Русалка

Как будто что-то толкнуло: сто лет не вспоминала Анненку, и тут вдруг перед глазами встал берег Ветлуги, песчаная коса далеко под острым углом уходит в реку, а на берегу Юрка, Катя, Шурик и я. Шурик обеими руками гребёт, точно экскаватором, сырой песок, Юрка чертит на песке аккуратные линии - "план", а мы с Катей прихлопываем пока ещё неровные, бугристые стены будущего замка...

Честное слово, так удивилась, что даже встала столбом на тротуаре. Мимо тут же пролетел с воплем, едва не снеся меня, подросток на самокате. Я проводила его бездумным взглядом: июль, жара, тополя, правда, уже давно отцвели. Школота на каникулах, носятся вот по улицам на прокатных самокатах, засранцы, сломя голову. Им, говорят, как-то максимальную скорость ограничили, но если эта штука в тебя влетит - тебе и небольшого разгона хватит. Она ж, блин, железная...

Я медленно дошла до остановки, которая мне и была нужна. Почему я именно то лето вспомнила? Ветлуга, лес, заповедник, озёрный лабиринт...

Табло в павильоне обещало, что мой троллейбус подойдёт через десять минут. Я с сомнением оглядела лавочку - на удивление чистая! - и села. Обычно такие вот летучие внезапные воспоминания гаснут так же быстро, как налетели. Минута, две, и ты уже думаешь о чём-то насущном, сегодняшнем. Но тут было как-то иначе. Я сидела на нагретых солнцем брусьях скамейки, чувствуя, как голые ноги гладит горячий летний ветер, и продолжала вспоминать.

Картинка, поначалу такая яркая и понятная, вдруг чем-то меня смутила. Юрка, Катька, Шурка, я... Всё? Ещё в тот год приезжали Быстровы, близняшки, но их без взрослых на реку не пускали. Нас, в общем, тоже предостерегали, но наши родители смотрели сквозь пальцы на то, что мы шляемся по округе и занимаемся чёрти-чем. Во-первых, они отдыхали в том числе от нас. Во-вторых, они доверяли Юрику.

Это странно, если так посмотреть. На мой нынешний взрослый здравый смысл это было вдвойне странно: Юрка был не самый старший. Старшей была я. Но, вы понимаете, "онжемальчик", к тому же, они с сестрой были старожилы - их возили в Анненку чуть ли не с рождения, а меня и Шурку только после того, как Шурка в среднюю школу перешёл.

Кто же ещё тем летом был?

Подошёл троллейбус. Я как раз прикладывала карточку к терминалу, когда начал орать мобильник. Не глядя поняла, что это мама - мне кажется, когда она звонит, даже мой стандартный рингтон начинает звучать, как пожарная сирена. Ну же, ну же, чего ты копаешься, ответь быстрее, такое.

Я из вредности медленно убрала карточку в карман на сумке, медленно вынула телефон и неспешно провела по экрану. Последнее время это даже приятно: представляешь, как она там сердито притопывает, держа телефон у уха, но не боишься, а усмехаешься. Звонок и правда был от неё.

- Да, мама.

- Что такое, ты почему так долго не отвечаешь? - пришлось, как обычно, отодвинуть телефон от уха.

- И тебе добрый день, мама, - на психотерапию потребовалось пять лет, как в том стишке, но оно того стоило. - Я оплачивала проезд в транспорте.

- Так ты едешь?! - мамин голос взвился на октаву, ещё немного, и в ультразвук перейдёт.

- Да, мам, - я быстро глянула на часы, - Как мы и договаривались: к часу.

- Но уже половина!

- А я уже еду, - тут главное - не вовлекаться. Она громче - а ты тише и спокойнее. Она уже почти паром исходит - а ты улыбаешься и машешь, как пингвинчик.

- Ладно, - буркнула она уже потише, - В магазин зайди, у меня внезапно масло кончилось.

- Какое масло, мама? - уточнила я мирно. Потому что если не уточнишь, любое масло будет не то.

- Ну какое, какое! - досаду слышно за версту, опять любимая игра дала сбой, - Сливочное, конечно! И не бери это, синее, которое отец покупает, гадость! Нормальное купи, городецкое!

- Хорошо. До встречи. - покерфейс и ровный, спокойный голос. Не зацепиться.

- Давай, - бросает мама и отключается.

Я убрала телефон в сумку и рассеянно подумала, что ещё лет пять назад (до психологов) меня бы уже трясло. Ну, все эти признаки стресса - руки мокрые, дыхание собачье, желудок лезет на выход. А сейчас ничего, ни-че-го. Ну, может, зубы сжала немного слишком, но это всё уже такие мелочи. Хотя про зубы надо будет с терапевтом побеседовать отдельно.

Квартира родителей по-прежнему ошеломляла величиной, бардаком и обилием солнца. Меня встретил мамин "трикотаж", звери расселись ровно перед дверным ковриком, дожидаясь, когда я разуюсь и уделю время каждому. Мама откуда-то (кажется из кухни) крикнула:

- Масло сразу в холодильник убери!

- Да, сейчас, - громко ответила я, а потом всё-таки присела ненадолго на корточки. Мося рыжий, пушистый и серьёзный. Его надо аккуратно погладить по голове между ушами, а если претендуешь на большее - он тут же повернёт крепкую круглую башку и аккуратно прикусит руку клычищами.

Дуся флегматичная гладкая трёхцветка, она при виде протянутой руки плюхается на бок и подставляет белое пузико, которое полагается наглаживать по часовой стрелке. Недолго - потом она вскакивает и неспешно уходит.

Наконец, остаётся Фигня. Фообще, его зовут Филимон, и официально он Филя, но все, кроме мамы, зовут его Фигнёй. Фигня - это чёрная дыра в форме котика, во всех смыслах. Он уничтожает вещество и время, его совершенно невозможно сфотографировать, зато как только Дуся отходит, он прыгает мне на плечо и начинает тереться мордочкой о моё лицо. Фигню можно обнимать, чесать во всех местах и во всех направлениях, и если бы жизнь распорядилась иначе, это был бы мой кот.

- Ну, здрасте! - в дверном проёме спальни материализовалась мама. - Я думала, она уже на кухне, а она опять с котами обнимается! - впрочем, сейчас она явно была не настроена ругаться и скорее меня поддразнивала. Знает, насколько я к Фигне неравнодушна.

- Мам, ну извини, - я ещё немного тормошу разнежившегося, мурчащего Фигню и аккуратно опускаю его на пол. - Ты же знаешь, они сами приходят здороваться!

- Ладно, - мама скрывает улыбку, машет рукой, - Давай сюда масло и иди руки мыть. У меня всё уже на столе.

"Всё" в нашем случае обычно означает чай, какие-нибудь пироги из соседней пекарни и, может быть, шоколадные конфеты, которые я не ем последние лет десять.

Я мою руки, а кот обматывается вокруг моих ног в бесконечном ласковом кружении, трётся головой о тапочки. Пока мама не видит, я наклоняюсь быстренько почесать его за ухом. Чистыми руками, да - ну и что, он же домашний.

