Руны и алгоритмы

Уведомление о смерти отца пришло в четверг, ровно в 14:37, когда Якуб пытался объяснить стажеру Тому разницу между рекурсивной функцией и циклом. Телефон завибрировал на столе, высветив официальное письмо от нотариальной конторы «Štěpánek & Partners, Praha». Якуб машинально провел пальцем по экрану, ожидая очередного спама, и замер.

«Уважаемый пане Новак, вынуждены сообщить о кончине вашего отца, Штефана Новака, наступившей 22 октября 2025 года в 03:15. Причина — острая сердечная недостаточность. Тело находится в морге городской больницы На Карловой площади. В связи с имеющимся завещанием просим связаться с нашей конторой в течение 48 часов для обсуждения деталей».

Том что-то говорил про переменные, но голос его доносился словно из-под воды. Якуб читал сообщение снова и снова, будто надеялся, что буквы вдруг переставятся и образуют другой смысл. Штефан Новак. Отец. Мертв.

— Джейк? Ты в порядке? — Том смолк, заметив его лицо.

— Нет, — Якуб встал, стул с грохотом откатился назад. — Мне нужно Прости, заканчиваем на сегодня.

Он прошел мимо распахнутых дверей переговорной, где маркетологи обсуждали квартальные показатели, мимо кофе-поинта с вечно ломающимся подогревательным заклинанием, мимо панорамных окон, за которыми серый октябрьский Лондон медленно уходил в сумерки. В уборной Якуб плеснул себе в лицо холодной воды и посмотрел в зеркало. Обычное лицо. Тридцать два года, легкая небритость, темные круги под глазами — наследие вчерашнего дедлайна. Ничего особенного. Человек, который только что узнал, что его отец умер.

Он не плакал. Странно. Может, потому что не верил до конца? Или потому что они не разговаривали десять лет, и Штефан Новак давно превратился в абстракцию, в персонажа из прошлой жизни?

«Если уезжаешь — больше не возвращайся».

Последние слова отца, сказанные на вокзале Главни Надражи, когда двадцатидвухлетний Якуб садился в поезд до Нюрнберга, а оттуда — в новую жизнь. Отец стоял на перроне, массивный, с вечно нахмуренными бровями, в рабочей куртке с заплаткой на локте. Не обнял на прощание. Просто развернулся и ушел, а Якуб смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то рвется внутри, но не мог заставить себя выйти из вагона.

Десять лет назад. Другая жизнь.

Якуб вытер лицо и вернулся к рабочему месту. Закрыл все вкладки с кодом, написал короткое письмо руководителю отдела — «семейные обстоятельства, форс-мажор, возвращаюсь через неделю» — и начал искать билеты. Прямой рейс Хитроу—Вацлав Гавел, вечерний. Осталось три места. Якуб забронировал не раздумывая.

До вылета было шесть часов.

Квартиру в Шордиче он снимал уже четыре года. Компактная студия на восьмом этаже, с огромным окном и минималистичным интерьером. Все вещи Якуба умещались в два чемодана — он так и не обжился по-настоящему, всегда чувствовал себя здесь временным постояльцем. Собрался за двадцать минут: рубашки, джинсы, ноутбук, зарядки. В последний момент сунул в сумку толстовку с логотипом Карлова университета — единственную вещь, которую привез из Праги.

По дороге в аэропорт такси застряло в пробке у Тауэрского моста. Водитель — пожилой сикх с роскошной бородой — бормотал что-то недовольное и постукивал пальцами по рулю. На приборной панели мигал индикатор навигационного заклинания, явно сбоящего.

— Опять эти обновления, — проворчал водитель, заметив взгляд Якуба. — Третий раз за месяц чары глючат. Вот раньше, лет двадцать назад, руны ставили — и забывал. А теперь каждый месяц патчи качай, калибровку делай. Прогресс, называется.

Якуб усмехнулся. Смешно — волшебство подчиняется тем же законам, что и софт. Обновления, баги, несовместимость версий. В этом была определенная ирония: весь мир пытался объединить технологии и магию, и в результате магия переняла все проблемы технологий.

Отец всегда говорил, что старые заклинания лучше. Надежнее. Что магия — это не набор инструментов, а искусство, требующее понимания, чутья, терпения. Якуб в двадцать лет закатывал глаза, слушая эти речи. Ему казалось, что отец просто не хочет меняться, застрял в прошлом веке. Мастерская «Новак и сын», существовавшая с 1950-х, ремонтировавшая бытовые заклинания для бабушек в Жижкове, — это казалось ему таким мелким. Провинциальным.

