Руководство по неудачной смерти

В Оссарисе умереть — занятие хлопотное. Казалось бы, что может быть проще: вдох, выдох, короткий вскрик, и ты освобождаешь место в очереди за хлебом. Но нет — в Оссарисе даже смерть требует терпения, бумаг и чьей-нибудь подписи. Город слишком тесен, чтобы позволить себе роскошь окончательного конца. Под каменными мостами лежат десятки поколений, сваленные слоями, как архивные свитки: некоторые из них шевелятся от сквозняка, некоторые — от привычки.

Тир умер именно так, как и жил: без замысла, без смысла и, разумеется, без свидетелей. Он всегда был воришкой — не героическим, а мелким, вроде тех уличных мышей, что крадут хлебные крошки у нищих. Вечером он тянулся за чужим кошельком, и в тот же миг кирпич, слетевший с крыши, рассудил спор судьбы и амбиций одним точным ударом. Без последних слов, без пафоса. Даже смерть, казалось, прошла мимо, не удостоив его взглядом.

Если бы все на этом закончилось, Оссарис не заметил бы потери. Но, как водится, кому-то непременно вздумалось вмешаться. На свете есть люди, которым обязательно нужно сунуть нос в вечность и посмотреть, что там внутри.

Одним из них был Эмори — юный некромант, самоучка и, по совместительству, самое несчастное недоразумение кладбищенской науки. Ему было восемнадцать, и он относился к смерти с тем же восторгом, с каким дети относятся к пиротехнике: не зная, что именно сейчас взорвется.

Он купил тело у Перекройщиков — серой гильдии, торгующей свежими покойниками под видом «учебного материала». Сумма сделки была смехотворна, качество — превосходное: плоть без изъяна, руки тонкие, кожа белая, а спина такая прямая, что казалось, ею можно резать хлеб. Эмори решил, что судьба наконец улыбнулась. Улыбка, правда, оказалась гнилой.

Ночь стояла тихая, надгробья потели от сырости, свечи чадили, и юный некромант, не имея ни опыта, ни руководства, читал свое первое заклинание, путая порядок слов и глотая окончания. Слова падали в землю, как дождь, и казалось, что сама почва вздыхает от скуки. Затем воздух дрогнул, крышка гроба прогнулась, и изнутри донесся сиплый, оскорбленный голос:

— Что, к демонам, опять проспал завтрак?

Эмори, бледный и взволнованный, выронил лопату. Перед ним поднялся человек — мертвенно-бледный, но живой, по крайней мере, внешне. На нем была мраморная кожа, лицо с чертами, будто высеченными из гордости, и взгляд, в котором не было ни капли благодарности.

— Вы… живы! — выдохнул некромант, спотыкаясь на каждом слове.

— Нет, мальчик, ты ошибся. Я как раз умер, — ответил человек хрипло. — А теперь, похоже, у тебя проблемы.

Тир долго не понимал, где находится. Мир был размыт, воздух пах воском и глиной, а собственное тело казалось чужим, как плохо сшитая одежда. Он посмотрел на свои руки — длинные, ухоженные, не его. Голос звучал чуждо, даже мысли эхом отдавались в пустом черепе, словно не находя привычных углов.

Эмори что-то лопотал о чуде, о прорыве, о возможности войти в историю, но Тир слушал краем сознания, потому что гораздо сильнее его занимала одна мысль: это тело не его. Оно было слишком чистым, слишком правильным, и в каждой мышце чувствовалась вымуштрованная благородность, которая отталкивала.

— Что это за кожа? — наконец спросил он. — Я похож на надгробный ангел.

— Это лучшее, что у меня было, — оправдывался Эмори. — Тело аристократа, из дома Торгрейвов. Считай, повезло.

— Повезло?! — Тир захохотал, и смех получился сухой, словно скрип гробовой крышки. — Ты оживил меня в теле Торгрейва? Да их фамилия даже у мертвецов вызывает изжогу!