Как я и предполагала, на кухонном столе уже стоит заварочный чайник, чашки, корзинка с какими-то печеньями, блюдо с разрезанным пирогом (удача - на этот раз пирог не сладкий), ну и неизбежная шоколадка, конечно. Но на удивление на этот раз удалось обойтись без обычной полускандальной сцены - мама делает вид, что это весёлое продавливание "ну съешь хоть кусочек" это такая игра, но на самом деле это выяснение, кто тут главный. Никак она не может смириться с тем, что её дочь сама решает, что и сколько ей есть.

Сегодня она почему-то пребывала в почти благостном настроении. Дежурно вылила на меня тонну жалоб и возмущений (на папу, на бабушку, на "тёток с работы", на погоду и на жизнь вообще), а потом вдруг как-то замолчала и как будто зависла. Тогда я решилась:

- Мам, а помнишь, как мы в Анненке отдыхали? Года три или четыре подряд, да?

- Да дольше, - мама качнула головой, глядя задумчиво в окно поверх массивной Дусиной попы на подоконнике: Дуся грелась на солнышке. - Мы же вас туда впервые вывезли, когда Шурке десять исполнилось. Или одиннадцать? Тебе было тринадцать, значит... нет, всё-таки, тебе было двенадцать, а Шурику десять, - мама покивала сама себе и перевела взгляд на меня:

- А чего это ты вспомнила?

- Не знаю, - вполне честно ответила я, - Вот шла сегодня на остановку, и вдруг бум! - всплыло. Вспомнилось, как мы песчаные скульптуры на берегу делали. Как-то внезапно всё лето лепили - а на следующий год почему-то уже нет.

- Да уж, - мама хмыкнула, - Так ведь и не признались, поганцы, кто Это слепил!

- Мам, ну я тебе говорила, Это - не мы! - даже по прошествии многих лет я ощутила, как стали тёплыми щёки при воспоминании о здоровенном песчаном Этом, слепленном во всех анатомических подробностях. И о том, как позорно было найти такое, придя на пляж в кои-то веки со взрослыми. Мужчины ржали, женщины вопили, Катька просто убежала сразу. Я делала вид, что мне пофигу, но было... неприятно. Стыдно. Может, потому больше нам и не лепилось...

- Так ты про что спросить-то хотела? - мама почуяла сомнительный душок и конечно не собиралась оставлять теперь тему. И я на этот раз была не против подкормить её любовь к сплетням:

- Да понимаешь, не могу толком вспомнить тот год. Вот тогда же Быстровы приехали все вместе, а ещё нам папа привозил мороженое каждый выходные, помнишь? Потому что на развязке возле заправки киоск открыли...

- А! - мама просияла. Она гордится тем, что всё помнит точно, и попробуй её разубеди - у неё "память феноменальная, мельчайшие подробности отпечатываются навсегда".

- Да, это двухтысячный. Тебе было пятнадцать, Шурке тринадцать. Юрику четырнадцать, а его сестре, значит, двенадцать. Блезнецы Быстровы чуть помладше неё или ровесницы - я не спрашивала.

- А больше ты никого не помнишь? - осторожно спросила я.

- Больше? - мама приподняла брови. У неё гениально получается саркастическое "ну ты и ляпнула, дорогая" выражение лица. - Нет, в том году не было больше детей. Точнее, мелюзга, конечно, была - туда многие дедам-бабам детишек на лето сплавляют, но ты же не про детсадовских спрашиваешь?

- У меня стойкое ощущение, что я кого-то забыла, - призналась я, - Такое, знаешь, чувство, когда где-то на границе сознания плавает...

- Ещё кто-то, - мама вытянула губы трубочкой и снова уставилась в окно поверх кошачьей спины. - Ну-у... Нет, погоди, - она сложила руки на столе и нахмурилась, - Нет, там ещё была одна девица, но она вас всех была постарше, да и не помню я, чтобы она с вами общалась, - мама перевела на меня взгляд. Лицо у неё отчего-то сделалось серьёзное, недовольное даже, - Была там ещё дочка... нет, племянница смотрителя местного. Дядя Слава, помнишь его? Он вас водил в малинники пару раз.

- Да! - вспомнить дядю Славу было неожиданно приятно. Нормальный такой был дядька, спокойный, загорелый, как чёрт, и не курил в отличие от остальных местных. - Он нам ещё гнездо пустельги показывал в бинокль! И разрешил на пожарную вышку лазить, мы с Юркой с неё закат смотрели...

- Так вот его и была племянница.

Как будто через плотный туман проглянул смутный цветовой лоскут - синее платье-сарафан, белые босоножки с золотистыми пряжками...

- Маша? - неуверенно спросила я.

- Ну нет, - мама поджала губы, - Майя её звали. Папе очень не нравилось. Он всё говорил: не могу же я девицу звать "майкой", приходится к такой сикухе как ко взрослой обращаться, полным именем.

Я удержалась от того, чтобы закатить глаза и сказать "ну папа как всегда". Я так не делаю с тех пор, как осознала, что мама всегда очень талантливо нас с папой друг на друга науськивала. Со мной поржёт про его характер, с ним - про мою дурость, а всё только ради того, чтобы между нами не случилось никакой коалиции. А то вдруг мы, понимаешь, против мамы задружимся. Поэтому я просто отпила чаю и сказала:

- Значит, Майя. А я не помню её совсем. Как же ты говоришь, она была почти взрослая, а для папы - сикуха?

- Да ей лет семнадцать-восемнадцать было, - мама тоже отпила из своей чашки и, задумчиво покачав головой, добавила:

- Странная девочка.

И меня опять, как на остановке, аж толкнуло: я прямо как живое увидела то самое синее платье с белыми линиями узора (бабочки, цветы) и шнуровкой на спине. Выше шнуровки были на удивление белые, не загоревшие к середине июля лопатки и тяжёлый узел гладких чёрных волос на голове. Кажется, я даже видела как-то эти волосы распущенными - они тяжёлым матовым шёлком струились почти до подколенных ямок девушки.

Мне вдруг стало как-то особенно неуютно. Чай остывал, пирог был безвкусный и вязкий, как мокрая вата. Из форточки толчками налетали волны жара. Мама ещё что-то говорила - про землянику, которой море было в тот год; про соседскую кошку, что родила котят под нашим крыльцом, про отца Юрки и Катьки, который повадился ходить к нам на чай, потому что его жена не разбежалась каждый вечер печь-готовить... Я сидела, опутанная липкими нитями её болтовни, разморённая жарой и чаем, и никак не могла сбросить наваждение. В какой-то момент моей ноги коснулась пушистая шубка и из-под стола раздался фирменный мяу-скрип Фигни. И морок развеялся.

- Спасибо за угощение, - я отодвинула чашку от себя, - Ты извини, мне вроде как пора уже...

