Рунных дел мастер

Сначала был холод.

Не зимний, привычный — когда выходишь из проходной завода и ветер с Урала бьёт в лицо так, что слёзы замерзают на щеках. Другой. Глубинный, словно кто-то выдернул из тела всё тепло разом, как пробку из ванны. Холод шёл изнутри, из-под рёбер, и расходился к пальцам рук и ног тупыми волнами.

Марк открыл глаза и не увидел ничего знакомого.

Небо было слишком синим. Не серо-голубым, как над Челябинском в редкий ясный день, а густо-синим, почти ультрамариновым — такой цвет бывает на рекламных плакатах авиакомпаний, но не в реальной жизни. Солнце стояло высоко, белое и колючее. Трава под спиной — высокая, жёсткая, с тонким запахом чего-то горьковатого. Не полынь. Похоже, но не она. Горечь была мягче, с каким-то медовым оттенком, как будто полынь скрестили с липой и полученный гибрид отправили на вольные хлеба.

Он лежал на спине, раскинув руки. Над головой неторопливо плыло одинокое облако — белое, вытянутое, похожее на заводской дымок из трубы ТЭЦ.

Марк сел.

Голова гудела так, словно кто-то зажал её в тиски и провернул на пол-оборота. Перед глазами плыло, но не сильно — скорее как после дурного сна, чем после удара. Он подождал, пока мир перестанет качаться, и начал инвентаризацию.

Руки — на месте, две штуки, царапин нет, синяков нет. Ноги — тоже на месте, босые. Одежда... не его. Вместо куртки-аляски и рабочих штанов — грубая холщовая рубаха до колен. Серо-коричневая, пошитая крупными неровными стежками. Штаны — мешковина, перетянутая на поясе верёвкой. Ботинок нет. Носков нет. Трусов, кажется, тоже нет.

— Замечательно, — сказал Марк.

Карманов на этой одежде не было. Ни телефона, ни кошелька, ни ключей. Ничего на шее, ничего на запястьях. Он был чист, как заготовка перед первичной обработкой — ни одной метки принадлежности к прежней жизни.

Он огляделся.

Поле. Большое, холмистое, без края — трава уходила к горизонту волнами, как застывшее зелёное море. Редкие деревья стояли поодиночке: не берёзы, не сосны — что-то незнакомое, с серебристой корой и узкими тёмными листьями, похожими на ивовые, но жёстче. Ветер шевелил их верхушки, и листья отливали то тёмно-зелёным, то серебром, как двусторонняя фольга.

Справа, километрах в двух, — дорога. Грунтовая, хорошо различимая по рыжей полосе утоптанной земли среди зелени. За ней, дальше, на возвышенности — город.

Марк смотрел на город и пытался вспомнить, когда в последний раз видел каменные крепостные стены вживую. Наверное, в Казани, на экскурсии в школе, если это считается. Но Казанский кремль — это музей, побелённые стены и туристы. А эти стены были... рабочие. Серо-жёлтый камень, потемневший от времени, с башнями по углам, с зубцами наверху. За стенами — крыши. Черепица, красная и бурая, плотно пригнанная. Никаких труб, антенн, проводов. Ни одного следа электричества. Над самой высокой башней — флаг, тёмно-синий с чем-то золотым, на таком расстоянии не разобрать.

Город был живой. Даже отсюда Марк видел движение у ворот — крохотные фигурки людей, повозки.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос был хриплый, чужой.

Это было его универсальное слово для ситуаций, когда реальность не лезла ни в какие рамки. Станок выдал партию с отклонением в два допуска — «ладно». Начальник цеха в третий раз за неделю поменял техзадание — «ладно». Проснулся в поле непонятно где, в чужой одежде, без документов, телефона и малейшего представления о происходящем — «ладно».

Паника — это потеря времени. На заводе он усвоил это крепко. Когда на литейном участке потёк ковш, первым делом не орать — первым делом перекрыть подачу. Потом разбираться.

Сейчас подача — это эмоции. Первым делом — информация.

Он встал не сразу. Попытался — колени подогнулись, и он сел обратно в траву. Второй раз получилось лучше. Ноги держали, хоть и подрагивали, как после долгой болезни. Тело было слабым, но не больным. Скорее — пустым. Как будто его выключили и включили заново, и системе нужно время на загрузку.

