Русская Америка. Битва за битвой

Весна стала для Калифорнии спасением: постоянные дожди, мучившие город всю зиму, наконец прекратились, и земля, пропитанная влагой, выбрасывала из себя зелень с такой жадностью, будто хотела наверстать упущенное. Сады за домами покрылись белым и розовым цветом, в долинах зацвёл дикий мак, окрашивая склоны в огненные тона, и даже старые дубы у восточных ворот оделись свежей листвой.

Я сидел на веранде своего дома, наблюдая, как Александр делает первые шаги по дощатому настилу. Елена, стоя наготове, ловила его каждый раз, когда он, потеряв равновесие, начинал заваливаться набок, даже учитывая поддержку от супруги. Сын упрямо выпрямлялся, делал новый шаг, потом ещё, и в его сосредоточенном лице, в этой детской, почти взрослой серьёзности, я видел то, что считал своей неотделимой частью характера: упёртость.

В городе всё шло своим чередом. Железная дорога работала без сбоев, «Прогресс» совершал два рейса в день, доставляя руду и золото с приисков. Второй пароход, названный «Еленой» в честь жены, был спущен на воду в феврале и теперь курсировал вдоль побережья, связывая Русскую Гавань с Новороссийском и Крепостью Росс. Верфь, восстановленная после пожара, работала в три смены, и Обручев уже заложил киль третьего парохода, более мощного, чем предыдущие.

Казалось, можно было выдохнуть. Английские корабли, тревожившие нас всю осень, ушли на юг, к берегам Мексики, где у них, видимо, нашлись другие заботы. Снабжение из Китая, налаженное Ван Линем, шло бесперебойно, и цены на рис, шёлк и чай упали настолько, что позволить их мог даже последний грузчик в порту. Город рос, обрастал новыми кварталами, и я поймал себя на мысли, что впервые за много лет могу позволить себе просто жить. Не воевать, не строить в лихорадочном темпе, не ждать удара из темноты, а просто наслаждаться тем, что создано.

Луков, заходя по утрам с докладом, теперь задерживался на веранде, пил чай, играл с Александром, и в его обветренном лице, в морщинах, пробитых солнцем и ветром, появлялось что-то новое. Он не говорил об этом, но я видел: старый штабс-капитан тоже начал верить, что мирное время наступило.

Но где-то глубоко, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило ночами, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восточные холмы, где за гребнем гор лежала земля, которую мы считали своей, но на которую уже давно никто не ходил проверять границы. Оно усиливалось, когда Финн, возвращавшийся из очередного рейда, хмурился и уходил к себе, не желая говорить о том, что видел.

Ирландец за последние месяцы изменился. Он стал молчаливее, реже появлялся в городе, напоминая нестриженого бабая. В те редкие моменты, когда мы всё же сталкивались друг с другом, я спрашивал его о том, что происходит в горах, он отмахивался: «Всё тихо, всё как всегда. Индейцы, звери, снег. Ничего интересного». Но я замечал, как он смотрит на восток, когда думает, что никто его не видит.

Очередной виток беспокойства начался с середины весны, когда ирландец в очередной раз вернулся из рейда, длившегося без малого месяц. Он всегда уходил надолго, считай, что есть обязательная необходимость ходить долго. Всё же короткий рейд ничего особенного и не даст. Дескать, не по паркам шастаем в Петербурге или Лондоне.

Я сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда дверь открылась без стука. Ирландец вошёл, и я сразу понял, что что-то явно успело произойти. Житель Изумрудного Острова ввалился, и я понял, что что-то случилось. Слишком грязный, одежда изорвана в мелкие клочья, лицо осунулось так, что было нехарактерно даже для ворчливого ирландца. Но больше всего, как почти всегда, меня напугали глаза. Тревожные, острые, не терпящие промедления.

Он молча подошёл к столу и развернул на нём карту. Не ту, что висела на стене, нарисованную нашими топографами, а свою, самодельную, исчерченную карандашом, с пометками на полях, с крестами и кружками, обозначавшими что-то, чего я не понимал.