Эмори растерялся. Он не знал, кто такие Торгрейвы, но по выражению лица своего клиента понял, что совершил ошибку городского масштаба.

— Я… я могу все исправить, — заикаясь, пробормотал он.

— Исправить? — переспросил Тир, ощупывая идеальную челюсть и безупречно прямую спину. — Мальчик, если ты найдешь способ вытащить меня отсюда, я лично отнесу твою голову в Инквизицию. С благодарственной подписью.

Эмори сглотнул. Где-то над ними лениво перекликались вороны, ветер гнал по кладбищу запах гнили, и все происходящее казалось дурной шуткой, рассказанной слишком поздно.

Тир, сидя на краю своего нового гроба, осознал, что жизнь снова сыграла с ним в кости — и снова без разрешения. Он умер глупо, воскрес нелепо, и теперь, к своему ужасу, дышал легкими человека, которого при жизни презирал всей душой.

Ирония, конечно, в том, что смерть освободила бы его гораздо дешевле.

Мгновение после того, как Тир сел, земля вокруг еще подрагивала — будто сама не могла поверить в происходящее. Эмори стоял с лопатой наперевес, не решаясь приблизиться, и выглядел так, будто вот-вот попросит прощения у всех богов сразу, даже у тех, что специализируются на запоре и громоотводах.

Тир же, напротив, выглядел… раздраженным. Он уже успел ощупать свои новые руки, длинные, без мозолей, и теперь, нахмурившись, пытался согнуть пальцы в привычный воришкин замок. Пальцы послушались, но с каким-то неприличным изяществом, словно всю жизнь держали не нож, а бокал вина.

— Что это за безобразие? — процедил он, глядя на Эмори. — Где мои нормальные руки?

— Н-нормальные? Ну… ваши старые были… — Некромант сглотнул. — Не в лучшем виде... наверняка.

— Зато мои! — огрызнулся Тир. — А это что за... фарфор?

Он хлопнул себя по груди, ожидая привычного отклика — глухого, мясного, родного. Ответом было сухое, звонкое постукивание, как будто по крышке гроба. Впрочем, в каком-то смысле — так оно и было.

— Ты, — Тир поднял на Эмори взгляд, — рассказывай быстро. Что ты сделал и зачем.

— Ну, я… я думал… попробовать связать душу и тело. Чисто экспериментально. Учебная практика.

— Учебная, значит? — Тир медленно кивнул. — А если бы не получилось?

— Тогда вы остались бы мертвы.

— Великолепно. Так почему я теперь не остался?

Эмори молчал. В лунном свете его лицо было меловым, как у покойника, и Тир впервые подумал, что вот кто действительно выглядел бы уместно в гробу.

Сырой ветер шевелил траву, где-то в стороне хлопала ветхая дверь склепа, и вся сцена выглядела так, будто кто-то неумело поставил комедию на фоне ужаса.

Впрочем, так и было.

Тир с трудом поднялся на ноги — тело, хоть и крепкое, казалось чужим, каждое движение требовало договоренности. Он споткнулся, поморщился, и ругнулся так, что даже вороны, дремавшие на крестах, недовольно пересели повыше. Ругательство, впрочем, прозвучало странно: интонация получилась аристократическая, будто он читал брань по книге хороших манер.

— Ох ты ж... — Тир остановился, потрясенный. — Что это за мерзость?

— Ваш голос, — тихо сказал Эмори, — это нормально. Посторонние эффекты адаптации.

— Посторонние эффекты? Мальчик, я звучал, как приличный человек!

— Так и должно быть.

— Исправь. Сейчас же.

— Я… не знаю, как.

Повисла пауза. Долгая, неловкая, такая, в которой даже мертвые начинают потеть.

Потом Тир, стиснув зубы, подошел ближе и схватил Эмори за ворот.

— Слушай сюда, мой юный могильный гений. Ты вытащил меня из смерти. Без спроса.
Теперь — мило верни все как было.

— Это невозможно! — пискнул некромант. — Душа привязана к телу.