Марк осмотрел себя подробнее. На руках мозоль на правой ладони, от резца. Шрам на указательном пальце левой — порезался о заусенец на заготовке два года назад, Петрович тогда ещё ржал: «Технолог, а палец от железки убрать не можешь». Родинка на внутренней стороне запястья. Всё его.

Тело тоже его. Среднего роста, средней комплекции, не жилистый и не рыхлый. Двадцать восемь лет, сто семьдесят шесть сантиметров, семьдесят четыре килограмма на последнем медосмотре. Может, сейчас чуть меньше — рёбра прощупывались отчётливее, чем он привык.

Значит, не чужое тело. Уже хорошо. Одну переменную можно исключить.

Марк восстановил хронологию. Четверг, двадцать шестое октября. Закрыл смену в шестнадцать тридцать. Переоделся. Вышел через проходную. Свердловский проспект, сто метров до остановки. Было темно, фонари горели. Он думал про ужин — в холодильнике оставались пельмени и полбанки аджики.

Потом — вспышка. Белая, без звука, без предупреждения. Как будто лопнула гигантская лампа прямо перед глазами. И темнота.

И вот — поле.

— Инсульт, — предположил он. — Кома. Лежу в реанимации и вижу развёрнутый глюк.

Он ущипнул себя за предплечье. Больно. Конкретно больно, а не «больно во сне». Сорвал травинку, растёр между пальцами — запах ударил в нос, резкий, настоящий, многослойный. Посчитал пульс на запястье, прижав пальцы к артерии. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Ровный, без перебоев.

Для инсульта — слишком хорошо. Для комы — слишком последовательно. Для сна — слишком долго и слишком детально.

Он подобрал камень с земли. Маленький, серый, острый. Повертел в руках. Вес, фактура, температура — всё настоящее. Камень как камень. Он положил камень обратно.

— Значит, не глюк. Ладно.

Идти босиком по некошеному полю — удовольствие ниже среднего. Трава цеплялась за штанины, мелкие камни попадались под ноги с каким-то целенаправленным упорством, будто их специально разложили по маршруту. Каждый третий шаг — «ай». Каждый пятый — слово покрепче, из лексикона литейного цеха.

К тому моменту, когда он выбрался на дорогу, ступни горели, а штанины были мокрые от росы. Зато согрелся — внутренний холод отступил, сменившись обычным ощущением тела после нагрузки. Мышцы работали нормально. Координация в порядке. Голова прояснилась.

Грунтовка была утоптана до каменной твёрдости. Марк присел на корточки и посмотрел на следы. Следы колёс — узкие, с характерным рисунком деревянных ободьев. Не резина. Следы копыт — много, разного размера, некоторые свежие. Следы ног — в основном что-то мягкое, кожаное, без рисунка подошвы. Никаких протекторов. Ни одного.

Он выпрямился и посмотрел в сторону города. Два километра по ровной дороге. Полчаса ходьбы, если не спешить.

Солнце стояло высоко, было тепло — градусов двадцать пять, может, чуть больше. Не октябрь. Совсем не октябрь. В Челябинске в конце октября — минус пять и первый снег.

Он пошёл к городу. По дороге его обогнали дважды. Первой была телега. Невысокая лошадь — или что-то очень похожее на лошадь, но с чуть вытянутой мордой и кисточками на ушах, как у рыси, — тащила груз мешков. Возница — бородатый мужик в кожаной безрукавке — покосился на Марка и что-то крикнул. Интонация была понятна: что-то среднее между «с дороги» и «чего встал». Слова — нет.

Язык был незнакомый. Совсем. Не английский, не немецкий, не что-то славянское — Марк бы распознал хотя бы группу. Мягкий, с гортанными согласными и длинными гласными. Как будто кто-то взял арабский, убрал из него резкость и добавил скандинавской певучести.

Марк посторонился. Телега проехала, обдав запахом навоза, пота и чего-то мучного. Возница больше не обернулся.

Вторым был пеший — мальчишка лет двенадцати, босой, как и Марк, с холщовой сумкой через плечо. Шёл быстро, почти бежал. Поравнявшись с Марком, глянул снизу вверх — любопытно, но без страха. Что-то сказал, коротко, весело. Марк не понял ни слова. Мальчишка пожал плечами и убежал вперёд.

