Русская Америка 1.Первооткрыватель

Прежний мир кончился настолько тихо, без грома и света, что не было ни вспышки, ни падения, ни какого-то, даже самого маленького страха. Просто раздался глухой толчок, мелкая вибрация, когда земля вывернулась изнутри и потянула меня за собой. До этого я преподавал географию в старой школе. Последний урок был про великие географические открытия, где я говорил ребятам о Беринге и Чирикове, а сам ловил себя на мысли, что и сам хотел бы побывать в тех эпохах, о которых рассказывал на уроках истории. Отважные первооткрыватели шли вслепую, туда, где на карте белели пустые поля. Я же знал все их маршруты почти до секунды. Вот и все различия.

А потом… бац! Щелчок, вспышка — ни школы, ни карт, ни звонков. Сначала донесся звук, причем непонятный, непривычный для слуха. Тяжелое, дробное дыхание, точно прошедшее через мокрый фильтр. Потом кислый запах пота, дерева, смолы, и где-то рядом я почувствовал противный аромат сгоревшей каши с жиром. Носом втянул воздух, и в тот же миг ощутил, что в легких не хватает места. Кто-то дышал мною, но это был уже не я. Сознание возвращалось. Не сон, а какой-то сбой, провал. Я помнил школьный кабинет, глобус, гул детских голосов, старый атлас с линиями течений, мои карты... И тут же — раз! Хлопок — сразу ниоткуда взявшаяся реальная качка, да ещё такая, что меня начало швырять с боку на бок. Под ногами скрипели доски. Открыл глаза. Потолок низкий, закопченный. Висит лампа, дымит какой-то отвратительной смесью смолы. У двери мнется человек в сюртуке морского покроя, вроде как старик, с обветренным лицом, глядит пристально:

— Лексей Ильич, вы живы, слава Богу! Мы уж думали, што конец, прости хосподи...

Незнакомое имя пронзило, как удар током по всему тело. Алексей Ильич… Я же, казалось, только минуту назад читал на уроке о Чирикове. Память лихорадочно складывала обрывки истории: Берингово море (тогда еще не имевшее такого названия), 1741 год, «Святой Павел»... Дневники, курсы, карта плавания из Петропавловска. Все это я преподавал школьникам, а теперь вот стою на досках, на ветре, под тем небом, которое когда-то рисовал на доске мелом.

Тело ныло, тяжелое, чужое, ногти сбиты. Рубаха из грубого холста, воротник туго застегнут. Попробовал подняться на палубу, сразу закружилась голова. Старик, видимо помощник, подхватил под локоть:

— Осторожней, сударь... ударились, как волна вас приложила, ей богу.

Волна? Нет, не только волна. Что-то обрушилось изнутри, как если бы меня вывернули наизнанку. Все земное исчезло вместе со школой: остался холод, шум воды, резь в груди. Кое-как поднявшись, доковылял до иллюминатора. За мутным стеклом перекатывалось серое, без края и конца море. Волны шли рядами, как пехота, катились на судно. Вдалеке мелькнул буревестник. Я прижался лбом к стеклу.

— Так это... Камчатка... где же мы? — выдохнул я.

Помощник ответил, не замечая странности вопроса:

— До Командорских дней шесть пути. Да ветер злой, встречный, все паруса держим в натяжении. Его превосходительство Беринг в капитанской рубке. Справлялся о вас.

Беринг! О, боже! Имя знаменитого мореплавателя ударило вторым током. Я не просто читал о нем, я знал о нем. Я знал, чем все закончится. Цинга, смерть, разброд, гибель экспедиции... А Чириков по факту истории, единственный, кто вернется. Вернется, но почти без сил. Только теперь этим Чириковым был я. Так выходит?

В груди росло ощущение двойного бытия — я и он. Воспоминания наслаивались друг на друга по принципу «домино»: я вижу школьный глобус и одновременно штурвал. Пишу в журнале чернилами и слышу детские голоса из моего века. Тело Чирикова дышит во мне, а мой разум цепляется за каждую деталь: конструкция мачты, положение парусов, направление ветра. Все реально. Хоть в бога и не верил, но теперь воскликнул в душе: «Боже! Куда я попал? Каким-таким макаром меня перенесло в тело другого человека? Мысли остались моими, а телесная оболочка чужой?»