— Тогда отвяжи!

— Это запрещено Инквизицией!

— А оживлять — нет?

— Это… не совсем оживление. Это… теоретическая демонстрация.

— Теоретическая? — Тир ухмыльнулся, щурясь. — Значит, если я сейчас теоретически оторву тебе голову, никто не обидится?

Эмори открыл рот, но сказать ничего не успел: земля под их ногами издала влажный вздох, где-то хлопнула створка склепа, и весь мир словно вспомнил, что такие разговоры на кладбище плохо заканчиваются.

Тир отпустил ворот, выдохнул, шагнул в сторону и сел прямо на надгробие, как на лавку в парке. Он был мертвец, а выглядел усталым живым человеком.

— Ладно, — произнес он наконец, — слушай сюда. Я не знаю, что ты наделал. Но если в ближайшее время я не вернусь туда, где мне было хорошо, я пойду в Инквизицию.

— Но… они меня убьют!

— Зато, может быть, разберутся с тобой по инструкции.

Эмори замер, глаза расширились, рот приоткрылся, и на его лице впервые появилось выражение настоящего ужаса.
И в этот момент Тир понял, что впервые за всю эту ночь ему стало чуть-чуть легче.

Потому что даже если весь мир сошел с ума, он все еще мог кого-то напугать.

Некоторое время они молчали. Тишина стояла вязкая, болотная — из тех, что тянет из земли запах прелых венков и старого воска. Тир сидел на надгробии, держа в руках чужие, изящные ладони, и пытался привыкнуть к мысли, что теперь он — словно вор, угодивший в чужую шкуру. Эмори переминался с ноги на ногу, держа лопату, как крест, которым бесполезно отпугивать собственную глупость.

— Значит, — наконец произнес Тир, протягивая слова медленно, будто каждое стоило отдельной обиды, — ты хочешь сказать, что это мое новое тело?

— В определенном смысле — да, — робко кивнул Эмори.

— А в старом, непременительном смысле, — уточнил Тир, — где оно?

Эмори моргнул.

— Э-э… в каком смысле?

— В прямом, черт тебя дери. Где мое тело? Мое нормальное, родное, с шрамом под ребром и кривыми пальцами. Верни.

— Вернуть… — Эмори озадаченно огляделся, словно искал неподалеку шкаф с запасными трупами. — Боюсь, это затруднительно.

Тир прищурился.

— Почему?

— Ну… — Некромант потупился. — Я не совсем уверен, где оно.

— Что значит не уверен?

— Понимаете, я… я покупал тело у Перекройщиков. Они не уточняют подробности.

— Они тебе продали меня?!

— Возможно. Хотя, если честно, я не спрашивал имени.

Тир медленно встал.

Сорочка, в которую был облачен Торгрейв, прилипла к влажной коже, в глазах зажегся злой огонь — живой, настоящий, уличный, совсем не лордский.

— То есть ты даже не знаешь, кого вытаскивал из гроба?

— Я… выбирал по состоянию. Это тело выглядело прилично.

— Прилично? — переспросил Тир, вздергивая подбородок. — Да у него ногти чище, чем у меня совесть!

Эмори нервно сглотнул и попытался улыбнуться, но улыбка вышла так, будто он пробует яд.

— Если честно, вы гораздо лучше предыдущих образцов.

— Образцов?! — Тир шагнул ближе. — Послушай, алхимический эксперимент с ушами, ты вытащил мою душу, засунул ее в какого-то павлина, а теперь еще и называешь меня образцом?

— Это был научный интерес!

— А теперь будет практический! — рявкнул Тир, схватив Эмори за ворот и встряхнув. — Где мое тело?

— Я не знаю! — визгнул тот, и голос его сорвался. — Никто не знает, какое из них ваше.

— Что значит — “никто”?

— Перекройщики не ведут записей. Они продают по свежести!

Тир замер, держа его за воротник, потом медленно отпустил и выдохнул.

