Русская Америка 3.Новый Мир

У Шумахера на «Надежде» тоже был боцман, и звали его Пилюлей. Не знаю, откуда это забавное прозвище к нему прицепилось, и было ли оно фамилией — просто Пилюля и все. Он был таким же морским волком, пропахшим морем и гарью, как и наш Савелий, к тому же оба отличались хотя и крутым нравом, однако веселым, готовыми в самую крайнюю минуту опасности свести все на шутку. Пилюля так же душевно общался со своими матросами, так же отвешивал оплеухи, так же раздавал чарки вина, если кто-то отличился, а на суше, встретившись со своим соратником, оба любили травить нескончаемые байки о своих прежних походах. Их любили.

Прошло какое-то время…

Весть с востока пришла как раз через Пилюлю, которому утром, при очередном рейде побережья, попался на глаза небольшой торговый корабль. Как всегда с опозданием, перепутав даты, имена и смысл новостей, Пилюля доложил сначала Шумахеру, а тот уже поделился с нами, когда все офицеры собрались на берегу. Новости привез португалец, торговый шкипер из Макао, который сперва продал нам шёлк, потом вино, потом диковинные часы, а уже под конец, после того как передал привет от Мендосы, за кружкой горячего настоя, выложил главное.

— Там у них теперь война, капитан, — сказал он. — Англичане дерутся со своими же колониями. Все против всех, и каждый за свободу.

Я тогда не сразу понял, что именно он сказал. Привык, что войны в этом мире между коронами, флагами, империями, а тут — на тебе! — колонии против метрополии. Дети против отца. Дерзко.

— За что дерутся? — спросил Нарышкин, нюхая по привычке вино прежде, чем выпить.

— За то, чтобы быть хозяевами сами себе, — ответил шкипер. — За республику. Без короля.

Савелий расхохотался:

— Без короля? Это как же у них там без головы жить-то собираются, не к ночи будь сказано?

А вот Нарышкин не смеялся.

— И давно это началось?

— Уже несколько лет, — пожал плечами португалец. — С той стороны океана не видно, но теперь ясно, что назад дороги нет.

Я молчал, и чем больше молчал, тем сильнее внутри поднималась тяжелая, вязкая тревога. Это была не обычная война. Это было рождение нового конкурента за земли. И знал я это слишком хорошо еще со времен Беринга. В ту ночь я долго не гасил свечу. Достал дневник, перевел дыхание.

«На востоке Северной Америки идёт война за независимость. Колонии против Англии. Если они победят, то мир получит новую державу. Без короля. С жадными руками и голодными глазами. И рано или поздно эти глаза посмотрят на запад. На нас».

Нарышкин, Шумахер, Савелий, Стеллер, а теперь еще и Пилюля, собранные мной утром, сидели за длинным столом. В окна било солнце, за стенами шумели кузницы, пахло свежим хлебом.

— Это далеко, — сказал Шумахер. — Им до нас идти годы.

— Дорога до добычи всегда кажется длинной, Андрей Карлович, — начал развивать я свою мысль, пока Пилюля боролся на руках с Савелием, хоть тот неизменно и побеждал всякий раз.

— Вы меня слушаете? — укорил я их свирепым взглядом.

— Так точно! — рявкнули оба, показав друг другу кулаки.

— Дорога длинная, Андрей, — продолжил я, — пока за неё не возьмутся всерьез. Вспомни наши первые фактории с Климовичем, Фоминым, Кольцовым, Орловым, Сидором Фадеичем… там, где наш Пономарёв погиб, — сделал я паузу, вспомнив своего первого помощника после Гвоздева. — Нет? Не приходит в голову, что история повторяется?

Савелий почесал затылок:

— Ты опять видишь наперед на два десятка лет, Лексеич?

— Я вижу характер, — сказал я. — А характер у тех, о ком рассказал нам португалец, простой: если выжили в бунте, значит пойдут дальше. К нам.

— Индейцы уже шепчутся, — многозначительно добавил Стеллер. — Кто-то принес железные ножи с востока. Таких раньше не было.

В комнате повисла рабочая тишина, какая бывает при любом совещании, когда дело касается изменения планов. Каждый просчитывал в уме новые ходы наперед.

— Значит, будем готовиться, — хмыкнул Нарышкин. — Как всегда.

— Да. Как всегда. Только теперь против врага, который ещё до конца не родился.

— Это как так? — откинулся на спинку стула Пилюля, не слишком обремененный тактическим разумом.

— Это так, что перед нами на горизонте начинает маячить не старая Европа, а Новый свет, новая нация, еще только зарождающаяся, поднимающая робко свою голову. Имя этой нации — альянс Североамериканских штатов… — я на секунду мысленно подсказал себе, — куда, вскоре примкнет и Калифорния, если мы не застопорим ее под флагом России.