Шагнул к столу. Чернильница, карта, линейка, угольник. Карта была знакома до дрожи: очертания Камчатки, острова с неполными линиями. На полях почерк: «Виденный мыс к юго-западу. Предположительно земля неизвестная».

Я узнал руку, это был почерк из исторических архивов. Почерк Алексея Чирикова. От потрясения пришлось сесть, доски скрипнули, взял перо, попробовал вывести букву… и удивился, как уверенно работает рука. Повинуясь какому-то скрытому рефлексу, перо выводило само собой первые фразы, написанные мной уже в чужом теле:

«День... не помню какой по счету. Моряки измучены, в трюме испортилась вода...»

Это писал не я. Это писал он. Но мысль была общая: найти землю, которой еще нет на карте.

— Лексей Ильич, — позвал помощник, тревожно. — Вам бы отдохнуть, барин.

— Позже, Степан, — сказал я и удивился не столько тому, что знаю имя, как своему голосу: низкий, хриплый, морской. — Позже отдохну. Сначала отметим курс.

Он кивнул. Я остался один. Откуда я знал его имя? Откуда все эти познания в картах, компасах, румбах? Простой учитель истории не обязан был давать уроки навигации в школе. А одежда прошлых веков, как она оказалась на мне? На палубе гул, крики, хлопки снастей, за переборкой море. Я провел пальцем по бумаге с координатами: мыс Св. Елены, потом на запад... и понял, где мы. Через неделю будет встреча с землей. Той самой. С Аляской.

И вот тут меня прошиб холод: я помнил, что Чириков в реальности не смог закрепить находку. Он вернулся, не зная, что видел берега нового континента. За несколько лет до него те берега видел Михаил Спиридонович Гвоздев, о чем остались исторические факты в архивах. А теперь эти знания у меня в голове. Что делать? Не дать им пропасть? Как бы поступил любой другой человек двадцать первого века, окажись он в веке минувших эпох? Смирился бы с судьбой? Или стал менять ход событий, обладая разумом будущего? Пожалуй, что так. Раз судьба дала мне шанс изменить историю, так тому и быть. Раз теперь я Чириков, я смогу повернуть эволюцию вспять. Для современников это пройдет незаметно, как само собой разумеющееся, а для потомков… а для потомков — черт его знает. Хуже явно не будет. Что ж… Эх, была не была! С этого момента я капитан. Алексей Ильич Чириков. Учитель географии, оказавшийся в теле мореплавателя, который может изменить историю.

Снаружи кто-то крикнул:

— Земля справа по борту!

Я шагнул к лестнице. Сердце билось, будто барабан. Все только начиналось…

Грязный, разодранный, дрожащий на ветру парус, был как живой. Над головой тянулось серое небо, из которого струями в лицо била холодная влага. Качка, скрип дерева, тяжелый запах дегтя и пота. Кто-то рядом кричал хриплым голосом:

— Господин лейтенант! Алексей Ильич, держитесь, шторм уходит на юго-восток!

Пальцы дрожали, я посмотрел на свои жилистые с мозолями руки. На запястье шел тонкий след от шнура компаса. Тело слушалось нехотя, но было крепким, натренированным, чужим и знакомым сразу. Цепляясь за шпангоут, суетились люди в брезентовых куртках, с бородами в соленой пене, с выжженными ветром глазами. Это был не сон, не реконструкция, не галлюцинация. Я стоял на палубе корабля XVIII века, шторм бил по борту, море ревело. Старшина с крестом на груди перекрестился, крикнул что-то про святого Николая. Вдали, сквозь пелену тумана, маячили темные силуэты скал. Север. Безошибочно суровый, ледяной, дыхание которого я знал по учебникам, но никогда не чувствовал наяву. Нет, вру. Когда-то всё-таки чувствовал в детстве, когда отец возил нас с мамой в экспедицию по Заполярью. Давно это было. А сейчас на корме в полумраке стоял офицер в синем мундире с медным прибором. Лицо было загорелым, обветренным, в глазах светился холодный прищур. Я узнал его мгновенно, хотя видел лишь на старинной гравюре.

