Русская Америка. Место под солнцем

Шторм обрушился на флотилию с коварной, нарастающей мощью. Сначала лишь резко потянуло сыростью и холодом, небо на западе потемнело, будто его залили чернилами. Затем ветер сменился на злой, порывистый норд-вест, засвистел в снастях, заставив мачты гудеть низко и тревожно. Волна, ещё недавно ровная и сонная, начала вздыматься грязно-серыми холмами с белыми, клочковатыми гривами пены на гребнях. «Надежда» и «Удалой», легковесные, дрогнули первыми, их носы с размаху начали врезаться в водяные валы, обдавая палубы ледяными брызгами.

На мостике «Святого Петра» капитан Крутов не стал ждать ухудшения. Его голос, хриплый от постоянных команд, рявкнул так, что перекрыл завывание ветра. По его приказу матросы ринулись убирать брамсели и брать рифы на фоке и гроте. Движения были отточенными, но скорость — критической. Я наблюдал, как паруса, ещё недавно туго набитые ветром, сморщились, подтянутые к реям, а судно сразу же стало послушнее, хоть и потеряло ход. Но стихия нарастала быстрее, чем человеческий экипаж мог справиться с её силой.

Волны перестали быть просто волнами. Они превратились в подвижные, обрывистые холмы, между которыми зияли глубокие, пенистые долины. «Святой Пётр» с тяжёлым стоном всходил на склон водяной горы, замирал на мгновение на гребне, открывая безумный вид на клочковатую, кипящую пустыню вокруг, а затем валился вниз, в провал, с таким ускорением, что желудок уходил в пятки. Корпус скрипел и постанывал, каждый раз заставляя сжиматься сердце. Стыдно признаться, но страх сковал и меня — холодный, рациональный ужас перед абсолютной, безличной мощью, перед которой все мои расчёты и планы были пылью.

Но показывать это было смерти подобно. Я вцепился в поручни мостика, стараясь дышать ровно и следить за происходящим. Внизу, на главной палубе, уже кипела работа и одновременно — хаос. Луков, обмотавшийся вокруг талии верёвкой, прикрученной к лееру, орал на своих ополченцев, заставляя их цепляться за любую неподвижную часть и помогать матросам. Его люди, бледные, с глазами, полными животного ужаса, послушно, словно автоматы, тянули канаты, откачивали воду, хлопающую через фальшборт. Один из переселенцев, не удержавшись, сорвался и пополз к левому борту, но двое матросов и бывший солдат из команды Лукова вовремя вцепились в него, притянув к основанию шлюпбалки.

На шхунах ситуация была острее. Через подзорную трубу я увидел, как на «Удалом» зелёная вода всей массой перекатилась через нос, сорвав часть лёгкого ограждения и унеся за борт несколько пустых бочек и тот самый хлев для коз. Животные, обезумев от страха, мелькнули в пене и исчезли. На палубе воцарилась мгновенная паника, женщины закричали. Но капитан Сидор Трофимов, привязанный к рулевому колесу, не дрогнул. Его брат Артём на «Надежде» вёл своё судно в кильватер флагману, отчаянно пытаясь повторять манёвры более крупного брига.

Именно тогда я заметил Обручева. Он не стоял на месте, не искал укрытия. Схватив двух матросов, он что-то прокричал им прямо в уши, тыча пальцем в главную мачту. Там, на высоте, под бешеным напором ветра, что-то неестественно вибрировало — казалось, сама мачта вот-вот сложится, как спичка. Не дожидаясь моего или чьего-либо приказа, инженер и матросы, обвязавшись верёвками, полезли вверх. Это было безумие. Их швыряло из стороны в сторону, они исчезали в облаках брызг и водяной пыли, но продолжали лезть. Обручев, казалось, не замечал опасности, полностью сосредоточившись на задаче. Они закрепили дополнительные найтовы, подтянули ослабевшие ванты, поставили импровизированные распорки из запасных рангоутных деревьев. Когда они спустились, обледеневшие и еле живые, вибрация мачты стала заметно меньше.