— Смотрите, — сказал он, и голос его был хриплым после долгого молчания. — Я прошёл весь восточный склон. От предгорий до самого перевала.

Я встал из-за стола, подошёл ближе. Карта была подробной, гораздо подробнее, чем я ожидал. Финн потратил не одну неделю, чтобы нанести на неё каждую реку, каждую тропу, каждую стоянку.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку у подножия Сьерра-Невады, где на моих картах было чистое, незанятое пространство, — двадцать семей. Построили дома, расчистили поля. Называют своё поселение «Новый Лексингтон».

Я присмотрелся. Пометка была свежей, карандаш ещё не стёрся.

— Когда они там появились?

— Год назад. Может, больше. Я не сразу их заметил — они прятались, не подавали признаков жизни. Но сейчас их уже не скроешь. Люди пашут землю, рубят лес, строят мельницу. У них есть ружья, есть скот, есть дети.

— Кто они? Переселенцы?

— Американцы. Из Миссури, из Иллинойса. Идут по Орегонской тропе, сворачивают на юг, оседают в предгорьях. — Финн перевёл палец на другую точку, выше, ближе к перевалу. — А здесь ещё одно поселение. «Либертивилл». Сорок семей. Возникло за полгода.

Я смотрел на карту, и холодок тревоги, живший во мне все последние месяцы, начал разрастаться, заполняя грудь. Это были не просто лагеря охотников, не временные стоянки трапперов, которые всегда появлялись и исчезали, не оставляя следов. Это были поселения. С домами, с полями, с детьми. Они пришли надолго.

— Сколько всего? — спросил я, хотя уже боялся ответа.

Финн молча вытащил из-за пазухи свёрнутый лист, развернул его. Это был список, аккуратно выписанный карандашом, с названиями и цифрами.

— Семь поселений. От предгорий до самого хребта. Самое крупное — «Либертивилл», сорок семей. Самое маленькое — «Форт Росс»… — он усмехнулся, и усмешка была невесёлой. — Да, они назвали его так же, как нашу крепость. Видимо, в насмешку.

— Сколько всего людей?

— Если считать женщин и детей — около тысячи. Мужчин с оружием — триста, может, четыреста.

Я сел на стул, чувствуя, как уходит из ног сила. Тысяча человек на восточном склоне. Тысяча американцев, которые пришли на землю, которую мы считали своей. Которые строили города, пахали поля, рожали детей. И которые, рано или поздно, захотят выйти к морю. Хотя, если уж быть честным, то контролировались нами не самые многочисленные перевалы через горный хребет, да и то там стояли посты, всё чаще мелкие, без серьёзных укреплений. Пару перестрелок, может, и выдержат, но если вовремя помощь не подоспеет, то капец им настанет капитальный. А если американцы грамотные? Окружат, не позволят вызвать подмогу? Тогда нам конец, и совершенно точно. Не сразу мы узнаем о том, что склоны не наши, а они могут к тому мгновению людей сосредоточить на месте. А наш план во многом и рассчитан ведь на то, что горы — один из ключевых объектов и узлов обороны.

— Когда они там появились? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый. Они приходили постепенно, по одному, по два семейства, и мы, занятые своими делами, своей войной с англичанами, своими пожарами и восстановлением, просто не заметили этого.

— Первые — два года назад. Я тогда нашёл их следы, помните? Сказал, что это охотники. Они и были охотниками. Но потом пришли другие. С семьями, с телегами, с быками.

— Почему ты молчал?

Финн поднял на меня глаза, и я увидел в них то, что не видел никогда, — вину.

— Я не знал, что они останутся. Думал, как всегда: придут, набьют шкур, уйдут. А они строили. Я видел дома, но не придал значения. Потом их стало больше. Я пошёл дальше, и за каждым поворотом были новые. — Он замолчал, потом добавил тихо: — Я должен был сказать раньше. Это моя ошибка.

