Русская Америка 2. Калифорния

Небо над Кронштадтом было тяжёлым, и от моря тянуло сыростью, знакомой каждому, кто хотя бы раз поднимался на рею под непрекращающимся дождём. Я стоял на причале, придерживая полы кафтана, и смотрел на волну, лениво бьющую в гранитные ступени. За спиной раздались уверенные шаги, подошёл Александр Нарышкин.

— Алексей Ильич, — доложил он без тени официальности, какой придерживался на корабле при подчиненных. Сейчас мы были одни, так что такое обращение, между нами, прошедшими, что называется, огонь, воду и медные трубы, было позволительно. — Всё готово. Провизия, инструменты, переплетенные копии чертежей и те самые образцы пороха нового состава, что вы велели беречь как зеницу. Складская комиссия пыталась возражать, но я их убедил. Пусть привыкают, что мы работаем, а они только печати ставят.

Я покачал головой:

— Тебе бы дипломатами командовать, Александр Петрович.

— Увольте, — фыркнул он. — Я лучше команду в шторм выведу, чем буду с бумагами сидеть. Хотя… — он поправил волосы, ветром сбившиеся на глаза, — признаюсь, приятно иногда сказать кому-нибудь: «подпишите здесь, прежде чем спорить».

Его жизнерадостность была для экипажа как порох к фитилю — раз! — и вспыхивает настроение команды. Ко всему прочему он был еще и человеком, который умудрялся держать серьёзность ровно столько, сколько требовала честь флота, а в душе оставаться тем самым незаменимым помощником, что впервые ступил на палубу рядом со мной у берегов Камчатки.

Сзади подошли Стеллер, укрывающий свою драгоценную папку с записями под широкой шляпой, и Савелий, который, если бы ему выдали командование крепостью, всё равно продолжал бы ругаться так, будто в его подчинении была монастырская братия, забившая вход в амбар.

— Капитан, я набрал достаточно материала, чтобы защитить труд при любой Академии наук, — доложил врач-немец. — Но, если мы уходим опять на Восток, придётся начинать новый.

— Ну, ты ведь знал, что так и будет, Георг, — улыбнулся я. — Твои записи не просто для каких-то там ученых, а в первую очередь будут для моряков в дороге, которые с нами пойдут.

— Тогда тем более, — он прижал папку к груди, — я готов.

Савелий плюнул в сторону волн:

— Господь с ним, с Петербургом. Хороший город, но душу передавливает. В море всё яснее. Там, если человек стоит чего-то, его видно сразу. А если пустой, так он и тонет первым.

— Ты домой-то успел съездить? — спросил я.

— Успел. Да и что там, прости господи… Всё без перемен. Батя глянул, спросил: «жив?» — я кивнул. Он кивнул. Вся беседа. Они меня знают: я в море больше, чем на земле. А супружница моя, змея подколодная, так та просто ведром замахнулась: «не пущу». А я что? Я убёг. Нарезался в кабаке под самый трюм. И вот с вами.

Мы рассмеялись. Я посмотрел на троих своих самых близких людей в походах, с кем шел через штормы, холод, голод, новостройки на краю света. На тех, с кем складывал первый каркас фактории, с кем делил треску и последнюю флягу воды. Если бы я сейчас велел разворачивать корабль на юг или даже к Антарктиде, то эти ребята пошли бы не раздумывая.

Мы направились к шлюпам, стоящим на рейде. «Святой Николай» был уже не тем обмороженным судном, что однажды попал в мои руки: теперь он стал крепче, надёжнее, плотнее в каждой доске, и я чувствовал это даже по запаху смолы. «Надежда», на которой теперь стоял Шумахер, выглядела почти новой, со строгими линиями, румпелем, отполированным до блеска.

— Где Коробейников? — спросил я.

Савелий ухмыльнулся:

— Спит прямо в трюме, обняв свой ящик с инструментами. Сказал, что иначе их украдут.

Словно в подтверждение его слов, с палубы донеслось ворчание:

— Никто у меня не украдёт, просто я хочу проснуться с теми же стамесками, что и вчера. — Плотник Коробейников поднял голову, глаза вспыхнули осуждением. — Савелий, если ты еще раз…

— Ещё раз что? — выпятив грозно живот с наколотым на пупок якорем, оперся на брус боцман.

— Тогда я… я… — плотник замялся. — Я позову матросов и объясню им, где у тебя слабое место в характере.

Савелий грохнул смехом:

— Слабо место? У меня? Покажи хоть одно!

— Ах так… Да ты… ты… — начал тот задыхаться от злости, — ты маскируешь доброту под ругань, — буркнул плотник. — А это и есть слабое место у тебя в заднице!