Шторм бушевал несколько часов, но именно эти минуты борьбы за мачту стали переломными. Видя, как «сухопутный» инженер лезет в самое пекло, матросы перестали воспринимать пассажиров как обузу. Стихия уравняла всех. Луков, заметив, что его люди справились с первым шоком, начал организовывать их в постоянные смены: одни помогали на палубе, другие откачивали воду из трюма, третьи — успокаивали женщин и детей в кубриках, куда то и дело хлестала ледяная вода через незадраенные иллюминаторы. Плохо было одинаково всем, а потому участие каждого человека было дороже золота.

Марков со своим помощником устроили перевязочный пункт в относительно сухом помещении под полубаком. Туда тащили ушибленных, с вывихнутыми конечностями, с глубокими ссадинами от тросов. Он работал молча, быстро, его руки не дрожали, хотя сам он был бледен как полотно. Он боролся не только с травмами, но и с нарастающей волной морской болезни, которая косила и переселенцев, и некоторых матросов. Раздавал нашатырь, заставлял пить воду, хоть через силу.

Я разделил время между мостиком и спусками вниз. На мостике я был глазами и ушами, стараясь предугадать запросы Крутова — вовремя подать подзорную трубу, отдать приказ Лукову через бегуна, следить за шхунами. Внизу я появлялся как символ контроля. Не говорил многословных речей — в грохоте стихии их всё равно не было слышно. Просто показывал себя: вот он, главный, не спрятался, он здесь, с нами. Кивал старостам, хлопал по плечу особенно отчаянно работающих, совал Маркову чистый платок, вытирая с его лица брызги и кровь.

Перелом наступил почти незаметно. Ветер не стих, но как будто выдохся, потерял яростный напор. Волны остались высокими, но стали более пологими, менее хаотичными. Дождь из брызг сменился косым, колючим, но уже просто дождём. Небо на западе посветлело, из рваных туч вырвался бледный луч солнца, упавший на измученную, залитую водой палубу «Святого Петра».

Крутов первым почувствовал изменение. Он распрямил спину, снял со лба стекавшую солёную воду и глухо скомандовал:

— Постепенно ставить прямые паруса. Осмотреть повреждения. Дать людям передохнуть.

Его голос звучал изношенно, но твёрдо. Приказ был передан на шхуны сигнальными флажками — выбросить их в такую погоду было подвигом, но сигнальщик справился. Союзнические корабли правильно восприняли передаваемую информацию и тут же принялись пусть и не особо торопясь, но выполнять команды. Я же понял, что команда на моих кораблях отличная, сработанная. Будь у меня куда менее натренированный экипаж, то совершенно точно вся экспедиция отправилась бы на дно.

Я спустился с мостика, ощущая, как ноги подкашиваются от напряжения и долгой неподвижности в неудобной позе. Палуба представляла собой печальное зрелище: обрывки снастей, разбитые ящики, мотки намокшего такелажа, всюду — лужи и потоки воды. Но судно было на плаву. Люди — живы.

Луков, мокрый до нитки, с рассечённой бровью, строил своих ополченцев. Они стояли уже не так растерянно. В их глазах, помимо усталости, читалось что-то новое — некое подобие уверенности, заработанной в бою.

— Потери? — спросил я коротко.

— Трое с переломами, десяток ушибов, — отчеканил Луков. — Со скотиной на «Удалом» беда. И один ящик с инструментами сорвало с креплений, разбило вдребезги. Что-то собрать смогли, но далеко не всё.

Я кивнул, принимая информацию. Инструменты можно было восполнить, людей — нет. Пока что баланс был в нашу пользу.

Обручев, с лицом, почерневшим от смолы и морской соли, уже вёл осмотр мачт и рангоута с боцманом. Увидев меня, он подошёл, еле волоча ноги.

— Главная мачта цела, — сказал он без предисловий. — Но два стень-ванта нужно менять. И на фок-мачте треснул эзельгофт. Рисковать нельзя.

— Делайте, что нужно, — ответил я. — Берите людей, материалы.

Он кивнул и, не отдыхая, поплёлся составлять список необходимого.