Я покачал головой. Виноват был не он. Виноваты были мы все, успокоившиеся, поверившие, что война кончена, что враги отступили, что можно жить мирной жизнью. Виноват был я, правитель, который перестал смотреть на восток, решив, что на двадцать лет раньше никто рваться на войну не поспешит. А оно вон как получилось.

Подошёл к карте, висевшей на стене. На ней не было поселений Финна. Там были только наши прииски, наша железная дорога, наши блокпосты. За ними — пустота. Пустота, которую мы заполнили своим благополучием, не заметив, как она заполняется другими.

— Токеах знает? — спросил я.

— Знает. Его люди видели их ещё год назад. Он сказал, что это не его земля, он не воюет с белыми из-за гор.

— А что он сказал тебе?

Финн помолчал.

— Он сказал, что они пришли надолго. И что рано или поздно они пойдут к морю. Потому что море — это торговля, а торговля — это жизнь.

Я вернулся к карте Финна, вглядываясь в каждую пометку. Семь поселений. Тысяча человек. Триста-четыреста вооружённых мужчин. За спиной у них — вся Америка, с её доктриной Монро, с её неуёмной жаждой земли, с её людьми, которым всегда мало места.

— Они знают о нас? — спросил я.

— Знают. В «Либертивилле» я слышал, как мужики в кабаке говорили о русских, которые сидят на золоте и не пускают никого. Говорили, что скоро придут и заберут своё.

— Кто им сказал, что это их?

— Никто. Они сами так решили. — Финн усмехнулся, но усмешка была горькой. — Они считают, что вся Калифорния должна быть американской. Что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.

Я долго смотрел на карту, переставляя в голове цифры, оценивая силы. Четыреста вооружённых мужчин. У нас — семьсот штыков, но половина из них нужна в городе, на верфи, на батареях. Если эти поселенцы решат спуститься с гор, если они пойдут к морю, мы не сможем их остановить без большой войны. А война с Америкой сейчас — это самоубийство. Император не пришлёт флот, у него своих забот в Европе хватает. Англичане только и ждут, чтобы мы ослабили позиции.

— Что будем делать? — спросил Финн.

Я не ответил. Я смотрел на восток, туда, где за гребнем гор росли города, о которых мы ничего не знали, и думал о том, что мирная жизнь, которой я начал наслаждаться, была всего лишь передышкой. Война не кончилась. Она просто изменила форму.

На следующее утро я созвал Совет. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, Виссенто — все, кто отвечал за судьбу колонии. Финн развернул свою карту на столе, и я смотрел, как вытягиваются лица людей, когда они видят отметки.

— Тысяча человек, — сказал Луков, и голос его был глухим. — Тысяча. А мы и не знали.

— Знали, — возразил Токеах. — Мои люди говорили. Но вы не хотели слушать.

— Я слушал, — ответил Луков. — Я думал, это охотники.

— Это были охотники. Потом они стали фермерами. Потом — горожанами. Скоро они станут солдатами.

Тишина повисла над столом. Рогов, сидевший напротив меня, разглядывал карту с выражением, которое я видел у него перед боем.

— Что они хотят? — спросил он.

— Пока — ничего, — ответил Финн. — Они строят дома, пашут землю, рожают детей. Но рано или поздно они захотят выйти к морю. А к морю можно выйти только через нас.

— Или через мексиканцев, — заметил Виссенто.

— Через мексиканцев — далеко. А мы — рядом. К тому же им тянуть линии снабжения надо, а каждый километр будет означать дополнительные проблемы. Это ведь не по рекам вести, а через горы куда сложнее.

Я поднял руку, останавливая спор: — Нам нужно понять главное. Эти люди пришли на землю, которую мы считаем своей. Но формально границы никогда не были установлены. Испания, потом Мексика, потом мы — всё это политические игры, которые не имеют значения для человека с ружьём и плугом.

— То есть они правы? — спросил Луков.

— Я не говорю, что они правы. Я говорю, что нам нужно решать эту проблему сейчас, пока их тысяча не превратилась в десять тысяч.