Два контакта — ноль информации. У ворот всё оказалось сложнее, чем он надеялся. Стража — двое в кольчугах, с короткими копьями — стояла по обе стороны от арки. Через ворота тёк ручеёк людей: крестьяне с корзинами, торговцы с тележками, женщина с двумя козами на верёвке. Стража пропускала всех, иногда кивая, иногда перебрасываясь парой слов.

Марк пристроился за очередной телегой и двинулся к воротам. Левый стражник — молодой, с рыжими усами — поднял ладонь. Стоп.

Сказал что-то. Два слова. Вопросительная интонация. Марк не понял.

Стражник повторил, медленнее. Марк развёл руками — жест универсальный.

Стражник нахмурился. Посмотрел на Марка — босые ноги, мешковина, никаких вещей. Повернулся к напарнику, бросил короткую фразу. Тот хмыкнул. Рыжий снова посмотрел на Марка и мотнул головой в сторону — мол, отойди.

Марк отошёл. Встал у стены, наблюдая. Стража пропускала всех. Крестьян, торговцев, мальчишку с сумкой — того самого, что обогнал его на дороге. Всех, кто выглядел как местный или хотя бы мог сказать пару слов.

Его — нет. Потому что он не мог ответить на простейший вопрос.

Марк сел у стены и стал смотреть. За следующий час он увидел, как не пустили ещё двоих — старуху в лохмотьях, которая бормотала что-то бессвязное, и пьяного мужика, который еле стоял на ногах. Обоих просто отправили прочь, без грубости, без оружия. Подозрительно...

Остальных — пропускали. Марк считал и сортировал. Телеги с грузом — без вопросов. Люди с вещами — как правило, тоже. Люди без вещей — иногда спрашивали, иногда нет. Зависело, похоже, от внешнего вида и уверенности. Кто шёл как к себе домой — проходил. Кто мялся — привлекал внимание.

Он запомнил несколько слов. Стражники повторяли одно и то же десятки раз, и даже без понимания языка паттерн был очевиден. Приветствие — одно слово, короткое. Вопрос — два слова, первое одинаковое у всех. Ответы — разные, но часто похожие.

К вечеру ворота закрылись. Тяжёлые створки сдвинулись, стражники ушли внутрь. Снаружи осталось человек десять — бродяги, нищие, опоздавшие путники. Кто-то развёл костёр у стены. Марк подсел. Его не прогнали.

У костра сидели молча. Марк слушал. Двое разговаривали между собой — тихо, лениво. Он ловил звуки и пытался разделить поток на отдельные слова. Получалось плохо, но кое-что зацепилось. Одно слово повторялось часто — то ли «кернау», то ли «кэрно». Может быть, название города. Может быть, ругательство.

Каменная стена за спиной хранила дневное тепло. Ночь была ясная, тёплая, с незнакомыми созвездиями. Марк долго смотрел на небо, пытаясь найти Полярную звезду или хотя бы ковш Большой Медведицы. Не нашёл ничего знакомого.

Это было хуже, чем незнакомый язык. Хуже, чем крепостные стены и телеги. Язык можно выучить. К стенам можно привыкнуть. Но чужое небо — это приговор. Это значит, что Свердловского проспекта нет не за горизонтом, а вообще нигде. А на что он рассчитывал? Нет на земле настолько отсталых мест, папуасы и те уже давно со смартфонами ходят.

Марк лёг на бок, подтянув колени к груди. Земля была жёсткая, камни давили в бедро. Рядом кто-то храпел.

Он не думал о доме. Не позволял себе. Вместо этого он вспоминал слова, которые услышал за день. Приветствие стражников. Окрик возницы. Фразу мальчишки. Повторял про себя, привыкая к звучанию. Четыре слова — это мало. Но вчера было ноль.

Завтра утром ворота откроются. И он войдёт.

Марк закрыл глаза.

Последняя мысль была инженерная, привычная, как рефлекс: если стражник спрашивает одно и то же у всех — значит, это стандартный вопрос. Скорее всего «кто такой» или «откуда». Ответ можно подготовить, даже не зная языка. Достаточно выглядеть так, будто ты знаешь, что отвечать.

Уверенность — это тоже инструмент. Марк это знал. На заводе это работало. Здесь тоже, наверное...