Витус Ионассен Беринг. И рядом с ним я. То есть… нет, не я, а Алексей Чириков, собственной персоной. Второй командир экспедиции. Чудеса, да и только. Я был внутри будущего покорителя неведомых земель. Такие вот, братец, дела. От волны дрогнуло тело, предательски подогнулись ослабшие до неприличия ноги. Сдержанно улыбнувшись, Беринг подошёл ближе:

— Держитесь, господин Чириков. Мы выйдем из этого ада. Русский человек не тонет, пока у него в душе разгорается пламя России.

Хотелось ответить чем-то таким же пафосным, в духе того времени, но слова застряли в горле. Горло чужое, голос другой. Тепло в груди било, как молот. На миг все потемнело.

— Вам плохо?

— Нет-нет, что вы! Как можно? Просто голова…

— Мне денщик доложил, что с утра у вас хворь приключилась. Пойдите в каюту, прилягте. Я пока сам справляюсь с божьей помощью..

Шторм стих только под утро. Беринг приказал вахте смениться. Передохнув пару часов, я стоял у борта, держа компас, не чувствуя холода. Мы шли вдоль неизведанного побережья. Где-то там за камнями и скалами простиралась Аляска. Никто на шлюпах еще не знал о ней кроме меня. Земля, которая через двести лет станет чужой. Но сейчас она ждала нас — первая, нетронутая, русская. В этот миг я осознал, что, собственно, здесь я оказался не случайно. Если судьба подарила мне шанс, то я его непременно использую. Для чего? А черт его знает. Наверное, чтобы исправить историю, иначе для чего меня вообще швырнуло сюда, в иное для меня измерение?

…Корабельный звон отстучал восемь склянок, и вахта лениво сменилась. Я стоял, держась за фальшборт, проверяя, способен ли этот мир удержать мой разум в теле Чирикова. Голова продолжала гудеть, но мысли становились четче. Я чувствовал плечи, руки, дыхание. Даже запах смолы и мокрого парусного полотна отзывался в памяти — не моей уже, а его. Окончательно уверившись, что внутри меня теперь живут два человека: учитель и моряк, я прислушался к мыслям. Два внутренних голоса слились в один: «Ты Чириков. Ты существуешь…»

С палубы донесся скрип, потом короткий крик боцмана:

— Господин лейтенант, ветер к западу, фок поднят, прости господи! — и добавил, чуть тише: — Беринг велел готовить штурманский стол.

Я кивнул машинально. Чириков помнил, что делать, а я еще не приспособился к новому ритму, в голове продолжала мелькать школа, родной класс, знакомые лица учеников. Спустился в каюту. Пальцы сами брали циркуль с линейкой, расставляли точки, чертили курс. Каждое движение отзывалось уверенностью, которой я никогда не обладал. Чужая память работала без сбоев. В кормовой надстройке висел запах чернил с сухими травами. На карте, растянутой на столе, виднелось почти пустое пространство. От Камчатки шла тонкая линия на восток, дальше белела пустота земли, которую еще только предстояло назвать. Через минуту в каюту вошел Беринг, опираясь на трость.

— Алексей Ильич, вы, право, как из мрака вернулись. Шторм прошел, но люди шепчутся… мол, Бог вас снова вытащил из воды.

Стараясь подавить растерянность, я ответил, как мог:

— Бывает, капитан-командор. Некоторых Господь возвращает, чтобы завершили начатое.

Он усмехнулся, но не переспросил. Одобрительно кивнув, ушел обратно на палубу. Я остался один, смотрел на карту и чувствовал, как мир вокруг — новый и древний одновременно — принимает меня. Где-то за горизонтом лежала земля, которую история еще не назвала, но я-то знал, что здесь решится судьба не только империи, но и будущего континента.

В каюте заскрипели доски. Чувствуя, как тело, еще непривычное, требует отдыха, я сел на диван.

Перед тем, как закрыть глаза, подумалось о самом простом: если уж мне суждено стать Алексеем Чириковым, то я сделаю то, что он не успел. Закреплю эту землю за Россией, причем не на бумаге, а на веки веков.