— Как? — спросил Обручев. — Воевать? У нас нет сил для войны с Америкой.

— Не воевать. Договариваться. Они хотят земли — пусть получают землю. Но не всю, а ту, которую мы можем им дать. Пусть признают нашу власть, пусть платят налоги, пусть торгуют с нами. Тогда они станут нашими союзниками, а не врагами.

— Они не согласятся, — сказал Рогов. — Они пришли, чтобы жить по-своему. Зачем им русский царь?

— Затем, что без нас они не выйдут к морю. А без моря они задохнутся. Им нужна торговля, им нужны инструменты, им нужен порох. Всё это есть у нас.

Спор длился до вечера. Луков настаивал на том, чтобы послать войска и выгнать поселенцев, пока они не окрепли. Рогов предлагал укрепить блокпосты и перекрыть все пути к морю, заставив их голодать. Токеах молчал, но я видел в его глазах то, что он не высказывал: он считал, что эти земли никогда не были ничьими, и те, кто пришёл первым, не обязательно прав.

В конце концов я принял решение, которое не нравилось никому, но было единственно возможным.

— Финн, ты поедешь к ним. Узнаешь, кто их старший, что они хотят, на что готовы. Скажешь, что мы не враги, что мы готовы торговать, но земля эта — наша, и мы её не отдадим.

— А если они скажут, что это их земля?

— Тогда скажешь, что мы готовы воевать. Но сначала — торговать.

Финн кивнул, свернул карту и вышел. Я остался сидеть, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Только что я думал о мирной жизни, о сыне, о городе, который наконец-то стал домом. И вот снова — война, переговоры, угрозы. Снова надо выбирать, кого спасать, кем жертвовать.

Домой я вернулся затемно. Елена уже уложила Александра, сидела в гостиной с книгой. Увидев меня, она отложила её, встала.

— Что случилось?

— Американцы в горах. Строят города. Тысяча человек.

Она помолчала, потом подошла, обняла.

— Что ты будешь делать?

— Договариваться. Пока не поздно.

— А если не получится?

Я не ответил. Она поняла и не стала спрашивать больше.

Финн уехал на рассвете. Я провожал его до восточных ворот, и когда его фигура растаяла в утреннем тумане, долго стоял, глядя на дорогу, уходящую в горы. Луков, как всегда, появился рядом, закурил трубку.

— Думаешь, у него получится?

— Не знаю. Но попытаться надо.

— А если они решат, что мы слабы? Что можно прийти и взять?

— Тогда будем воевать.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма: — А знаешь, Павел Олегович, я ведь уже начал привыкать к мирной жизни. Думал, вот, всё, кончилась война, можно и отдохнуть. А оно вон как.

— Не кончается война, Андрей Андреич. Она просто затихает на время.

— То-то и оно.

Он ушёл на батареи проверять пушки, а я вернулся в кабинет, сел за карту, начал прикидывать, сколько людей можно снять с верфи и перебросить на восточные блокпосты. Цифры не радовали. У нас было достаточно сил для обороны, но не для наступления. Если американцы решат, что земля принадлежит им, если они пойдут к морю с оружием, нам придётся выбирать: сдать город или сжечь его, защищая.

Дни потянулись в напряжённом ожидании. Финн обещал вернуться через неделю, но на восьмой день его не было, на десятый — тоже. Я начал беспокоиться, послал на поиски Токеаха, но тот вернулся ни с чем.

— Он ушёл далеко, — сказал индеец. — Следы ведут в горы, к американским поселениям. Жив.

— Почему не возвращается?

— Может, не хочет. Может, не могут отпустить.

Я ждал. Каждое утро поднимался на стену, смотрел на восток, и каждый вечер уходил ни с чем. Луков молчал, но я видел, как он нервничает. Рогов проверял ружья, пересчитывал патроны. Город жил своей жизнью, но напряжение висело в воздухе, и даже дети, игравшие на площади, стали тише.