— Люблю такие задачи. Бить тех, кого еще нет. Удобно, прости господи, — потянулся Савелий.

Все рассмеялись.

После этого совещания я часто ловил себя на том, что морской ветер пахнет теперь как-то иначе, точно в нем поселилось новое чувство — тревожная ясность, как перед тем, как корабль входит в незнакомый туман. Мы стояли у северной стены фактории, и Стеллер что-то объяснял Нарышкину о миграции серых китов, но я слушал только половину из их разговора: мысли все время возвращали к тому, с чего начинается любая новая эпоха — к вопросу, кто в ней выживет. Американцы… новая, непонятная мне нация…

Подтягивая на плечо скатку с ранцевыми инструментами, Савелий цокнул языком и глянул на горизонт — туда, где за серой дымкой хранилась наша надежда уйти, но не отступить.

— Коли волны сегодня такие… — пробурчал он. — Значит, день выдастся с сюрпризами. А нам бы без них, Лексеич. Мы ж и так на краю света стоим.

— На краю, это да. Но впереди-то еще материк. И не один.

— Ага. И каждый со своим характером. Вот бы нам свой-то характер не растерять. Пойдем, Пилюля, погоняем матросов, — ткнул он в бок своего друга. Тот, попыхивая трубкой, последовал за соратником. Оба смотрелись издалека как двоюродные усатые-бородатые братья — кем они, собственно, по долгу службы и были. Оба боцмана готовили «Надежду» и «Святой Николай» к выходу в море: грузили бочки, проверяли снасти, чистили запоры на шкафуте. Третий бот стоял на приколе. Головин оставался в качестве коменданта крепости, а с ним и Копылов, командующий гарнизоном. Нарышкин был со мной в качестве старпома, а Мицкевич, второй мой помощник, перешел в подчинение Шумахеру. Моряки работали с азартом, песнями и прибаутками, местные женщины приносили рыбу, самогон и выпеченный по моей методике собственный хлеб.

На палубу с блокнотом вышел Нарышкин:

— Алексей Ильич, я посмотрел твои отметки по глубинам у южного пролива. Есть вероятность, что там течение сильнее, чем рассчитывали. Может сыграть нам и на руку, а может, черт побери, и против нас.

— А мы перехитрим здешний фарватер, будем внимательнее у мыса, Александр Петрович. Не хочу отдавать удачу на волю волн. Слишком многое теперь зависит от каждого перехода.

Он посмотрел на верхний парус и отошел к борту, записывая что-то быстрыми, уверенными движениями. «Как странно и правильно устроен мир, — мелькнула мысль в голове, — у каждого на палубе своя роль, все мы сплетены в один общий путь, как волокна вот этого каната».

Шагая широкой поступью, рядом остановился Шумахер:

— Корабль у меня хоть и крепкий, а вот команда… слишком молода. Я бы выписал из Петербурга более опытных. Пилюля просил.

— Так ты же сам и есть «опыт», Андрей Карлович! Кто, как не ты, дает пример морякам? Ты же ученик самого Беринга!

— Этого мало. Опыт должен множиться, — буркнул он и подмигнул. — И желательно не за счет наших ошибок. Как там говорил наш командор, когда открывали Аляску? «Любая ошибка, совершенная предками, исправляется новым поколением». Так?

— А ты, как я посмотрю, почти все мысли Беринга помнишь.

— Стараюсь. Он был моим учителем.

— Как и моим. Верно.

Все еще державший под мышкой кожаную сумку с гербариями, к нам подошёл Стеллер:

— Слушай, Алексей… я хотел уточнить по поводу нашего маршрута. Если мы действительно собираемся идти южнее, то у меня будет возможность исследовать ту зону, где, по моим предположениям, могут обитать неизвестные подвиды…

— Помню-помню, Георг, — перебил я мягко. — Не переживай. Попробуем найти для этого время. Но сначала нам нужен безопасный переход.

Врач-немец согласно кивнул головой. Когда солнце уже начинало клониться к западу, на палубу легла красноватая тень заката. Я смотрел на даль, где уже чувствовалась другая Америка — не та, что в учебниках моего времени, а та, которая только поднимала голову над миром, как молодой волк, впервые почуявший кровь. Через год-два она хлынет к океану, и тогда наши границы станут не чертой на карте, а линией огня.

От таких мыслей даже как-то пришлось поежиться.

— Чего зябнешь, хозяин? — как всегда под рукой оказался Савелий. — Не боись. Пока мы рядом, ни один черт в воду не столкнет. А если столкнет, так утонет первым, якорь ему по рогам.