Я рассмеялся, команда вокруг покатилась с хохота. Это было хорошим знаком перед походом. Где раздавался смех, там ключом била жизнь.

Осмотрев шлюпы, мы двинулись на восток через город, где из каждого второго дома на нас смотрел любознательный люд. Слухи о второй экспедиции разлетались быстрее интернета в моем времени, но никто не знал, сколько правды в этих разговорах, ведь, по сути, Петербург жил всегда сплетнями, хотя наши настоящие планы и знали-то лишь единицы.

Перед самым выходом ко мне подошёл посланник Морской канцелярии, молодой, аккуратно выбритый, весь такой важный, чванливый.

— Алексей Ильич Чириков?

— Слушаю вас.

— Вам предписано явиться завтра к обер-секретарю. Он желает уточнить некоторые сведения по вашей предыдущей кампании.

Я посмотрел на этого пижона так, что тому пришлось потупить взгляд.

— Скажите вашему обер-секретарю, что я уточню сведения после возвращения. А сейчас начинается новая кампания, не менее важная.

— Но…

— Передайте мои слова дословно, — повторил я.

Посланник побледнел, поклонился и исчез.

Савелий хмыкнул, проводив того испепеляющим взглядом:

— Вот так и надо с ними, с чертями. А то думают, что моряки им будут докладывать, кому и когда жить, прости господи.

Мы поднялись на борт «Святого Николая». Всё вокруг пахло смолой, канатами, порохом, сталью, то есть запахом настоящего дела. На горизонте клубились тучи, ветер нёсся вперед, зазывая нас в море.

— Алексей Ильич, — подошёл Стеллер. — Я всё хотел спросить. Мы идём по старому пути, или ты задумал нечто новое?

— И то, и другое, — ответил я. — Путь будет знакомым, пока не дойдём до Охотска, а дальше пойдём южнее. Нам нужно укрепить Калифорнию, выйдя потом сразу к новым местам.

— А испанцы? — спросил подошедший Шумахер.

— Испанцы ещё не решили, что делать с севером, Андрей Карлович. Но решат скоро, поверь мне на слово. У нас есть не больше трёх-пяти лет, чтобы стать силой, которую не отодвинешь одним приказом их короля.

— Вот это дело, якорь мне в глотку. Значит-ца, — потер ладони Савелий, — мы идем на опережение?

— Да.

— Отлично. Люблю такие задачи, прости господи.

Я поднялся к штурвалу. Все разошлись по местам. Шлюп «Слава России» оставался ещё на верфи достраиваться, приводя в порядок мелкие детали. Он должен будет нас догнать уже в Атлантике, в заданной точке. Ветер пробежал по парусам, наполняя их мягкой, уверенной силой. Срочный звон колокола с пристани возвестил, что шлюп освобождён от швартов. Старт был легким, ровным, море признало нас своими и давало дорогу. Петербург остался за кормой. Перед нами лежал путь длиною не только в тысячи вёрст, но и в новую эпоху — ту, что мы сами задумали построить.

Подошёл Нарышкин.

— Полагаю, Алексей Ильич, что это будет уже совсем другая экспедиция. У нас теперь опыт, у нас знания, у нас люди на берегах.

— Значит, будет и другой результат, Александр Петрович. Передайте сигналом Шумахеру, чтобы его «Надежда» шла в нашем кильватере. С богом!

Команда быстро вошла в ритм. Паруса легли ровно, брасопились чётко, и уже через пару часов мы шли по Финскому заливу так уверенно, как будто за время короткой передышки в Петербурге ни один из нас не покинул палубу. Там осталась милая мне Евдокия, там остались канцелярии, двор и прочая шелуха, а я наблюдал за движением матросов, за тем, как Савелий отдает короткие распоряжения, не повышая голоса, и команда слышит, понимает, выполняет. Механизм, давно смазанный морской солью и привычкой к суровой дисциплине, снова заработал в полную силу. Корабль оживал, родной, упрямый, пахнущий смолой и ветром. После недельного сидения в тесных адмиралтейских кабинетах свежий воздух бил в голову почти оглушительно, но приятно.

— Руль держать на прежнем курсе! — бросил Нарышкин молодому рулевому.

— Есть, на прежнем курсе!

Мальчишка, едва достигший возраста, когда голос перестает ломаться, ухватился за баллер штурвала так, как если бы от этого зависела судьба империи. Впрочем, для него так оно и было — первый дальний поход, первый настоящий шанс показать себя. Я усмехнулся. В моём времени таких юнцов распознали бы по анкете в мореходном училище, а здесь же, если ты стоишь у руля государственного корабля, то это всерьез и надолго. Считай, на всю жизнь, если ты посвятил её морю.