Как будто читая мои мысли, море ответило мне низким рокотом, в котором слышалось одобрение. Да, а, собственно, чему теперь удивляться, раз меня закинуло в прошлое время?

***

Утро принесло тишину. Небо стало прозрачным, промытое дождем, где-то на западе выныривал бледный диск солнца, волны катились лениво, корабль шел ровно, с легким поскрипыванием снастей. Я поднялся на палубу. Воздух был свеж, терпкий, пах морем и солью, а на губах ощущался привкус железа. Беринг стоял у штурвала. Седые волосы были мокрыми, глаза устремлены к горизонту. Я подошел ближе, молча поклонившись.

— Вам спокойнее, господин лейтенант? — ответил он коротким движением головы.

— Да, спасибо, господи командор. Докладываю: судно держится крепко, шторм развеял снасти, люди работают как часы, я уже проверял.

Беринг кивнул. В голосе мелькнуло удовлетворение.

— Хорошо. На рассвете я велел изменить курс. Мы уходим севернее.

Я невольно нахмурился. Севернее? По памяти, маршрут «Святого Павла» должен был лежать восточнее, к берегам будущей Аляски, а не к ледяным ветрам. Этот факт я твердо знал из учебников. О нем говорил на уроках.

— Простите, капитан-командор. Севернее? — уточнил я.

— Я знаю, что говорю, Алексей Ильич, — повернул Беринг лицо в мою сторону. — Ветер переменился. Если пойдем прямо на восток, то нас разобьет о шхеры. Пусть моряки ругаются, но я верю не картам, а небу.

С этими словами он отвернулся и снова вгляделся в горизонт. Я молчал. Карты, что лежали в каюте, были точнее всех звезд, я ведь помнил это из своего будущего. Но спорить не имело смысла. Для всех здесь я штурман, подчиненный, лейтенант флота, человек моря. А для себя чужак из другого века. Когда Беринг ушел, ко мне подошел боцман, рыжебородый гигант с лицом, вырезанным из дуба.

— Господин лейтенант, люди спрашивают: это правда, что вы во сне говорили на странном наречии? Не то немецком, не то заморском, прости господи?

— От шторма и не то приснится, Савелий, — усмехнулся я в теле Чирикова. — Пусть молятся, а мы пойдем с тобой на бак, проверить паруса.

Он перекрестился. Я поднялся выше, глянул вдаль, где небо затягивалось сизым дымом облаков. Где-то за ними должен был лежать тот самый берег, что через века назовут русской Аляской. Но теперь все шло не по плану. Северный курс вел туда, куда Чириков, по историческим записям, не заходил. И в груди медленно росла догадка, что благодаря моему внедрению в тело, история уже стала меняться.

К полудню над горизонтом показалась темная линия суши, сплошь усеянная голыми зубчатыми обледенелыми скалами. На миг в памяти вспыхнуло: Беринг пройдет южнее, к островам… А этот путь, что сейчас выбран, он… другой. И, возможно, именно здесь все начнется. Я сжал руку на перилах. Если судьба повернула руль, что ж… значит, мне предстоит стать не просто свидетелем открытия, а тем, кто изменит само течение истории.

К вечеру ветер стих окончательно, море застыло, как расплавленное стекло, небо окрасилось в свинцовые тона, все вокруг — корабль, люди, паруса, даже тени — задержали дыхание. На горизонте вырастала земля. Она не приближалась, а сама медленно надвигалась на нас, суровая, молчаливая, покрытая сизым мхом и снежными лоскутами.

— Земля! — крикнул впередсмотрящий с марса. — Прямо по носу!

Беринг поднял подзорную трубу, посмотрел, вглядываясь в темнеющую линию, потом восторженно произнес:

— Мы первые, кто видит ее. Алексей Ильич, запишите в вахтенный журнал: двадцать восьмое июня, к западу наблюдается берег.

