фолиантов, выкатывается комок серой шерсти. Падает на пол с мягким плюхом. Лежит секунду. Потом поднимается, отряхивается.

Это зверек. Размером с крупную кошку. Мех серый в темную крапинку. Огромные уши, как у летучей мыши, поворачиваются в разные стороны. Большие, круглые, влажные глаза смотрят прямо на меня. Мордочка заостренная, на конце черный носик-пуговка. Он чихает. Звонко, отчаянно. От этого чиха с ближайшей полки сваливается еще одна туча пыли.

Человек за столом даже не оборачивается. Только вздыхает. Глубоко, будто это последняя капля.

— Пыльник. Снова здесь.

Зверек — Пыльник — игнорирует его. Он делает несколько неуверенных шагов в мою сторону, припадая на левую переднюю лапку. Останавливается в метре. Его нос шевелится, уши навострены. Он смотрит на меня. Потом на сундук. Потом снова на меня. Издает тихое, вопросительное сопение.

Я замираю. Не знаю, что делать. Улыбаюсь ему слабо. Киваю.

Он в ответ наклоняет голову набок. Потом подходит ближе. Тычется холодным влажным носом в мой ботинок. Обнюхивает. Потом, внезапно, трется щекой о голенище. Мягкий, теплый мех щекочет кожу.

Человек за столом наконец поднимает взгляд от бумаг. Смотрит на Пыльника, потом на меня. Его выражение не меняется, но в уголках глаз появляется что-то вроде усталой досады.

— Он питается этим, — говорит он, указывая пером на слои пыли вокруг. — Энергией застоя, беспорядка. Чем больше бардака, тем он сытее. Вечный паразит архивохранилища.

Я смотрю на полки. На свитки, сбитые в кучу. На коробки, на которые поставлены книги. На горы неразобранных бумаг. На паутину. Мои пальцы начинают непроизвольно постукивать по колену. Профессиональный зуд. Я вижу, как все это можно разложить, протереть, систематизировать. Это физическая боль — видеть такой хаос.

Пыльник, тем временем, запрыгивает мне на колени. Он легкий, теплый. Устраивается, свернувшись клубком, и утыкается носом в складку моей куртки. Издает довольное урчание.

Я смотрю на человека. На его безупречно чистый стол, на аккуратно разложенные бланки. На полный хаос за его спиной.

— А может… — начинаю я тихо, почти против воли. — Может, просто прибраться?

Он замирает. Перо в его руке перестает двигаться. Он медленно, очень медленно поднимает на меня голову. Его серые глаза за стеклами очков смотрят не с раздражением. Не со злостью.

С интересом. Чистым, незамутненным, аналитическим интересом. Как на только что обнаруженный, не классифицированный образец.

Он смотрит на меня так несколько секунд. Потом его взгляд опускается на Пыльника, мирно спящего у меня на коленях. Потом на сундук. И снова на меня.

Он ставит перо в чернильницу. Аккуратно складывает руки.

— Интересное предложение, — говорит он наконец. Его голос звучит так же ровно, но в нем появилась едва уловимая ниточка чего-то нового. Не одобрения. Любопытства. — Но сначала — протокол. Продолжим.

И он снова берется за перо. Но теперь, пока он пишет, его взгляд время от времени возвращается ко мне. Взвешивающий. Оценивающий.

Пыльник тихо посапывает у меня на коленях. Его тепло проникает сквозь ткань, согревает озябшие ноги.

Я сижу прямо. Смотрю на полки с хаосом. И впервые с момента падения чувствую не просто страх.

Раздражение. Острое, профессиональное, чистое раздражение.

Этот бардак нужно уничтожить.

Протокол закончен. Он встает, не глядя на меня, и выходит из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Я сижу, гладя Пыльника по теплой спине между ушами. Он мурлычет. Сундук стоит на полу, мрачный и молчаливый. Через щель в двери доносится далекий звон колокола, отмеряющий часы.

Шаги возвращаются. Не одни. Двое.

Входит он, а за ним — другой мужчина. Дородный, с круглым, добродушным лицом, обманывающим на первый взгляд. Его синяя мантия богаче расшита, на груди — сложный знак из переплетенных ключей и свитков. Он смотрит на меня с ленивым любопытством, как на необычное насекомое.

— Это и есть? — его голос густой, слегка хриплый.

— Да, господин регистратор.

Дородный мужчина — господин регистратор — обходит стол, садится на стул, который только что занимал Эрвин. Стул поскрипывает под его весом.

— Без бирки, без пропуска, — начинает он, зевая. — Найдена на закрытой территории с подозрительным артефактом, — он машет рукой в сторону сундука. — Куча нарушений. Очевидно же.

Я замираю. Горло сжимается.

— Стандартная процедура, — продолжает он, разглядывая свои ногти. — Выдворить за пределы Гильдии. Выкинуть обратно в ту дыру, откуда выползла. Территорию замусоривать запрещено.

Слова «выкинуть» и «выползла» падают, как удары. Я опускаю глаза. Вот и все. Конец. Выброшена на улицу этого чужого мира. Без денег, без знаний, без дома.