— Капитан, — подал голос Копылов, мой новый старпом, появляясь рядом, — по курсу замечены два купеческих бота. Судя по флагам, шведы.

— На каком удалении?

— Миль шесть, идут на восток. Обычный трафик. Но… — Он слегка прищурился. — Слишком уж внимательно нас разглядывают.

Я кивнул. Права на настороженность предостаточно: времена царствования Елизаветы свет Петровны, это вам не эпоха сплошной дипломатической благодати, как помнил я из истории. Европа играет в большую партию, и каждый игрок смотрит на соседей так, будто в их трюмах спрятано золото мира.

— Пусть наблюдают, Сергей Николаевич. Мы идём своим путём. Пока не пересекаемся, то держим дистанцию.

Копылов, козырнув, отошёл. Даже здесь, в тихом Финском заливе, чувствуется приближение бурь, которые ожидают нас дальше за Ревелем, за Балтикой, за океанской линией горизонта. Но сейчас всё было спокойно. Корабль резал воду уверенно, мягко, вспоминая собственное предназначение. Солнце поднималось выше, играя бликами на снастях; матросы работали слаженно; даже чайки кричали одобрительно. Впереди ждали месяцы пути и десятки испытаний, а я — попаданец в теле Чирикова, капитан по документам, бывший учитель истории и вечный ученик по сути — ощущал, как внутри расправляются крылья. Мы снова в движении. А в движении, как известно, и живётся лучше, и думается смелее.

— Савелий, — окликнул я боцмана, — приготовь людей к смене курса. После мыса возьмём на юго-запад, чтобы обойти шведские посты.

Савелий бросил на меня взгляд уважения с легкой тенью хулиганского удовольствия.

— Понял, Лексей Ильич. Сделаем красиво, якорь мне в глотку.

И началась суета — та самая любимая, рабочая, живая. Морская музыка из шагов, выкриков, скрежета канатов. Шхуна шла всё увереннее, лёгкое дрожание рангоута, отдававшее в корпус короткими, почти ласковыми толчками, только подстёгивало настроение. Я чувствовал, как за спиной шумит прошлая жизнь — та, где навигаторские таблицы создавал компьютер, а не потные руки штурмана; где любой морской манёвр проверялся симуляторами, а не риском промахнуться с углом и позволить ветру шутить над тобой. Здесь же было всё настоящее, грубое, живое. На баке группа матросов проворно подтягивала шкоты, двое ругались вполголоса, но без злобы, с обычной рабочей перепалкой. Один, тот, что покрепче, утерев рукавом лоб, буркнул:

— Ну ты и зарапортовался, Гришка, опять узелок не там завязал.

— А нечего дергать, как медведь за верёвку! — обиженно фыркнул Гришка, хотя в глазах у него плясали смешинки.

И эта их маленькая ссора, этот бытовой шумок, он был как часть картины большого пути. Корабль ведь не только шкивы, блоки и парусина: он прежде состоит из людей. С кормы доносился мерный скрип баллера. Рулевой держал курс аккуратно, боясь спугнуть удачу попутного ветра. Нарышкин время от времени кидал на него укоризненный взгляд, но не вмешивался. Ветер дул ровно, по небосводу неторопливо ползли тяжёлые облака. К вечеру возможно ухудшение погоды, отметил я про себя. Нужно будет оценить давление по барометру, так как облака подсказывают штормовое предупреждение лучше всяких приборов.

Рядом снова возник Копылов.

— Лёгкая зыбь пошла, Алексей Ильич. Держимся хорошо. Люди отдохнули.

— Потому что мы снова в своей стихии, Сергей Николаевич. В гавани они нервничали, каждый день ждали непонятных распоряжений, а тут всё ясно и просто: мачты, снасти, да курс по ветру.

Старпом улыбнулся, как умеют опытные моряки.

— Верно говорите, Алексей Ильич. Да и вы сами как вроде повеселели.

Я не стал спорить. Конечно, повеселел. В Петербурге меня ждали отчёты, комиссии, делегации, объяснения, тайные намеки на то, что при дворе кто-то видит в Русской Калифорнии или новую надежду, или угрозу — черт их поймешь, этих чиновников. Здесь же всё сводилось к одному: довести корабль до следующей точки маршрута, сохранив при этом людей.

Слева по борту показалась массивная, темная туша фрегата на горизонте. Он шёл куда-то к югу, под полными парусами, не меняя курса. До нас ему дела не было, но сам факт внушал ощущение будничной серьёзности моря: каждый корабль, это ведь, по сути, возможный союзник или возможный наблюдатель. А может и враг, если быть более точным.