— Великолепно, — сказал он устало. — То есть даже смерть теперь работает по принципу мясной лавки.

Он провел рукой по лицу — чужому, гладкому, мерзко правильному.

— Ты хоть представляешь, каково это — не узнать собственную руку?

— Ну, я… пытался представить.

— У тебя не получится. У тебя слишком мало мозгов и совести.

Эмори опустил взгляд, как провинившийся школьник, которого застали за воскрешением кота. Ветер пробежался по кладбищу, свечи, вонзившиеся в землю, дрогнули, и на мгновение лица обоих осветились оранжевым, почти живым светом.

— Слушайте, — тихо сказал Эмори, — может, не все так плохо. Вы живы, дышите, говорите. Это же… чудо.

— Чудо? — хмыкнул Тир. — Мальчик, чудеса — это когда каша не пригорает. А это — оскорбление.

Он сделал шаг в сторону, оглядел ночное кладбище: мраморные ангелы, перекошенные кресты, густой пар над землей.

— Я умер, и все, чего я хотел — тишины. Без жизни. И вот, пожалуйста. Новый рассвет, новое тело и старые проблемы.

— Я могу попытаться вернуть вас обратно, — тихо пробормотал Эмори. — Теоретически.

— А практически?

— Практически… это невозможно.

— Тогда не обещай. — Тир повернулся, глядя прямо в лицо некроманту. — Если не можешь вернуть мне мое тело, хотя бы найди его.

— Зачем?

— Чтобы я мог умереть в нем как человек, а не как надгробие с лицом самодовольного ублюдка.

Эмори открыл рот, но ничего не сказал. Он впервые почувствовал, что этот вор, этот мертвец, говорит с ним не как чудовище — а как человек, которого просто вытащили слишком рано.

— Ладно, — сказал наконец Тир, устало махнув рукой. — Ты не знаешь, где мое тело, я не знаю, где твои мозги. Считаем, что мы квиты.

Он обернулся, глядя на темный город за кладбищенской оградой, где внизу дрожали огни таверн и борделей. — Надо выбираться отсюда, пока нас обоих не нашли.

— Но куда вы пойдете?

Тир пожал плечами, иронично, по-человечески.

— Куда всегда ходят воры, мальчик. Туда, где никто не задает лишних вопросов.

Он шагнул вперед, и хрустнувший под ногами череп — возможно, чей-то бывший сосед — только подтвердил, что путь обратно в смерть закрыт.

Они шли долго — не потому, что путь был длинен, а потому, что Тир на каждом шагу пытался договориться со своими новыми ногами. Тело Торгрейва шло, как по парадному ковру, и каждый камень мостовой будто возмущался такой наглостью. Эмори брел рядом, держа лопату, как трость совести.

Город встречал их ночной дрожью: в узких переулках булькал сточный дождь, где-то звенели колокольчики ночных лавок, торгующих всем — от благовоний до запретных молитв.

Оссарис пах плесенью, вином, и тем особым дымом, что идет от человеческих жизней, горящих медленно и без пользы.

— Замедлись, — прошипел Тир. — Этот павлин, в теле которого я теперь сижу, ходит, как по ковровой дорожке. Я чувствую, как мои колени думают, прежде чем согнуться.

— А-а… моторная память, — пробормотал Эмори. — Остаточное влияние тела.

— Отлично, теперь я еще и чей-то остаток. Замечательная перспектива.

Он попытался сунуть руки в карманы — и обнаружил, что в этих брюках карманов нет вовсе. Тело аристократа не знало, что такое необходимость прятать руки. Тир выругался, но и ругательство вышло каким-то изысканным, как будто он оскорбил кого-то в поэзии.

— Ты слышал? — мрачно сказал он. — Даже мои ругательства теперь с маникюром.

Эмори не ответил. Он смотрел на город так, будто впервые видел живых людей. Для него Оссарис был учебником в кожаном переплете, где каждая страница — труп.