А он хотел большего. Университет в Манчестере, программирование, стартапы, карьеру в крупной компании. Современный мир, где магия и технологии сливались в единое целое, где создавались невероятные вещи. Отец не понимал. Считал предательством, когда Якуб отказался после университета вернуться и продолжить семейное дело.

«Три поколения Новаков держали эту мастерскую. А ты сбегаешь при первой возможности».

«Я не сбегаю. Я выбираю свою жизнь».

«Твоя жизнь здесь. Твоя семья здесь».

«Моя жизнь там, где я решу».

Последний разговор, на перроне. Лица отца Якуб тогда толком не разглядел — отвернулся, не выдержав его взгляда. А потом было уже поздно.

Аэропорт Хитроу встретил привычным хаосом. Якуб прошел через детекторные рамки — магические сканеры, считывающие наличие запрещенных артефактов, — и направился к своему гейту. Самолет задерживался на сорок минут. Он купил кофе в автомате (подогрев работал через раз, кофе был чуть теплым) и уселся у окна, глядя на взлетную полосу.

Два года назад мать писала, что отец плохо себя чувствует. Проблемы с сердцем. Якуб отправил денег на лечение, но не позвонил. Ещё через полгода она писала снова — отец в больнице, просит о тебе. Якуб собирался купить билет, правда собирался, но был аврал на работе, потом еще один проект, потом Всегда находились причины отложить.

А теперь поздно.

В самолете он сидел у иллюминатора, глядя, как под крылом растворяется Англия, уступая место облакам и темноте. Рейс был неполный, рядом никого. Якуб достал телефон, открыл фотогалерею и пролистал назад, к старым снимкам. Вот он, 2013-й год, выпускной в университете. Вот Прага, 2015-й, последнее фото с отцом. Они стоят у входа в мастерскую, оба хмурые, между ними — пространство напряжения. Якуб помнил тот день: приехал на зимние праздники, пытался объяснить отцу про новый проект, про искусственный интеллект и магические алгоритмы. Отец слушал молча, а потом сказал: «Это всё игрушки. Настоящая магия — в руках, в чутье, в опыте. Не в твоих компьютерах».

Тогда Якуб разозлился и уехал раньше срока. Больше они не встречались.

Самолет начал снижение около полуночи. В иллюминатор проступали огни Праги — золотистое сияние старого города, более холодное голубоватое мерцание новых районов, где защитные контуры работали на современных кристаллах. Якуб прижался лбом к стеклу, чувствуя, как сердце сжимается от чего-то похожего на тоску. Он не был здесь десять лет, но город узнавал инстинктивно, каждой клеткой.

Аэропорт Вацлава Гавела встретил запахом кофе, выпечки и легким озоном от детекторных рамок. Объявления дублировались на чешском, английском и немецком, магические табло мерцали, показывая рейсы. Якуб прошел паспортный контроль — офицер скучающе глянул на него, провел сканером (проверка на нелегальные артефакты), кивнул. Багаж он не сдавал, поэтому через двадцать минут уже стоял у выхода, вызывая такси.

Ночная Прага была почти пуста. Водитель — молодой парень с тоннелями в ушах — вел машину уверенно, по памяти, не особо полагаясь на навигационные чары. Якуб смотрел в окно, узнавая и не узнавая город. Вот Европска, вот поворот на Вацлавскую площадь, вот уже Главни Надражи, вокзал, с которого он уезжал. А вот и мост через Влтаву, и силуэты костелов на другом берегу, подсвеченные мягким золотистым светом старинных фонарей на магических кристаллах, которые не менялись уже два столетия.

— Жижков, да? — уточнил водитель.

— Да, на Крижикову.

— Знаю. Там мастерская была какая-то, помню.

— Есть, — машинально поправил Якуб и осекся. Есть ли? Отец мертв. А что с мастерской?

Они свернули на узкую улочку, и вот оно — трехэтажное здание с облупившейся штукатуркой, рядом круглосуточный вьетнамский магазинчик, напротив — старый костел. Первый этаж с витриной, над входом — вывеска, потускневшая, но всё еще читаемая: «Новак и сын. Ремонт и настройка бытовых заклинаний».

Якуб расплатился, вышел из машины и остановился посреди пустынной улицы, глядя на темные окна мастерской. Он вернулся. Впервые за десять лет.

И отца больше не было.