Вскоре фрегат исчез в сереющей дымке. Проводив его взглядом подзорной трубы, мы продолжили свой собственный путь, тихо, размеренно. К обеду в камбузе развели огонь: вскоре над палубой поплыл аромат тушеной рыбы с пшеном. У матросов сразу загорелись глаза: еда на ходу всегда вкуснее. Камбузный, коренастый чудак по имени Лукута, высунулся наружу, размахивая черпаком:

— Не толпиться! Я всем дам, не пропаду никуда!

— А то мог бы, — огрызнулся кто-то. — Раз! И за борт.

— Я? — возмутился Лукута. — Да я больше за ваши животы переживаю, чем за свои кастрюли!

Смеялись все, даже те, кто был по натуре мрачным. Смех на море заразительный: волны убаюкивают, ветер поёт, любой хороший звук цепляется за настроение. Я сел на шкаторину у борта, грея руки об кружку горячего отвара. Рядом примостился Савелий, шумно прихлебывая свой напиток.

— Как думаешь, капитан, долго нам так гладко идти?

— Недолго, — признался я. — Обычно, если старт удачный, то дальше судьба обязательно подкинет кучу испытаний.

— О, это точно. На море иначе не бывает, прости господи.

Когда закончили обед, я поднялся на ют, окинув взглядом линию горизонта. Там, далеко, где граница неба и воды становилась едва заметной, что-то играло бликами, как бы подрагивая. Возможно, солнечные зайчики, а может и большие волны, которым пока рано показывать зубы.

— Смена вахты! — прокричал боцман.

Началась живая перекличка, шлепанье сапог, голосовые отметки. Рулевой уступил место другому. Тот, прежде чем взяться за баллер, на правах старшего поколения положил руку юнцу на плечо:

— Хорошо держал. Молодцом, Карпухин.

Мальчишка засмущался и засиял так, как если бы его назначили командовать всем флотом России. Чем дольше я наблюдал за этими сценами, тем больше ощущал, что команда моя живая, боеспособная, умеет и работать, и шутить. А главное, матросы верят заветам великого Беринга, как они его называли почтительно. Не обязательно здесь было верить мне лично, зато верить в дорогу, в корабль, в смысл нашего рейса, было частью дела всей нашей команды. А это на море стоит дороже многих грамот.

Ветер усилился. Паруса запели чуть громче. Шхуна, казалось, понимая настроение людей, тоже приободрилась. Второй шлюп шел сзади в кильватере. Ход улучшился, вода разрезалась форштевнем чище, с белой пеной по краям. Мы шли на юго-запад, обходя невидимые глазу, но знакомые карте шведские посты. Каждый час уводил нас дальше от берегов Европы, ближе к Балтике, к Датским проливам, к тому водному коридору, через который мы должны были прорываться к Атлантике. Но до проливов ещё неделя пути, и пока можно было наслаждаться моментом, тем самым редким счастьем спокойного морского хода. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как солёный воздух прогоняет остатки петербургской духоты, прислушался к кораблю. Он пел. По-настоящему. В этой морской песне звучало обещание, что скоро начнутся приключения, испытания, встряски. И что мы готовы. Все мы. Каждый, кто сейчас стоит на палубе, тянет канат или греет руки над кружкой.

Во второй половине дня небо медленно стало темнеть. Ветер по-прежнему держался ровно, но в нём стало больше настороженной сырости. Савелий несколько раз поднимал голову, оценивая облака, и наконец сказал:

— Похоже, к ночи что-то придёт, прости господи. Не буря, но встряхнет не на шутку.

Я согласился. Чувствовалось, что где-то впереди скрывается перемена. С заходом солнца море окутал густой перламутровый свет редкого спокойствия перед бурей. Матросы притихли. Я стоял у борта, когда Копылов, возвращаясь с носа, вдруг остановился, нахмурившись.

— Капитан… По левому борту… там что-то есть.

— Что именно?

— Не понимаю. Тень? Но тени так не движутся.

— Точно видишь?

— Вижу. Вот еще раз…

— Передай на мостик, лево руля. И пусть Нарышкин просигналит Шумахеру на «Надежду».

Я прищурился. На самой границе видимости, среди сгущающегося полумрака, действительно скользило что-то тёмное. Не корабль: слишком низко. И не кит: слишком длинная, ровная линия, да и откуда в Балтике киты? И главное, оно шло параллельным курсом. Наблюдало. По палубе прокатился тихий гул тревоги: кто-то ещё заметил. Ветер, как назло, качнулся порывом, и на миг странный силуэт пропал… а потом показался снова, ближе. Слишком близко.

— Тревога на палубе! — рявкнул Савелий, вскидывая голову. — Всем глаза в воду!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Плавное начало похода закончилось.

Что бы там ни двигалось рядом в вечерней дымке — оно приходило не мириться.