Мама пожала плечами:

- Да мы уж с тобой неплохо посидели. Приятно было и прошлое вспомнить, вы маленькие-то хорошие детки были, - она подождала пару секунд, словно бросила камешек в колодец - плеснёт ли? - но я молчала, и она встала, чтобы приняться деловито сновать по кухне, собирая пакеты, контейнеры, банки, приговаривая: а вот я тебе ещё маринованных патиссон положу, у нас их не ест никто, а ты любишь. А смородины возьмёшь? Тётя Лена привезла смородины, вот, смотри, я тебе положу в банку, чтобы не помялась, да ты её в холодильник не убирай, а сразу помой и ешь, а то я тебя знаю...

Всё ещё в облаке запахов, с жужжащим в ушах маминым бормотанием я вышла из подъезда. Обошла дом, вышла в соседний двор, неся чуть на отлёте большой обшарпанный пакет с "дарами". У дальней помойки аккуратно извлекла из него банку со смородиной, а остальное прямо с пакетом закинула внутрь и неторопливо пошла в сторону троллейбусной остановки.

И, казалось бы, что мне это давно прошедшее лето? Я смогла почти на неделю убедить себя в том, что всё забыто, прошло, неважно. С Юркой и Катькой я давно потеряла связь, на Ветлугу теперь ездить не к кому, потому что дедов дом был продан ради покупки дачи поближе к городу. Но ощущалось как-то в глубине, что ещё не всё. Как будто чешутся едва заметно обгоревшие на солнце и облезающие хлопьями плечи. Как будто трёт в босоножке неловко подвернувшийся ремешок. Как будто катаешь пальцем бездумно нащупанный в кармане крошеный камешек, едва не песчинку, а потом он забивается под ноготь и совсем чуть-чуть давит там чужеродным присутствием.

Наверное, я бы в конце концов сумела забыть. К сожалению, был ещё один человек с соринкой под ногтем и саднящими хлопьями воспоминаний на коричневой от солнца спине.

Я как раз сумела отвертеться от очередного визита к родителям. Отец в этот раз был дома, видеть его не особенно хотелось, к тому же обещал приехать младший брат, а это уже фактически формат семейного обеда. Три блюда и компот, в меню известные блюда жричодали и фиглинадо, то есть, переводя с моего внутреннего языка на человеческий - родители накроют стол майонезными салатами, жареной курицей, маринованными грибами и прочей "запрещёнкой", от которой у меня в правом боку болит даже после беглого взгляда, и будут заставлять меня это есть. Заставлять, конечно, кивая в сторону жрущего, как не в себя, Шурика, которому природа даровала железное пищеварение и поросячью неразборчивость.

Так что я, рискуя скандалом, сумела отвертеться и от мамы, и от Шурика, который позвонил сразу за ней и начал возмущаться.

- Саш, ну хорош, - он терпеть не может, когда его зовут Сашей, поэтому я зову его только так. - Ты почти месяц был в разъездах, так что мама с папой будут вокруг тебя порхать, глядеть влюблёнными взглядами и ловить каждое слово. Я буду только мешать. Давай уже, насладись своим звёздным часом без помех.

Он что-то пробухтел на тему того, что я ненормальная и не ценю семейные узы, и отстал. Мне бы порадоваться, но я телефон положить не успела, как в мессенджер посыпались сообщения. Конечно, я решила, что они от мамы или папы: скандал не скандал, а наказать меня за строптивость необходимо.

Но нет, оказалось - не они. Незнакомый номер какой-то, и аватарка с незнакомой бабой. И начало интригующее:

"Привет. Если ты меня забанишь, я к тебе на работу лично приду, я сижу в кафе напротив".

А следом сразу:

"Я Катя Овчарова. Помнишь моего брата Юрика?"

"Из Анненки"

"Помнишь 2000 год?"

Я села, подперла левой рукой голову и ещё раз промотала сообщения туда-сюда. Отправительница, видимо, заметила, что они прочитаны и написала:

"Ага, читаешь. Давай, выйди на обед, я тебя кофе угощу. Поговорить надо"

Я медленно положила телефон, встала и, обойдя свой рабочий стол, осторожно выглянула в окно. Я смотрела с третьего этажа, и полосатые тенты кафе заслоняли от меня окна. Перед фасадом стояло несколько столиков, но они не были заняты: посетители предпочли спрятаться от тридцатипятиградусной жары внутри, где, конечно, были кондиционеры. Улица тоже была пуста, над асфальтом дрожал раскалённый воздух, неподвижные деревья и кусты, кажется, были близки к обмороку от обезвоживания. Туда не хотелось.

Телефон снова блямкнул, и я нехотя вернулась к столу.

"Тут есть кондей и кофе со льдом, давай, спускайся"

Щщазз.

Но она была готова на крайние меры:

"Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Это связано с нашим Лесным театром"

Вот коза... Я сунула телефон в карман пиджака, вышла из кабинета и закрыла дверь. Прошла по прохладному коридору, чьи бело-голубые стены всегда навевают ассоциации с бассейном и глубиной, и заглянула в один из немногих открытых кабинетов:

- Сергей Васильевич, я на обед, если спросят.

От компа в глубине комнаты обернулся коллега - невысокий, седоватый, даже по жаре одетый с принципиальной "деловой" аккуратностью:

- Да кто же спросит, Ирина Владимировна! Сегодня, по-моему, даже Стрелецкий не пришёл, и я буду последним, кто его осудит, - коллега улыбнулся, и я ответила привычной вежливой улыбкой, выученной "для своих", на кафедре.

- Тогда я ключ на вахту сдам, если вам ничего не понадобится, - он кивнул, одновременно отмахиваясь и отворачиваясь обратно к монитору, и я неспешно пошла вниз по лестнице от прохладных "глубин" нашего этажа к раскалённому "берегу" снаружи здания.

Когда я её увидела, то на пару секунд буквально оторопела. Она тоже была явно удивлена, так что мы застыли на какое-то время двумя восковыми статуями: одна подтекающая от жары, другая - уже успевшая охладиться под кондиционером. Мне удалось взять себя в руки первой. Я снова вызвала свою "профессиональную" улыбку и сказала с чуть вопросительной интонацией:

- Екатерина?

Девушка, которая застыла за столиком с изумлённым лицом, "отмерла", вскочила и засмеялась:

- Да ну! Катя. Друзья меня вообще зовут Кэт. Давай, садись, я тебе заказала капучино и чизкейк.

- О, - я взялась за спинку стула, отодвинула медленно. Тянуть время - привычная стратегия. Очень хотелось избежать объяснений.

- Не переживай, чизкейк несладкий, - сказала Катя вдруг, - Я твой фейсбук читала.

Я села, положила телефон на стол и сказала сдержанно:

- У меня не очень много времени, поэтому давай сразу к делу. Какой у тебя вопрос ко мне?

- Погоди, - девушка повернулась в сторону стойки, - Ага, вот наш заказ несут. Сейчас я долбану эспрессо и буду способна излагать. Извини, я сегодня спала мало, - она чуть ли не из-под руки официанта выхватила маленькую фарфоровую чашечку и залпом влила в себя. Я невольно передёрнулась - горячий! Крепкий, как смола! - а Катя (друзья зовут Кэт) опустила чашку, выдохнула, поморгала и заявила:

- Уже чувствую, как кофеин струёй идёт в кровь. Ха-ра-шо.