На четырнадцатый день Финн вернулся.

Я услышал о его появлении от Лукова, который ворвался в кабинет без стука.

— Пришёл. Весь изодранный, но живой.

Я вышел на крыльцо. Финн стоял у ворот, опираясь на палку. Лицо его было обожжено солнцем, одежда висела клочьями, но глаза горели.

— Ну? — спросил я, подходя.

— Говорить надо, — ответил он. — В доме.

Мы поднялись в кабинет, я велел подать чаю, хлеба, мяса. Финн ел жадно, но быстро, и я видел, что мысли его далеко.

— Они не хотят воевать, — сказал он, отодвигая тарелку. — Но и уходить не собираются. Говорят, что земля эта ничья, что Испания её потеряла, Мексика не удержала, а русские — просто временные жильцы.

— А кто, по-ихнему, хозяин?

— Они. Те, кто пашет землю, строит дома, рожает детей. Говорят, что Бог дал эту землю тем, кто умеет её обрабатывать.

Я усмехнулся. Старая песня. Её пели испанцы, когда жгли индейские деревни. Её пели англичане, когда вырезали ирландцев. Её пели американцы, когда сгоняли с земель коренных народов. Теперь очередь дошла до нас.

— Кто у них старший?

— Человек по имени Джексон. Был полковником в ополчении Миссури. Пользуется уважением. Я с ним говорил.

— И что он?

— Он слушал. Потом сказал, что готов торговать, но землю не отдаст. Сказал, что если русские хотят войны, они её получат. Но лучше — мир.

— А чего он хочет?

— Выхода к морю. И признания его поселений. Он считает, что раз они там живут, то имеют право на землю.

Я подошёл к карте, долго смотрел на восточный склон. Семь поселений. Тысяча человек. Если мы признаем их, то завтра придут другие. Если не признаем — они попробуют взять сами.

— Что будем делать? — спросил Финн.

— Думать.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя в окно, где за крышами домов темнели горы. Там, за гребнем, росли города. Города, которые могли стать нашими врагами или нашими союзниками. Выбор был за мной.

На следующее утро я послал за Финном, но ирландца нигде не было. Луков сказал, что он ушёл на восток ещё затемно, не сказав никому.

— Что ему там нужно? — спросил я.

— Не знаю. Сказал только, что хочет ещё раз посмотреть.

Я не стал ждать. День прошёл в обычных делах: отчёты, прошения, разборки на рынке, споры о ценах. Жизнь шла своим чередом, и только напряжение, жившее во мне, не давало покоя.

К вечеру в городе появился незнакомец.

Луков пришёл с докладом, когда я уже собирался уходить.

— Там это… человек пришёл. Назвался торговцем из Сент-Луиса. Говорит, хочет торговать пушниной. Но что-то в нём не то.

— Что именно?

— Вопросы задаёт. Много вопросов. Про укрепления, про гарнизон, про пушки. Спрашивает, как часто меняется караул, где стоят патрули.

Я насторожился.

— Где он сейчас?

— В кабаке у Чжана. Я велел за ним присмотреть.

— Идём.

Мы вышли из Ратуши и направились к китайскому кварталу. Солнце уже садилось, улицы погружались в сумерки, и редкие фонари, зажжённые на перекрёстках, бросали длинные, колеблющиеся тени.

Кабак Чжана стоял на углу, у самого порта. Внутри было шумно, пахло жареным мясом и дешёвым виски. За стойкой суетился сам хозяин, китаец с вечно улыбающимся лицом и цепкими глазами. В дальнем углу, за столиком, сидел человек.

Я сразу заметил его. Слишком прямая спина для торговца. Слишком внимательный взгляд, который, скользнув по мне, задержался на Лукове, оценивая, запоминая. Одет он был просто, по-дорожному, но из-под куртки выглядывал пояс с кобурой, и рука его лежала на столе так, чтобы в любой момент можно было схватить оружие.

Я подошёл, сел напротив.

— Павел Рыбин, правитель Русской Гавани. Слышал, вы хотите торговать.