Я рассмеялся. В этом был весь боцман, что он, что Пилюля: и простота, и грубоватая серьезность у обоих, и та удивительная способность удерживать людей в равновесии даже тогда, когда ветер находил брешь в душе.

Над «Надеждой» подняли фонарь. Под утро над бухтой потянулся длинными рваными прядями туман, как если бы океан сам прикрыл ладонью наши корабли, спрятав их от чужих глаз. Вахтенный держал фонарь приглушенным, и в полумраке его огонек дрожал, словно сомневался, стоит ли ему тревожить наступающий день? Я снова сидел над журналом наблюдений. Третья неделя пути, а мысли все так же перемешивались, пытаясь найти правильный порядок. Копылов с Головиным остались в пятой колонии в качестве комендантов, а мы уходили с этих берегов не беглецами, но и не победителями: поражений не было, хотя, по чести сказать, и уверенности в будущем не добавилось.

Скрипя сапогами, Нарышкин поднялся на ют, хотел что-то сказать, но, увидев, что я пишу, замолчал. Удивительно бережный человек в интеллигентной оболочке выходца Петербурга. Махнул рукой: мол, потом. Стеллер со штурманом спорили на баке, у кого будет лучший шанс пополнить гербарий. Мой помощник стоял чуть в стороне и, как всегда, внимательно слушал обоих. Хорошо иметь в команде человека, который слушает лучше, чем говорит.

Закрыв журнал, я спустился к ним.

— Господа спорщики. Мы еще даже канаты как следует не подтянули, а вы уже чертите границы будущего?

— Границы, Алексей Ильич… — хмыкнул в пылу спора Стеллер, — знать бы, где они, эти границы.

Калифорнийский берег уходил за корму до боли медленно, как бывает только у тех мест, с которыми прожил достаточно, чтобы назвать их домом, но еще недостаточно, чтобы быть уверенным, что видишь их в последний раз. «Эх, земля ты моя! — всплыли в памяти какие-то куплеты из песни. — Мы твои дети, пришедшие ниоткуда…» Следом за моим «Святым Николаем» в туман уходила «Надежда» с капитаном Шумахером.

Где-то в глубине трюма клацнули цепи.

— Лексеич, — возник рядом Савелий, — все идет ровно, но, по правде говоря… кх-мм… — он кашлянул, — море мне не нравится что-то. Слишком уж тихое, прости господи. А когда оно тихое — значит, обязательно вляпаемся.

И как в воду глядел…

Сперва ветер выдохнул долгим, хриплым вздохом, потом навалился всей грудью. Корабль вздрогнул. Мачты простонали, как раненые; такелаж дернуло, где-то над головой пронзительно хлопнул сорвавшийся флаг. Первые капли дождя были тяжелые, редкие, как разведчики перед наступлением армии — и сразу за ними хлынул настоящий ливень, сбивая дыхание. Шторм поднялся стремительно. «Надежду» бросило в сторону, по палубе прокатилась ледяная вода. Упругая волна ударила в корму «Святого Николая», заставив корабль опасно завалиться. Матросы, подвывая, бросились к снастям… и в этот момент грохнуло так, как если бы с неба обрушили половину океана.

— Лево руля! — успел крикнуть я, но слова сорвал ураган.

Палуба ухнула вниз. Один из верхних марсовых, Климка, долговязый юнга с веснушками, падая, потерял хватку, пальцы соскользнули по мокрому рангоуту, и было видно, как он крутится в падении, как открывает рот, как захлебывается… но его крик смыло ветром. Парень исчез мгновенно: море просто втянуло в себя молодого матроса.

— Человек за бортом! — но мы все понимали: в такой буре это уже не человек, а душа, улетающая прочь.

А дальше начался хаос. Море кипело, как гигантский котел, волны приходили отовсюду — спутанные, ломаные, сразу по несколько в ряд. Вспышка молнии разорвала небо, и на краткий миг все вокруг стало белым. Я увидел, как «Надежда» уходит в сторону, исчезая за стеной пены. Её силуэт дернулся и… пропал.

— Надьку теряем! — выкрикнул Савелий, называя «Надежду» уменьшительным именем. — Лексеич! Шумахер, родной, пропадет из виду!

Шторм тащил нас, как щепку, корпус стонал, руль выворачивало, и мы могли лишь удерживать курс настолько, насколько позволяли силы. Волны стали выше мачт; одна из них накрыла нас так, что, казалось, все исчезло в этом мире, а сам он провалился в тартарары. Наступила водяная темнота, тяжелая, густая, крепкая, сплоченная как камень. Я на секунду подумал, что утонул, но корабль, словно обиженный чудовище, вынырнул обратно.