Улицы петляли вниз к реке. Там, под арками, прятался настоящий Оссарис — тот, что не попадал на картины и в летописи. Сырой, желтый свет фонарей, вывески с облупившимися черепами, запах жареного лука и дешевой магии. Здесь жили те, кто не удостоился родовых гербов, но все еще не удостоился смерти.

Тир невольно замедлил шаг. Ему казалось, что камни под ногами узнают его. Каждый шаг отзывался в теле Торгрейва, как фальшивая нота.

— Сюда, — шепнул Эмори, ведя его в боковой проход между лавкой подержанных амулетов и домом, где из окон лился фиолетовый свет.

— Надеюсь, ты ведешь меня не на еще одно кладбище, — буркнул Тир.

— Почти. Я живу у прачки.

— Прекрасно. Я всегда мечтал закончить свое посмертие в компании простыней.

Они юркнули во двор. Здесь было тихо, если не считать бесконечного капанья воды и звона колокольчиков на двери соседней харчевни. Эмори открыл дверь в свою комнату — низкий потолок, стол, заваленный бумагами, запах серы, плесени и дешевой надежды. Свеча дрожала на подоконнике, отражаясь в бутылках с зелеными остатками зелья.

Тир сел на табурет и уставился в окно.

На стекле отражалось его новое лицо — нечетко, расплывчато, но достаточно, чтобы понять: перед ним не вор. Перед ним — лорд. Безупречно правильный, надменно красивый, с тем самым выражением, которое он всю жизнь ненавидел.

— Ну что, — сказал Тир медленно, не отрывая взгляда от стекла. — Вот и оно. Мое новое "я". Выглядит как человек, которому я бы при жизни сунул нож под ребра из принципа.

Эмори вздрогнул.

— Это все временно. Мы найдем решение.

— Конечно. Сначала найдем мое тело, потом твое чутье, потом логику в этой каше. Все временно, кроме глупости.

Он провел ладонью по лицу, словно хотел стереть чужие черты, но кожа была холодная, неподатливая, чужая.

— Ты ведь даже не знаешь, как я выглядел, да? — спросил он вдруг.

Эмори поморщился.

— Нет… но, возможно, найду записи.

— Какие еще записи?

— Ну, Перекройщики… иногда оставляют бирки.

— Бирки? Ты хочешь сказать, что мое тело где-то валяется с ярлычком на ноге, как кусок мяса?

— Не обязательно валяется, — попытался смягчить он.

— Прекрасно, — усмехнулся Тир. — Значит, где-то в этом городе мой труп занят. Надеюсь, ему там веселее, чем мне.

Он замолчал, и тишина снова наполнилась звуками капели и шуршания бумаги.

Эмори, наконец, тихо сказал:

— Вы… вы не хотите жить?

— А ты хочешь, чтобы я радовался? — Тир поднял на него взгляд. — Я умер, как дурак. Теперь живу, как шут. Нет, мальчик. Я хочу вернуть то, что было моим. Даже если это просто гниющее мясо под землей.

Некромант опустил голову.

Тир посмотрел на свои длинные, слишком чистые пальцы. Пламя свечи дрогнуло, и рука в отражении не его, а чья-то другая, с чужими намерениями и воспоминаниями. Вдалеке, за окном, город кашлянул — длинно и тяжело, будто сам не мог избавиться от старого трупного запаха.

— Значит так, слушай, сопляк, — сказал он, — если мое тело у Перекройщиков, я не хочу знать, что они с ним делают. Эти ублюдки пришьют мне третью ногу, вставят стеклянный глаз и будут продавать как “редкий экземпляр”. Если через три дня ты не найдешь мой труп — я иду в Инквизицию. Сам. В этом теле. И расскажу, кто вытащил мертвеца из земли. Тебя разберут на органы быстрее, чем успеешь пискнуть “эксперимент”. Понял?

Эмори побледнел и только кивнул.

— Вот и славно, — добавил Тир, садясь обратно. — А теперь думай. Или я сделаю из тебя учебное пособие для палачей.