Человек поднял глаза. Ему было лет сорок, лицо обветренное, жёсткое, с глубокими морщинами у рта. На лбу — старый шрам, почти белый на загорелой коже.

— Джейкоб Стоун, — представился он. — Торговый дом «Стоун и сыновья», Сент-Луис. Слышал о вашей колонии, решил заглянуть.

— И как вам?

— Впечатляет. — Он огляделся, и я заметил, как его взгляд задержался на дверях, на окнах, на стойке, за которой стоял Чжан. — Слышал, у вас здесь порядок. Мне нравится порядок.

— Порядок у нас есть, — ответил я. — А что вам нужно?

— Пушнина. Шкуры бобра, выдры, соболя. Слышал, у вас лучшая в Калифорнии.

— Шкуры есть. Цены — как везде.

— Цены — это хорошо. — Он усмехнулся, и в усмешке его было что-то недоброе. — Но я хотел бы посмотреть товар. И, если позволите, ваши склады. Чтобы знать, с кем имею дело.

— Склады — это не самое интересное, — сказал я. — У нас есть верфь, железная дорога, пушки на батареях. Может, вам это тоже посмотреть?

Он взглянул на меня, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Вы осторожны, господин Рыбин. Это правильно. В вашем положении осторожность не помешает.

— В моём положении, — ответил я, — осторожность — это всё.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он встал.

— Я задержусь в городе на пару дней. Если передумаете — найдёте меня здесь.

Он вышел, и я остался сидеть, глядя ему вслед. Луков, стоявший у стойки, подошёл.

— Что думаешь?

— Не торговец он, — ответил я. — Или не только торговец. Слишком много вопросов, слишком правильная выправка.

— И что делать?

— Наблюдать. Не спускать глаз. Если он что-то задумал — узнаем.

Мы вернулись в Ратушу, и я долго сидел в кабинете, глядя на карту. Семь поселений на востоке, подозрительный «торговец» в городе, Финн, ушедший в горы и не вернувшийся. Всё это складывалось в картину, которая мне не нравилась.

Ночью я проснулся от странного звука. Сначала не понял, что это, потом услышал крики. Крики доносились со стороны порта, и в них было что-то, отчего кровь застыла в жилах.

Я выскочил из дома, на ходу застёгивая куртку. На улице уже бежали люди, кто-то с факелами, кто-то с ружьями. Луков, вынырнувший из темноты, схватил меня за руку.

— Склад! Пороховой склад! Там…

Мы побежали. У ворот склада уже толпился народ. Рогов, с саблей наголо, перекрывал вход, не пуская любопытных. Увидев меня, он посторонился.

— Не надо вам туда, Павел Олегович.

— Надо.

Я шагнул внутрь. Склад был погружён в полумрак, только одна лампа горела у дальней стены, выхватывая из темноты бочки с порохом, ящики с патронами, мешки с пулями. И тело.

Он лежал лицом вниз, в луже крови, которая уже начала темнеть, впитываясь в доски. Я подошёл, перевернул. Стоун. «Торговец» из Сент-Луиса. Горло его было перерезано — от уха до уха, глубоко, с такой силой, что нож прошёл по самые позвонки.

Я выпрямился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Кто-то пришёл в наш город, убил человека и оставил его на пороховом складе, как предупреждение. Или как вызов.

— Обыщите его, — приказал я.

Луков нагнулся, ловко обшарил карманы убитого. Ничего. Ни документов, ни денег, ни записной книжки. Только в нагрудном кармане, приколотый булавкой, лежал сложенный вчетверо листок.

Он развернул его, протянул мне. Бумага была грубой, самодельной, исписанной карандашом. Но почерк был чётким, английским, без помарок. Я прочитал одну строку, потом другую, потом опустил руку.

— Что там? — спросил Луков.

Я протянул ему листок. Он прочитал, и лицо его стало серым. На бумаге было написано: «Your days are numbered, Russians». Ваши дни сочтены, русские.