Я из вежливости придвинула к себе большой красивый бокал с сливочными сердечками поверх пушистого облачка корицы на молочной пене. Никогда не получалось употреблять это как полагается, поэтому я взяла ложку и сдвинула пену в сторону. Она медленно колыхнулась и перевалилась ленивой волной на блюдечко. Я наклонилась и осторожно отпила показавшийся из-под пены кофе. Катя, которая наблюдала за мной, подняв брови, сказала:

- Ну ты странная всё-таки.

Я выпрямилась, но не успела ничего сказать, как она добавила:

- Это хорошо. Я уж думала, из тебя выросла деловая швабра, которая кроме работы ни во что не верит!

И я не нашла, что ответить. На самом деле, это правда - я и есть деловая швабра, которая верит только в работу, потому что у неё в жизни ничего нет, кроме работы. И я могла бы именно это тогда озвучить, встать и уйти, потому что я не нанималась всякое про себя выслушивать, особенно от полузнакомой наглой девицы. Но не ушла. Потому что прошлое чесалось между лопатками, а под ногтем давил камешек непонятного, смутного воспоминания.

- Ладно, к делу, - Катя поставила локти на стол и подперла подбородок сложенными руками. И в этой неудобной позе начала:

- Про театр я наврала, точнее, дело не совсем в нём. Дело в Юрике. Ты помнишь, когда последний раз видела моего брата живым?

Я как раз пыталась отпить ещё капучино, и он едва не встал у меня в горле пробкой. Кое-как сглотнув и умудрившись не поперхнуться, я подняла взгляд на девушку:

- В смысле "живым"?

Она хмыкнула. И сказала так, что я сразу поняла, что это не розыгрыш:

- А, ты же не знаешь. Я чот привыкла, что Юрик был душа компании и всеобщий любимец, так что, когда он утонул, все сразу узнали...

- Утонул? - я отодвинула бокал, не глядя вытащила из салфетницы мягкий листочек и машинально провела по губам. Тяну время, подумала я, как обычно, уже совершенно неосознанно тяну время каждый раз, когда грядёт что-то неприятное.

- В озере утонул, в Анненке, - кивнула Катя, - И не смотри на меня так, я сама знаю, что там гусю по брюхо... почти везде. Ну вот, он нашёл единственное место, где омут под три метра, и там. Помнишь, где мы краденную плоскодонку прятали? Как раз рядом "наша" поляна, где мы репетировали, а с другой стороны тропа на пляж. И лотосы.

- И лотосы, - механически повторила я. Никакие это были не лотосы, а просто белые кувшинки, но нам хотелось, чтобы как в сказке. И поляна там была сказочная, очень подходящая для нашего "спектакля".

Катя вдруг хихикнула. Посмотрела на меня чуть виновато:

- Я просто вспомнила, как ты на Юрика дулась, что Беллабланку не ты будешь играть!

- Да уж, смешно, - я невольно улыбнулась. Мы с Юриком вместе написали нечто ужасное - историю-винегрет из обрывков Шекспира и каких-то ещё сказок. Это называлось "Гарольд и Беллабланка", и при некотором старании там можно было нащупать сюжет: благородный юноша приезжает в город во время карнавала, под маской знакомится с девушкой в наряде простушки и влюбляется в неё. На другой день отправляется искать дом героини по случайной её обмолвке и узнаёт, что Беллабланка - дочь местного бургомистра. Конечно, там была и благонравная матушка (которую, как предполагалось, сыграю я), и завистливая подружка, и злодей, и священник. У нас никогда бы не хватило "артистов" на все роли, даже если бы близняшки согласились каждый день продираться через тростники к секретной поляне для репетиций, поэтому мы всерьёз и не думали выступать, но репетировали очень увлечённо. Орали друг на друга, махали бумажками с текстом, бегали туда-сюда, в общем - отлично проводили время. Юрка был по необходимости злодеем, священником, бургомистром и "народом", я - матушкой, торговкой, завистливой подружкой или "крестьянкой", девочки Быстровы изображали массовку или подружек героини, а главные роли достались Кате и моему брату. Этот сопляк, конечно, надувался от важности, аж лопался, при этом ему едва хватало места в голове на пару-тройку простых реплик, которые он произносил, добавляя "это, ну" и "ну, типа" после каждого слова. Катя, в отличие от него, запоминала текст на лету, но от её "актёрской игры" глаза вытекали - она изображала нечто среднее между Бритни Спирс и автозаводской гопницей, немного лакируя эту смесь изящными жестами пальчиков с облезающим детским цветным лаком. Шарман, мадмуазель, а в восхищении.

- Хорошее было лето, - сказала Катя грустно, - Если бы ещё не эта сраная русалка.

У меня второй раз за пять минут застрял в горле кофе, а Катя продолжила как ни в чём ни бывало:

- Я, в общем, именно поэтому тебя побеспокоила. Кроме тебя помочь некому, а мне до зарезу надо с этой историей разобраться. Всё-таки, Юрка... Он, конечно, наговнял всем под конец, но всё-таки брат.

Я на этот раз закашлялась. Кое-как отплевалась в салфетку, отдышалась и сказала:

- Так, давай на этом остановимся, и ты начнёшь с начала. Как-то более упорядоченно, если можно. Хорошо?

Катя вздохнула. Подвинула ко мне блюдечко с несладким чизкейком и попросила:

- Ты ешь, пожалуйста. Хотя бы попробуй, он вкусный тут, честно. А я сейчас расскажу, это просто сложно всё. У меня самой в голове это ещё не легло... как ты сказала - не упорядочилось, понимаешь? Так что я постараюсь, но ты, пожалуйста, строго не суди.

Рассказывала Катя, вопреки своей первоначальной оговорке, довольно стройно и понятно. Настолько, что я тут же насторожилась. Всё это изначально выглядело подозрительно, нехорошо выглядело. Мы ведь не виделись много лет, я ничего не знала ни про Юрку, ни про его сестру с тех пор, как поступила в универ. Дело было не только в возрасте, хотя там, на границе школы и вуза, детства и условной взрослости, дружить сложно, почти невозможно. Но дело ещё было в самомо Юрке. Он после того лета как-то очень быстро вырос, точнее - повзрослел. Вот только был мальчишка, подросточек, руки-ноги как паучьи лапки, на голове выгоревшие пушистые волосы одуваном, глаза большие светлые, веснушки... И вдруг раз! - на тебя смотрит с затаённой усмешной здоровенный парень в белом джемпере и модных драных джинсах цвета мокрого асфальта, и одуван его пострижен-уложен, и на длинных пальцах ухоженными стали ногти - ни заусенца, ни царапины; только что глаза оставались прежние. Светлые, серые, с едва заметным зеленоватым отливом, лукаво приподнятыми кончиками и густыми каштановыми ресницами. Можно подумать, что я в него влюблена была, верно? А вот и нет. Пронесло. Я видела, какой он становится взрослый и красивый, но это же был просто Юрик, приятель летний, с которым мы ныряли и на пожарную вышку лазили, чтобы лежать, смотреть, как солнце медленно тонет в море еловых верхушек, и беседовать о всяких там важных вещах. Есть ли жизнь на Марсе, когда научатся копировать личность в компьютер, бывает ли в "Куку-руку" вкладыш с "ламборджини" и прочее.