Я склонился над книгой. Чернила ложились неровно, перо дрожало от слабой качки. В каждой букве чувствовалась важность момента: день, час, минута, в которую рождается новая земля. Беринг отдал приказ готовить шлюпку. Ветер почти не дул, волна шла ровная, мы спустились на воду, и шестеро гребцов потянулись к берегу. Воздух впитался сыростью с тиной, слышался крик чаек, глухой треск льдин. Я смотрел на приближающуюся сушу и понимал, что это не просто открытие — это шанс, может быть тот самый, ради которого меня и швырнуло сюда из XXI века.

Первым ступив на камень, Беринг перекрестился.

— Во имя Господа, во имя государыни-матушки, во славу державы, — сказал он громко, обращаясь ко всем ступившим на сушу. — Пусть эта земля послужит России!

Я повторил его жест, уносясь мыслями дальше. За этой бухтой лежали другие берега. За ними острова, богатые зверем, золотом, рыбой. Если закрепить все это сейчас, если построить опорные пункты, не как временные фактории, а как колонии, если заселить русским народом, если… Ох, черт! Сколько ж этих самых «если»!

Гребцы разгружали ящики, кто-то ставил флагшток, снег хрустел под ногами, и в этом звуке было что-то первобытное, как будто земля принимала нас с подозрением. Я взял горсть мокрого песка, почувствовал холод и озарение, почти такое же, как у себя на уроке истории. Беринг повернулся ко мне:

— Алексей Ильич, осмотритесь с двумя людьми, возьмите мушкет. Если найдете ручей, доложите.

— Есть, господин капитан-командор.

Позвав двух матросов, мы двинулись вдоль берега. Под ногами скользили камни, между ними валялись лопухи морской капусты, воздух был густым, отдавал озоном и солью. За выступом скалы мелькнул узкий вытянутый след, как если бы кто-то недавно прошел босиком.

— Видели? — шепнул матрос.

— След человека, — ответил я. — Держите крепче мушкет.

След вел к низкому утесу, откуда слышался журчащий звук воды. Мы поднялись… и замерли. У самого ручья стоял человек, на чьих плечах висели шкуры, сжимая в руках копье, смотрел прямо на нас, не двигаясь, с тем особым спокойствием, какое бывает у диких зверей, уверенных в своей силе.

Сделав шаг вперед, я поднял руку ладонью вверх.

— Приветствуем вас, друг! Мы не враги. Русские. Издалека.

Он молчал. Потом поднял руку в ответ тем же жестом. Глаза прищурились, губы растянулись в улыбке.

— Рус… скы? — выговорил он с усилием.

Меня охватило странное чувство, как будто этот миг уже был в истории, но прошел иначе. Может быть, в настоящем Чирикове он обернулся недоверием, непониманием, применением силы, но теперь… теперь у меня был шанс начать иначе. Я достал из кармана мелкую монету копейки с профилем императрицы, протянув ему. Он взял, разглядывая, потом поднял взгляд на меня.

— Дру-уг, — повторил непонятное слово по слогам, вытягивая губы в трубочку при звуке «у».

Мы простояли так несколько секунд, двое на краю мира, соединенные крошечной монетой. Из-за утеса донесся крик.

— Господин лейтенант! Корабль! Корабль дрейфует!

Я обернулся. В бухте парус «Святого Павла» накренился, будто кто-то толкнул его изнутри. На воде разливалось странное свечение лунного отблеска, хотя солнце стояло высоко. Пришлось броситься вниз по склону. Беринг на палубе размахивал руками, люди бегали, тянули снасти, воздух гудел натянутой струной. Меня подняли со шлюпки. Небо над мачтой ослепительно вспыхнуло так, что на мгновение я увидел то, чего не могло быть. А именно… Огромную тень корабля — другого, стального, с мачтами из антенн и флагом, который я знал слишком хорошо. Бело-синий триколор с алыми полосами и звездами. Секунда — хлоп! — и видение исчезло. Только парус взмахнул на ветру полотнищем, волны вновь разбились о камни. Беринг обернулся ко мне.

— Что это было? — крикнул он.

Я не ответил. Губы пересохли. В груди билось одно ледяное, обжигающее понимание, что история сейчас у меня на глазах не п

росто менялась. Кто-то, или что-то уже вмешивалось в нее.

И это было только начало…