Я прошёл в кубрики. Воздух там был спёртым, густо пахло рвотой, страхом и мокрым сукном. Но паники уже не было. Люди сидели, прижавшись друг к другу, уставшие, но тихие. Дети, выплакавшись, дремали на коленях у матерей. Отец Пётр, такой же мокрый и бледный, как все, обходил их, тихо беседуя, благословляя. Его спокойный голос действовал лучше любого лекарства.

Вернувшись на палубу, я отыскал капитана Крутова. Он стоял у борта, курил трубку, глядя на утихающее, но ещё грозное море.

— Ваше мнение? — спросил я.

Он долго выдыхал дым, прежде чем ответить. — Корабли крепкие. Экипажи… справились. Шторм был не из худших, но первый — он всегда учитель. Научил. - Крутов повернул ко мне своё обветренное лицо. — А ваш инженер… с головой. И с яйцами. Такие в море ценятся.

Это была высшая похвала из уст старого морского волка.

Решение созрело само собой. Я позвал к себе Лукова и отдал распоряжение:

— Выдать всему экипажу и переселенцам, кроме малолетних детей, по двойной порции грога. Детям — горячий чай с мёдом, если найдётся. Сказать, что это приказ. За выдержку. За работу.

Меня радовало, что я успел вовремя запастись необходимым алкоголем. Да, кто-то может сказать, что не стоит хранить столь много алкоголя с собой, и даже в чём-то будет прав. Но что-то изнутри меня подсказывало, что он понадобится. Люди до того момента, как мы высадимся на берегу Калифорнии, пройдут очень многое, а алкоголь, пусть и является полноценным наркотиком, но остаётся очень подходящим расслабляющим средством. Это сейчас часть ещё крепка нервами и духом, но чем дольше мы будем двигаться по морской глади, тем сложнее будет с каждым новым днём. К тому же у меня было очень много сомнений в том, что в скором времени получится организовать производство хоть какого-то алкоголя на территории колонии. Быть может, что-то вроде бражки сможет получиться сделать руками умеющих колонистов, но до пива, водки и уж чего-то более интересного нам будет очень далеко. Но озаботиться этим необходимо. Как только появится хоть какой-то излишек продуктов, то специально сам начну продвигать эту мысль, хотя бы чтобы закрыть нужды колонии.

Простой акт раздачи питья имел эффект сильнее любой речи. Когда котлы с грогом и чаем появились на палубах всех трёх судов, по измученным лицам впервые пробежали подобия улыбок. Матросы и переселенцы, ещё час назад разделённые барьером профессии и страха, теперь брали свои порции, чокались жестяными кружками, перекидывались короткими, хриплыми фразами. Кто-то начал тихо напевать морскую песню, и другие нестройно подхватили. Это не было весельем — это было ритуальным снятием напряжения, признанием общего преодоления.

Я тоже взял свою порцию грога, горьковатую и обжигающую, и сделал несколько глотков, стоя у борта. Солнце, почти скрывшееся за горизонтом, окрасило рваные облака в багряные и лиловые тона. Море, успокоившись, тяжело и мерно дышало, отливая свинцом и медью. Суда, потрёпанные, но непобеждённые, продолжали движение, разрезая уже не яростные, а усталые волны.

Решил поделиться своей мыслью касательно выпивки с Луковым. Этот прожжённый вояка наверняка сможет посмотреть на ситуацию с другой стороны. Всё же он был моей правой рукой, которая отвечает за все силовые вопросы, и мышление у бывшего штабс-капитана строится иначе.

— Это вы, Павел Олегович, уж повремените, — Луков мотнул головой, делая глоток из своей кружки с грогом, который он, по старой привычке, соединил со сладким чаем. — Варить то же самое пиво — дело действительно правильное, но нельзя его в открытую раздавать. У людей грусть будет точно, но не у каждого воли хватит. Кто-то да точно начнёт чрезмерно выпивать, а это большой проблемой обернётся. Будем по праздникам и выходным раздавать малыми партиями, просто чтобы душу облегчить и не больше. Иначе мы с вами проблем не оберёмся, как пить дать.