Но это мне он был Юрик, а девицам он был лакомый кусочек, и какая тут могла быть дружба, если я либо учусь, либо сижу в интернете, а он... Он, вроде, тоже учился, только больше занимался тем, что тусил по клубам. Вроде бы, особо не пил, но точно что-то употреблял из "веществ". Последний раз, когда я его видела... Я слушала Катю, а сама вспоминала. Тот день, когда мы случайно на набережной столкнулись. Буквально причём столкнулись, физически: Юрка шёл куда-то быстрым шагом, а я остановилась, чтобы смс прочитать, и тут он в меня влетел со всей силы. Потом мы, конечно, смеялись, потом я неловко молчала, а он тащил меня в какую-то ближайшую кафешку - возбуждённый, словно наполненный каким-то внутренним ликованием. Как будто у него назавтра был большой праздник, и в крови уже булькает, переливается ожидание счастья.

- Подожди, - я протянула руку, но не коснулась Катиного запястья. Она замолчала на полуслове. - Так он поехал туда весной?

- В апреле, - кивнула девушка, - Вот как снег совсем в городе сошёл, так и поехал. Я совершенно случайно об этом узнала. У меня встреча одна отменилась, - она отвела взгляд, и я невольно поняла, что воспоминания об этой отмене ей до сих пор неприятны. - Пришла домой, поймала его буквально на пороге. Он тогда и сказал те слова, благодаря которым его потом нашли: "Передам привет от тебя нашему Лукоморью". Ну, понимаешь? - Катя снова на меня посмотрела. - Мы тогда же не называли то место так, но по смыслу сходится - дуб зелёный, и там берег озера так дугой изгибается, и воообще место как бы волшебное. - Она снова опустила взгляд, скрывая неловкость, и добавила, посмеиваясь:

- Ты же помнишь, мы тогда всё время фантазировали, что кроме нас никто эту полянку не знает, потому что до неё можно только на лодке доплыть...

- Помню, - я неосознанно приняла свою любимую размышлятельную позу: локти уперты в столешницу, правая ладонь обнимает пальцы левой, сжатые в кулак, и подпирает подбородок. Перед глазами попался узор, бегущий по скатерти. Неприятный узор, словно незаконченный какой-то.

- В тот день он не вернулся, - повторила я слова Кати, - И ты сказала родителям про "Лукоморье". Отец поехал его искать...

- ...А его никто не видел! В том всё и дело. Обошли деревню, выспрашивали местных. Бабкин дом зимой стоит закрытый, они его открыли, но там никаких следов не было. Вокруг озера там в апреле пи... ну, в общем, непролазно. Но отец нашёл какого-то мужика с моторкой, и они попытались к поляне с дубом сплавать. Но сначала не смогли её найти!

- Ну, допустим, там вода поднялась, но дуб? - удивилась я.

- Вот именно, - мрачно кивнула Катя, - Но дуб. Папа говорил, что они по этим сраным камышам мотались несколько часов. Ладно он, но хозяин-то лодки местный! Их как водило что-то.

- А потом?

Катя сжала губы и прищурилась, и я тут же вспомнила это её выражение, так что этим невольным узнаванием меня кольнуло куда-то глубоко под рёбра, до сбившегося дыхания, почти до пятен перед глазами. Она так всегда гримасничала, когда обижалась или злилась, и придумывала у себя в голове какую-нибудь фразу поостроумнее, как ей казалось, а на самом деле - подурнее и позлее.

- Потом они нашли. Его, - она смотрела в свою чашечку из-под эспрессо, на дно, где стояли тёмным илом два сантиметра кофейной гущи. - Он там был, в том омуте, плавал лицом вниз. Папа его бросился вытаскивать, откачивать, ну, то есть, он же надеялся, что Юрик ещё живой. А мужик тот, которого лодка, сразу всё понял. Папа его пытался уговорить везти Юрика в деревню, а тот упёрся, что мёртвое тело в лодку не будет тащить, сказал, что поедет один и полицию вызовет.

- И уплыл? - изумилась я. Это как-то очень по свински звучало даже для тамошнего жителя.

- И уплыл, - мрачно подтвердила Катя, - А до папы тут дошло, что телефон же есть.

- Там же, небось, не ловит, - усомнилась я.

- Не ловит, - Катя кивнула и снова уставилась в чашку. Что она там, предсказание ищет, невольно мелькнуло у меня в голове. - И вот тут самое странное произошло. Папа решил, что надо отойти чуть выше, помнишь, там берег от дуба идёт немного вверх? Ну вот, туда. Отошёл, стал звонить, о чудо, вызвал скорую, полицию, ну, ему сразу, конечно, сказали - в течение двух часов... Ладно, значит, - Катя снова сжала губы, но теперь у неё вид был словно вот-вот заплачет, и снова она уставилась в чашку, теребя ручку. - Так, значит... Ладно. Вот, он вызвал их всех и решил идти обратно. Вышел к дубу, а Юрика там нет.

Ага. Не то чтобы я чего-то ТАКОГО ждала, но чего-то ждала, конечно. Пауза затягивалась, а я вдруг ощутила, что мне воздуха не хватает - оказывается, я невольно вдохнула и затаила дыхание. Почти заставив себя снова дышать, я откинулась на спинку стула и зачем-то потёрла ладони одну о другую. Ладони были влажные.

Я спросила:

- То есть, он всё-таки был живой? Или... что?

- Или что, - Катя наконец отодвинула чашку от себя подальше, словно боялась отломить круглую ручку с толстеньким завитком. - Папа... мы же только с его слов знаем, понимаешь? Он... Стал бегать вокруг. Осмотрел воду, берег, в омут едва не влез снова, бррр. И тут вечер уже, понимаешь? Солнце садится. Менты не едут, тела нет, мужик с лодкой тоже не возвращается. Папа решил идти посуху, ну, ты знаешь, там по гривке можно идти до твёрдой земли почти, только в конце небольшое заливное поле. Он пошёл. Заблудился, шёл несколько часов в итоге, вышел даже не в заказнике, а к просёлочной дороге, которая к санаторию ведёт. Километров пять в сторону. И тоже как будто его водило что. Он рассказывал, что пытался всё время идти так, чтобы закат был слева. Но то и дело понимал, что идёт спиной к свету. Выворачивал, держался, а потом опять, вообрази, как он там напетлял.

- Ну а... Юра? - я едва не сказала "тело", но почему-то не смогла.