— Держим, капитан! — крикнул Нарышкин, хотя это звучало, скорее, как «пытаемся не умереть».

Потом — бац! — удар. Всех бросило вправо, словно кто-то с яростью толкнул корабль плечом. Мы ощутили, что нас несет куда-то… не туда, куда мы хотели, не туда, где была «Надежда», не туда, где гуляли привычные воды. Через рев бури донесся странный звук: глухой, протяжный, как будто где-то впереди вспарывали воздух огромные крылья. Волна спала ненадолго. Через пелену дождя впереди темнели силуэты. Острова. Несколько. Низкие, густые, поросшие зеленью, чужие и незнакомые. Мы шли прямо на них, не имея никакой власти над направлением.

— Капитан! Земля по курсу! Но… какая еще к лешему земля?..

Мы летели к этим островам, как пущенная ядро — и оставалось только надеяться, что они окажутся милосерднее шторма. Хотя… какое там, к черту, милосердие! Порыв ветра ударил в паруса так резко, что жалобно затрещали реи, прогибаясь под тяжестью натянувшейся парусины. Качнуло под ногами палубу, загудела низким голосом мачта, каким она отзывалась только в минуты настоящей опасности. На глазах у всех горизонт потемнел, разрастающаяся стена дождя сорвалась на нас с востока. Второй и третий удары накрыли корабль тяжелым ливнем; каждая капля резала кожу, как брызги от расплавленного металла.

— Паруса долой! — перекричал я вой ветра. — Страховку на всё! Выдержим!

Савелий суетился на носу, оттуда доносилось его грозное: — Держись, родимый «николашка»! Не подведи!

Николашкой он называл наш корабль, так же уменьшительно, с любовью, как и «Надежду».

А между тем корабль проваливался в глубокую впадину между двумя нависающими валами, борта дрожали, как у взмыленной лошади. Вода хлынула через леер, заливая палубу по щиколотку, и тут же утекла через шпигаты. На фок-мачте матросы судорожно стягивали паруса, не успевшие лечь до удара с порывом шквального ветра. Канаты рвались под мокрыми руками, хлопая по пальцам у тех, кто не успел пригнуть голову. Мне показалось — нет, я уловил совершенно отчетливо, — что какая-то неуловимая трещина пробегает по воздуху, заранее предупреждая о следующем порыве. Волна взвилась рядом с «Николаем», и её гребень переломился нам прямо в борт. Доски под ногами хрустнули, корабль накренился, так что леер ушел под воду.

— Левый борт держать! — крикнул Нарышкин, цепляясь за штурвал.

Штурман Березняк рядом с ним уже сдергивал промокшую карту с тумбы, прижимая к груди. Стеллер вцепился в ванты, уворачиваясь от бьющей в лицо воды. В этот момент что-то тяжелое, грохнув по палубе, перескочило через фальшборт.

— Человек за бортом! — взвыл кто-то сверху. — Второй!

Я рванул к борту. В пенящейся яме между валами мелькнула рука. Темный силуэт в предсмертном крике, захлебываясь, исчезал в серой пене.

— Канат! — заорал рядом Савелий. — Климку потеряли, а теперича этого?

Кинули. Канат ушел в темноту, метнулся в сторону, прошел вдоль воды, зацепив пустоту. Матроса уже не было. Волна ударила снова, заглушив даже крик тех, кто бросил спасательный конец.

Это был наш второй человек, потерянный не в бою и не на берегу, а вырванный морем, которое еще утром лежало тихой ласковой гладью. Внутри каждого матроса что-то оборвалось — та ниточка надежды, на которой держалась вся первая неделя пути.

Перекрестившись, Савелий подскочил обратно ко мне:

— Гнилое место, капитан. Очень гнилое. Я ж говорил, прости господи!

Корабль качнуло, отчего мы едва не повалились на колени. Крик сигнальщика прорезал гул ветра:

— «Надежда»… не вижу её! Была, и нет!

Вода хлестала через два борта сразу. Ни огонька, ни мачты, ни следа.

— Лихо нас зажало… — выдохнул Стеллер. — Держитесь все! — Повернулся ко мне, весь обрызганный не то солеными иглами, не то слезами из глаз. — Пилюлю жалко-то ка-ак…

— А Шумахера не жалко? — проревел я в ярости. — А Копылова, а других матросов? Постыдился бы…

— Да я… это… с вечера видать перепил. Прости, капитан, якорь мне п

о самые яйца. О, моя голова! Видеть больше не могу эту чертову водку. Кстати, а где бутылка?