— Однако, — раздается сухой, четкий голос Эрвина.

Он стоит у стены, выпрямившись, руки за спиной. Его поза — идеальный солдат на отчете.

— Однако имеется нюанс, господин регистратор. Гражданка утверждает о прямой связи с артефактом. Утверждает, что артефакт явился причиной её появления. Сам артефакт требует осмотра, описания и внесения в основной реестр. В соответствии с параграфом третьим Устава о регистрации аномальных объектов, материальное свидетельство, каковым она является, не подлежит уничтожению или удалению до завершения полной инвентаризации и вынесения решения комиссии по артефактам.

Он говорит быстро, без единой паузы, глядя в пространство над головой начальника. Его голос не дрожит. Это не просьба. Это доклад о соблюдении регламента.

Начальник хмурится. Смотрит на Эрвина с легким раздражением.

— Загружаешь, Лордан. Какая комиссия? Смотрел ты на этот хлам? — Он тычет пальцем в сундук. — Дырявая коробка. В реестр такое нести — только время терять.

— Протокол предписывает, — парирует Эрвин, не меняя интонации. — Игнорирование протокола может быть расценено как халатность при исполнении. Параграф двенадцатый.

Между ними повисает тишина. Начальник изучает Эрвина. Эрвин смотрит в стену. Я затаиваю дыхание. Пыльник на моих коленях перестает мурлыкать, настораживается.

Начальник фыркает. Машет рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Ладно, ладно! Не занудствуй. Бери на поруки. Оформляй как… как материальное свидетельство. Но! — Он приподнимает толстый палец. — Чтобы работала! Без ставки. В главном холле после ночного дежурства — свинарник. Пусть приберет. И чтобы я её больше не видел и не слышал. Ясно?

— Совершенно ясно, господин регистратор, — кивает Эрвин.

— И это пыльное чудище от нее убери! — добавляет начальник, указывая на Пыльника.

— Постараюсь.

Начальник тяжело поднимается, кряхтя. Бросает на меня последний, небрежный взгляд и выходит, хлопнув дверью.

Остаемся вдвоем. Точнее, втроем, с Пыльником. Тишина снова заполняет комнату, теперь она кажется гулкой после его голоса.

Эрвин медленно поворачивается ко мне. Его лицо — все та же каменная маска. Ни облегчения, ни злорадства. Просто факт.

— Вы будете работать уборщицей в главном холле. Без оплаты. Проживание — договоритесь с хозяином харчевни «Веселый гном» у Восточных ворот. Скажете, что от Гильдии. Он предоставит комнату и питание в обмен на помощь по кухне. Завтра в семь утра быть здесь. Вам выдадут инвентарь.

Он говорит, как зачитывая инструкцию. Спасение? Нет. Это перевод из категории «проблема» в категорию «ресурс». Бесплатный ресурс.

Я киваю. Слова застревают в горле.

— Можете идти, — говорит он. — Вон тем коридором налево, до конца, потом по лестнице вниз. Выход на площадь Искусного Камня.

Поднимаюсь. Ноги ватные. Беру сундук. Он кажется еще тяжелее. Пыльник спрыгивает с колен, садится на пол, смотрит на меня.

Иду к двери. Останавливаюсь на пороге. Оборачиваюсь.

— Спасибо.

Говорю это тихо, но в тишине комнаты звучит громко.

Он уже сидит за столом, снова что-то пишет. Не поднимает головы.

— Это не благотворительность. Это следование регламенту.

Я выхожу в коридор. Иду, куда он сказал. Камзол и мантия скрылись из виду.

В коридоре, из тени, ко мне пристраивается серая тень. Пыльник. Он идет рядом, припадая на левую лапку, но не отставая. Его большие глаза смотрят на меня снизу вверх.

Я останавливаюсь. Он останавливается. Смотрю на него.

— Тебя же просили убрать.

Он фыркает, будто говоря «как будто он может меня заставить». Потом тычется носом в мою руку.

Я снова иду. Он идет рядом.

Спускаюсь по лестнице. Передо мной открывается огромная площадь, залитая странным сиреневым светом заката. Люди, экипажи, крики торговцев. Чужой мир.

Я стою на последней ступеньке, сжимая ручку сундука. Сердце бьется часто, но уже не от паники. От усталости. От осознания. Я не выброшена. Я… принята на работу. На самую дрянную работу в этом мире.

Пыльник садится у моих ног, смотрит на площадь, потом на меня.

Я делаю глубокий вдох. Воздух пахнет уже не рыбой, а дымом, едой и чужими специями.

— Ну что, — говорю я ему тихо. — Поехали. Искать «Веселого гнома».

Делаю первый шаг с ступеньки на площадь. Пыльник встает и следует за мной, его тень смешивается с моей в длинных сумерках.

Не дом. Не победа. Но отсрочка. Маленький, зыбкий плацдарм. И существо с большими ушами, которое почему-то решило, что я его новая точка притяжения.

Пока что достаточно.