- А его снова нашли, - кивнула Катя, - Майя та самая нашла. И совсем не в озере, а в лесу, возле вышки. Та самая вышка, куда вы стопиццот раз лазили. Потом сказали, что разбился, понимаешь? Папа ездил опознавать, нам не позволили, сказали - сильно... повреждённое... тело, - девушка сглотнула, и мне её стало жалко. История и правда безумная.

- А тот мужик с лодкой? - вспомнила я, - Он же видел тело?

- А не было никакого мужика, - ответила Катя. - Не нашли его. Тётя Настя из дальнего дома сказала, что и моторок у них давно никто не держит, только городские привозят иногда, у кого джипы покруче. Папа, он... ему же пришлось признать, что это Юрик. Ну, то есть, одежда, и приметы... Там, ну, сошлись. Но он так и не поверил.

Катя замолчала и несколько минут мы сидели в неприятной тишине, которую едва нарушал гул сплит-системы под потолком и отдалённое звяканье какой-то посуды. Мне было не по себе, да ещё и ощутился внезапно озноб от слишком охлаждённого воздуха кафешки.

Наконец, я собрала мозги в кучу и спросила, стараясь не смотреть на Катю:

- Ладно, а я чем тут могу помочь?

- Ничего сложного, - быстро ответила она, - Просто я одна туда боюсь ехать.

___

Мы уже практически подошли к "нашей" поляне, когда Катя прямо передо мной вдруг картинно вскинула руки, завопила и обрушилась боком в мелкую лужицу посреди заболоченной равнины. Плеск, визг, мечущийся свет. Я остановилась в паре шагов и подождала. Тонуть тут негде, телефон у неё явно всё ещё в руке, переживёт.

Катя перестала орать, поднялась на колени, попыталась встать и едва снова не упала. Каким-то чудом держа телефон над водой (а точнее - у себя над головой), она злобно заорала:

- Ну ты чо стоишь! Помоги уже!

- Чем помочь? - уточнила я.

- Ну хоть мобилу, блин, забери, я ж щас её макну! - и она протянула ко мне руку с телефоном, отчаянно гримасничая и дёргаясь в попытках сохранить равновесие. Я осторожно приблизилась, выбрала момент и аккуранто перехватила телефон. Сразу же опустила его в карман ветровки и подала Кате руку. Она капризнячать не стала, схватилась и кое-как выбралась на тропинку. Я тут же заметила, что на ней только одна сандалия. Катя это тоже поняла: лицо у неё сделалось мрачное, и насколько секунд она стояла молча, разглядывая в неприятном свете фонаря голую бледную ступню и щиколотку с ярко-красной ссадиной.

- Вот я говорила насчёт обуви, - не выдержала я, - Сложно ли было надеть хоть кеды!

- Пошла ты, - буркнула Катя, опустилась на корточки и принялась шарить в мокрой траве. Ей повезло - она извлекла сандалию из воды у самого края лужи, но толку в том было мало. Ремешок, на котором держалась застёжка у щиколотки, был вырван "с мясом".

Я было открыла рот, но Катя сказала громко и злобно:

- Только начни опять, я тебя саму в эту лужу скину!

- Ладно, ладно, - я осторожно попятилась на пару шагов, - Я молчу. Может, вернёмся тогда?

- Щщазз, - девушка уже расстегивала ремешок второй туфли, - Нет уж. Три шага осталось! Дойду.

Она безуспешно попыталась стряхнуть с мокрых джинсов какие-то тёмные волокна и раздражённо махнула рукой:

- Давай, иди вперёд.

Ну да, у меня же фонарик, а она теперь вся мокрая. И телефон мне отдала, чтобы не намочить. Я аккуратно прошла по мокрой траве, добралась до того места, где тропинка начинала немного подниматься и повернулась, чтобы посветить. Катя стояла боком ко мне и что-то высматривала в воде.

- Что там? - спросила я. Она, не оборачиваясь, ответила:

- Погоди. Можешь свет выключить?

Легко. Я нажала кнопку несколько раз (переключатель у этого диодного фонаря не очень удобный), и вокруг стало темно. С непривычки показалось, что темнота абсолютная, как в закрытой кладовке, но буквально через несколько секунд глаза уже отыскали чуть сияющее у горизонта небо, звёзды высоко над головой, едва заметно отсвечивающую поверхность воды...

- Твою ж мать, - прошептала Катя. Громко так прошептала, что у меня тут же вдоль спины встали дыбом все невидимые волоски.

- Т-ты чего, - я невольно тоже перешла на шёпот, - Т-там что такое?

- Да блин, - девушка вдруг вздрогнула, расслабилась и слишком громко, слишком возбуждённо захихикала, - Вот же блин! Там лодка. Внизу, понимаешь? Лодка затонула, лежит, сволочь, белая внутри, блин, а я подумала... - она решитально развернулась и пошла ко мне, всё ещё похихикивая и передёргивая плечами. "Ты подумай, а, - бормотала она, - лодку утопили, придурки, в двух шагах от берега, там по пояс... офигеть, блин... А я подумала..."

- Ты подумала, что там тело? - спросила я, когда Катя подошла и поднялась ко мне, на сухой берег.

- Ну, - она кинула сандалии и сама плюхнулась у моих ног, - Испугалась чуть не до усрачки. Главное, даже и форма-то другая по сути, а я...

- Просто белое в тёмном, - сказала я с невольным сочувствием. - Вот мозг и дорисовал то, чего ты больше всего боялась.

- Я не боялась, - буркнула Катя. Я обернулась к ней. Девушка сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на свои голые ноги, белым пятном проглядывающие на тёмной почве. Кажется, она и правду не очень боялась.

- Ну, мы пришли, - сказала я, чувствуя какую-то странную неловкость. - Дальше что?

- Сейчас, - она всё сидела, не поднимая головы. - Сейчас. - что-то в её голосе было настораживающее. Я шагнула ближе и присела рядом с ней на корточки. Так и есть: Катя сжимала кривящиеся губы и хмурилась, сдерживая слёзы. Её оцарапанная щиколотка, кажется, начала отекать, но в темноте было не очень понятно.

- Подожди, я сейчас фонарь включу, надо посмотреть, что у тебя с ногой, - я уперлась в землю коленом, принимая более устойчивую позу, но Катя тут же подняла голову и резко сказала:

- Не надо! Не надо фонарь. Я уже привыкла и всё вижу. Не зажигай!

- Ну, ладно... - я стащила со спины рюкзак, убрала фонарь и оглянулась. Глаза действительно привыкали. Над тёмной неподвижной водой стояла, оказывается, чуть светящаяся дымка тумана. Звёзды над головой висели переливающимимся гроздьями, наискосок к берегу, на котором мы сидели, пролегал Млечный путь. В свете звёзд вполне можно было различить очертания человеческой фигуры, верхушки рогоза, кусты и деревья.

- Дуб рядом? - спросила Катя. Она так и сидела спиной к берегу, лицом к озеру с бескрайним пространством трав над ним. Я оглянулась. Сначала роща показалась тёмной массой, в которой невозможно различить подробности, но потом из темноты проступили несколько осин с нежными серебристыми изнанками листьев, смутно забелела старая берёза с двумя стволами. Резко, точно на вспыхнувшем экране возникло воспоминание: вот берёза, а там, чуть левее, дуб. На нём...