— Разумно, — согласился я с Луковым. — Андрей Андреевич, а чего вы грог мешаете с чаем?

— А чтобы не пьянеть раньше срока. Пока мы не доплыли — считайте, на фронте. Потом немного расслабиться можно, но всё равно спать с пистолетом под подушкой. Сами понимаете.

Шторм стал кровавым крещением. Он не просто проверил крепость кораблей и навыки экипажей. Он сплавил разношёрстную массу людей в нечто целое. Теперь это была не просто экспедиция под началом купца. Это была команда, прошедшая через общее испытание и вышедшая из него — пусть потрёпанной, но единой. Страх перед океаном никуда не делся, но к нему прибавилось первое, робкое чувство — что этому страху можно противостоять. Не силой одного человека, а волей, дисциплиной и взаимовыручкой многих.

Работы после шторма хватило на все сутки. Пока одна часть команды отдыхала, другая — под руководством боцманов и Обручева — латала такелаж, укрепляла расшатанные крепления, выбрасывала за борт окончательно испорченный хлам. Марков со своим помощником обошли всех пострадавших, сделали перевязки, вправили вывихи. Луков провёл разбор действий своего отряда, хмуро и без скидок указав на ошибки, но также и отметив тех, кто не струсил.

Я провёл короткое совещание с капитанами и ключевыми специалистами в своей каюте. Подвели первые итоги. Потери: несколько голов скота, один ящик с инструментами, часть запаса пресной воды испорчена солёными брызгами. Повреждения: такелаж требует ремонта, но корпуса целы, мачты устояли. Главное достижение: моральный дух не сломлен, а, как ни парадоксально, укреплён.

Были скорректированы расписания вахт, усилены дежурства у особо уязвимых грузов, введены ежедневные короткие тренировки по действию в шторм для всех, включая переселенцев. Опыт, купленный дорогой ценой, нужно было институционализировать, превратить в рутинные процедуры.

Когда совещание закончилось и все разошлись, я вышел на палубу. Ночь была уже глубокой, но ясной. Ветер окончательно стих, море превратилось в тёмное, бархатистое полотно, по которому наш бриг скользил, оставляя за собой искрящийся фосфорическим светом след. Воздух был холодным, чистым, прозрачным. Над головой сиял незнакомый, лишённый городской засветки, невероятно густой ковёр звёзд. Я отыскал Полярную звезду, затем взглядом проследовал на запад, туда, где лежал наш путь.

Усталость валила с ног, но сознание было ясным, почти острым. Первая битва была выиграна. Не глобальная, не решающая судьбу колонии, но критически важная — битва за доверие, за становление системы в экстремальных условиях. Мы не развалились. Механизм, который я с таким трудом собирал в Петербурге, получил первое боевое крещение и не дал сбоя. Это была маленькая победа. Но в долгом пути, который предстоял, именно из таких побед и складывается успех.

Я ещё раз обвёл взглядом тёмные силуэты шхун, уверенно державшихся в кильватере. Затем развернулся и спустился в каюту. Завтра предстоял новый день, новые рутинные заботы, новые тренировки, осмотры, учёты. Но это была уже иная рутина — рутина команды, прошедшей через общее испытание и теперь знавшей цену каждому действию и каждому человеку на борту. Путь только начался, но самое страшное, первый шаг в неизвестность — был позади. Теперь нужно было просто идти, день за днём, миля за милей, к далёкому берегу, который ждал нас за горизонтом.

Пока все немного отдыхали, я обратился к карте. Предстояло переплыть Ла-Манш. Место не самое удобное, поскольку нередко, даже в мирное время, там начинались перестрелки между французами и англичанами. Удивляться этому не стоило, ведь только недавно они рвали друг друга на воде и суше. Даже уход злого корсиканца и его фактическое заточение на острове Святой Елены не сильно менял ситуацию. Ещё долго было до нормализации отношений между двумя странами, так что нам нужно плыть очень осторожно, избегая всех возможных стычек между двумя великими державами. Впрочем, когда не прорывались? Прорвёмся и сейчас.