- Катя, а ты помнишь флаг свободы? - спросила я, стараясь не хихикать.

- Ну?

- До сих пор висит, - я всё-таки не выдержала и тихонько фыркнула.

- Да ладно, - Катя осторожно повернулась, вглядываясь в ночь. Разглядела, и у неё вырвался невольный возглас.

О-хо-хо, детство золотое. Мне вдруг перестало быть страшно совершенно. Да и лёгкое возбуждение, подпитывавшее меня с момента выхода из дома, стало угасать. Зачем мы сюда припёрлись? Два часа на электричке, потом пешком по каким-то... Я даже мысленно не стала употреблять понятно какое слово, хотя в данный момент очень хотелось. Неостановимая Катя пёрла как танк, отметая разумные варианты: подождать автобуса; переночевать в райцентре; переночевать в деревне...

- Ладно, давай, вставай, - я поднялась, закидывая рюкзак на спину, - Дойдём до дуба, убедимся, что всё фигня, кроме пчёл, и назад. Нет тут твоего брата ни в каком агрегатном состоянии.

- Вот ты злая коза, - пробурчала Катя, кое-как поднимаясь. Нога у неё, видимо, и правда была травмирована, но она потопталась на месте, изображая, что всё в порядке - из гордости или сдуру. - Пошли!

И мы пошли. Тропинка потихоньку поднялась на небольшую поляну, ограниченную с одной стороны "нашим" дубом, с другой - двуствольной берёзой и порослью молодых осин, и с третьей густыми кустами неизвестно чего. И в детстве я не знала, и сейчас в темноте не было шансов рассмотреть. На удивление ровной и не заросшей оставалась сама поляна, словно кто-то намеренно год за годом срезал молодые побеги и вытаптывал траву. Катя обогнала меня и тут же, ойкнув, остановилась.

- Что такое? - я подошла поближе.

- Да жёлудя чёртовы, - прошипела она, - тут, блин, босиком хрен пройдёшь!

Я проглотила очередное "а я предупреждала" и сказала по возможности миролюбиво:

- У меня в рюкзаке пластырь есть. Давай попробуем твою босоножку заклеить.

- Не выйдет, - Катя поджала одну ногу и теперь стояла грустным силуэтом-цаплей, шевеля пальцами на поджатой ноге, - Сандаля мокрая, не прилепится. Блин, я думала, это всё как-то по-другому будет.

Я осторожно присела, пощупала землю - сухо. Тогда я разбросала попавшие под руку желуди и похлопала по чистому месту:

- Садись. Попробуем. Всё равно сейчас мы никуда не дойдём, ты же вон и ногу подвернула.

- С чего ты решила, - буркнула Катя, но ногу опустила и осторожно села за землю. Я скинула рюкзак, приземлилась рядом и принялась искать шайбу лейкопластыря во внутреннем кармане. К несчастью, там болталось довольно много всего: записная книжка, пара ручек, запасные ключи, штопор, какая-то скользкая квадратная упаковка (я даже под дулом пистолета бы сейчас не вспомнила, что это может быть)... Видимо, швырялась я довольно громко, потому что в тот момент, когда мои пальцы наткнулись на пластиковое колечко, Катя вдруг положила руку мне на запястье. Я невольно вздрогнула и замерла. Несколько секунд мы сидели неподвижно в полной тишине, едва слышно вдыхая и выдыхая влажноватый и тёплый июльский воздух, а потом Катя наклонилась ко мне и прошептала:

- Там... на озере...

Мне казалось, что пока я поворачиваю голову, в моей шее оглушительно скрипят позвонки. Спина заледенела, пальцы свело и края шайбы с пластырем впились в них роговой челюстью черепахи. Кажется, я опять забыла дышать.

Там, на озере. Там, у берега. Там, на фоне нежного сияния пара и переливающихся драгоценностей звёзд из воды поднималась тёмная фигура.

Мне стало так страшно, что я не смогла даже заорать. Катя, которая от ужаса вцепилась мне в запястье когтями, издала тихий сдавленный звук - писк не писк, стон не стон. Фигура, на которую мы смотрели, стояла неподвижно и была совершенно, непроницаемо черной. Секунды текли как смола. Наконец Катя, конвульсивно сжав мне запястье ещё сильнее, выдавила заикающимся сипяще-скулящим голосом:

- Юуу... у... рааа... эттт... эт-то ты-ы-ы?

Силуэт чуть шевельнулся. Потом ещё. Там мог двигаться человек, который что-то ищет в карманах. Мы смотрели, не решаясь двинуться или издать ещё хоть звук. Вот фрагмент абсолютной черноты смещается чуть в сторону, взмахивает рукой и начинает медленно отступать прочь, на глубину, туда - в омут.

- Ю... - сипло прошелестело рядом. Я точно во сне медленно подняла руку и зажала Кате рот. Не зови, мысленно взмолилась я, не зови, пусть уходит, молчи, молчи! Катя пискнула, отшвырнула мою руку и на четвереньках бросилась к воде. Когда я пришла в себя и вскочила, она была уже на узкой песчаной полоске мелководья, и мне пришлось схватить её за голые исцарапанные щиколотки. Катя заорала и обрушилась плашмя в воду.

Следующие несколько минут мне уже не было страшно. Я выволакивала из воды, взбаламученной с песком и водорослями, дерущуюся и орущую девицу, которая внезапно вспомнила невероятное количество бранных слов и неприятных эпитетов. Когда мне наконец удалось вытащить её повыше, она перестала орать и отбиваться, а только лежала и безутешно рыдала в голос, как рыдают очень маленькие дети. По прибрежной части озера ходила некоторое время мелкая рябь, но через пару минут она улеглась - как и катины рыдания. Дождавшись, когда всхлипывания станут пореже, я сказала:

- Кать, надо выбираться. Ты мокрая вся... И я тоже. И нога у тебя.

- Ну и плевать, - ответила она хриплым, плывущим от ещё близких слёз голосом, - Ты, дура.. Ты... всё испортила... Он же... это же он был! Он мне что-то показывал!

- Кать, а ты не думала... - у меня вдруг перехватило горло. Я сглотнула и быстро сказала:

- А если он хотел, чтобы ты тоже утонула!

Катя завозилась, перевернулась на бок, потом села, подтянув к груди колени. Снова зашмыгала, вздрагивая ссутуленными плечами.

- Если ты правда веришь, - заторопилась я, - Вот в то, о чём мы в электричке разговаривали. Ну, что она русалка, что это всё подстроено, что она его забрала, а папе твоему отдала кого-то... чужого... Ты понимаешь, что он теперь... Ну, как бы, тоже?

- Ну и плевать, - голос у неё совсем сел, и она неожиданно сильно закашлялась, упираясь в берег пятками и запястьями. Её трясло, казалось, что человек не может пережить такой приступ и остаться в живых. Но Катя наконец откашлялась, посидела ещё немного, осторожно, сипло вдыхая и выдыхая, а потом сказала:

- Я просто узнать хотела. Просто... он сам или нет. Понимаешь? Сам... или это она. Просто я же понимаю, что она его уже тогда на крючок поймала, когда мы ещё мелкие были, в тот год. И потом он каждый год туда тащился, ещё никого в деревне нет, а он... - Катя словно забыла, что всё это уже рассказывала, пересказывала, снабжая подробностями и деталями.

- Ну а если даже не сам, - сказала я тихо, - Теперь-то уж что?

- Должен быть способ её наказать, - глухо ответила девушка.

- Пятнадцать лет прошло, - мне вдруг чудовищно, невыносимо захотелось лечь прямо тут на землю, закрыть глаза, уснуть, и чтобы это всё стал дурацкий воскресный сон. "Воскресный сон до обеда", как всегда бабушка говорила.

- Пойдём обратно, - снова сказала я, почти не надеясь на успех. Катя посидела ещё чуть-чуть, повесив голову почти ниже колен, потом медленно выпрямилась и вздохнула:

- Ладно, пошли. Только... пластырь там этот у тебя нашёлся?

Станция тонула в тумане. Плотный, белый, он стоял ровным слоем в пару метров высотой, а выше неожиданно заканчивался, почти ровно как отрезали. Странно выглядели деревья, столбы и здания, торчащие из этой пелены.

Мы сидели на единственной монументальной лавочке, выполненной в виде толстенных деревянных брусьев на прямых металлических опорах квадратного сечения. Было тихо и холодно, до первой электрички оставалось пчти два часа. Катя сидела сгорбившись, обхватив себя руками, и время от времени начинала опять тихонько плакать. Подвёрнутая ложыжка, которую я кое-как перетянула своим спортивным топом и закрепила пластырем, нехорошо опухла и побагровела.

Меня трясло волнами мелкого озноба. Я то пыталась дремать, уткнувшись в свои колени, то начинала по сотому разу прокручивать воспоминания о тех нескольких непонятных, невнятных минутах, когда мы смотрели на чёрный силуэт в окружении звёзд. Мне очень хотелось плакать и спать, а ещё, наконец, согреться.

Она подошла откуда-то из-за столбов, поддерживающих навес станции. Сначала мы едва обратили внимания на светлый силуэт в тумане, не фигура даже, а точно сгустившиеся клубы. Она остановилась в нескольких метрах от нас, там, где мы могли угадывать её очертания, но не могли увидеть лицо.

- Напугались, девочки, - голос поплыл шёпотом, шелестом, отдалённым рокотом воды. - Едва живые ушли. Глупые девочки. Что вам надо было, девочки? - слова наталкивались друг на друга, как волны, реверберировали и затухали, рассыпались камешками.

Мы обалдело уставились на невнятное пятно, пытаясь рассмотреть, расслышать. Это что-то или показалось? Это голос или шум собственной крови в ушах? Я вдруг с невероятной ясностью осознала, что это, возможно, самый удивительный момент в моей нормальной человеческой жизнни. Наверное, именно это осознание меня сподвигло спросить срывающимся, жалобным голосом:

- Это ты? Ты... русалка? Ты Юру... погубила?

Снова зашумели камешки, побежала вода, дунул ветер:

- Глупые... девочки. Не погубила... спасла. Пришёл, просил. Город его жрал, - вода как будто плеснула в камень, разбиваясь злым шипением, - Жшшшшрал, грррыз! - волны поднимались всё выше, подходили всё ближе, и я поняла, что цепляюсь за лавку обеими руками, - Нутрррро рррвал! - грохот прибоя ударил в уши, и рядом со мной взвизгнула, хватаясь за брусья скамейки, Катя.

Тишина. Нет никакой воды, никаких камней. Только молочное марево и неподвижный силуэт.

- Взяла, приняла, - снова зашелестело, снова повторялись и сталкивались эхом слова. - Теперь он наш. Теперь он вода.

- А мы... - дрожащим голосом всхлипнула Катя, - А мы как же...

Вода не ответила. Она уходила, русалка. Напоследок туман чуть разошёлся, и я успела увидеть чёткую картинку: белые плечи и ноги, легко взметнувшийся подол синего платья, тяжёлая волна чёрных маслянистых волос, стекающих с плеча на спину.

- Это она, - сказала вдруг совершенно нормальным тихим голосом Катя, - Это она, Майя.

Имя толкнулось где-то внутри, и от этого сразу сильно заболела голова. Майя? Синее платье, белые бабочки... Воспоминания уплывали, на их место тёк неумолимый туман.

- Катя, - сказала я, - Мне как-то нехорошо.

- Ага, - ответила она, - Голова болит. Мы, наверное, простудились.

Ключи от кабинета уже взял мой младший коллега, Витя. Я отряхнула зонтик и пошла в сторону лифта, держа мокрую конструкцию чуть наотлёте. Вроде, только август начинался - а уже вот и начало учебного года. Мда. Лифт как раз подошёл, когда смартфон в кармане кардигана тихо бззыкнул сообщением. Я зашла, нажала кнопку своего этажа и сунула руку в карман.

Сообщение было от Кати. Не думала, что она мне ещё напишет, а вот, смотри - написала же.

"Я с папой поговорила. Было кое-что, чего я не знала. Юрик, оказывается, на первом курсе уже подсел, а к третьему сам стал толкать. Пару раз пытался бросить, ездил в деревню на месяц, на два, но каждый раз было всё хуже и хуже"

Город его грыз... Я было собралась набрать ответ, но лифт остановился и распахнул двери. Пришлось выйти и идти по сумрачному коридору в сторону сероватого пятна света в дальнем его конце. Смартфон снова ворчливо доложил о сообщении. Я остановилась прямо посреди коридора и прочитала:

"Его тогда искали. Он в деревеню поехал прятаться. Но там тоже уже знали. Мужик этот на самом деле из Демидово, его там знают все, но молчат, потому что он тоже из этих."

Ну да, ну да. Почему я не удивлена. Я опустила руку с телефоном и прикрыла глаза. Беглый наркоман, местные в курсе, пока отец блуждает по лесу - сколько там часов прошло? Дотащить, сбросить... Но тогда почему в лёгких воды не нашли? А откуда я знаю, что не нашли, мне-то об этом не докладывали...

Я сунула телефон в карман, решив больше не реагировать на Катины сообщения, и пошла к кабинету. За торцовым окном лил дождь, ветер с шипением бросал на стекла пригоршни воды.

Черный силуэт на фоне звёзд. Белый силуэт на фоне тумана. Ночь, страх, холод, усталость, чёрти-что и сбоку бантик. Я решительно взялась за дверную ручку, и вдруг ощутила со всей силы пустоту коридора, унылый бульончик тусклых ламп на потолке, ждущий меня предсказуемый, серый день...

- К чёрту, - сердито сказала я, открывая дверь. Но, идя к своему рабочему месту, я продолжала слышать шум дождя, и всё, чего мне хотелось тогда - заплакать.