Русская водка, или как моя печень стала достоянием республики

Если вы думаете, что русская водка — это напиток, вы глубоко заблуждаетесь.

(Я бы тоже так думал ещё неделю назад. Я бы настаивал. Я бы даже полез в интернет за доказательствами. Теперь я предпочитаю молчать и осторожно вздрагивать при слове «градус».)

Это не напиток. Это — целая система.

Система сложная, многоуровневая, не имеющая инструкции на английском языке и не признающая права человека на трезвое существование после девяти вечера.

Система отношений, финансов, испытаний на прочность и коллективного переписывания личной биографии в формате «до» и «после».

В Британии «до» и «после» обычно разделяются разводом, ипотекой или, в крайнем случае, неудачным отпуском в Скарборо. В России — тремя бутылками без акцизной марки.

Это особая глава в конституции неформального общежития, где статья первая и последняя звучит одинаково: «Ты уважаешь нас — мы уважаем тебя. А начнём проверку с твоего организма и кошелька».

Причём организм проверяется первым, а кошелёк — для закрепления результата.

И я, бедный, наивный Джонатан из Бирмингема, попал под действие этой конституции, не успев понять, что уже подписал её кровью, точнее, своими будущими печёночными пробами.

(Если бы мне тогда кто-нибудь выдал ручку и сказал: «Распишись вот тут, тут и тут — за здоровье, за деньги и за остатки самоуважения», я бы хотя бы морально подготовился.)

Всё началось невинно.

(Все катастрофы начинаются именно так. Слова «невинно» и «ненадолго» — главные предвестники беды.)

Командировка в Москву. Переговоры. Вечер.

Мой деловой партнёр, Дмитрий (огромный, с рукопожатием, сравнимым только с ударом кувалды), хлопнул меня по плечу:

— Джон! Всё, работа окончена! Теперь — культурная программа! Познакомлю с настоящей Россией!

Хлопок был таким, что мой позвоночник на мгновение задумался о смене профессии.

Я, предвкушая балет или экскурсию по Кремлю, радостно кивнул.

Я действительно представил себе балет. Лебедей. Возможно, Чайковского. Может быть, даже шампанское в антракте.

Культурная программа оказалась локализована в небольшом, дымном заведении с красноречивым названием «У Данилы».

Интерьер напоминал музей советского общепита: линолеум, столы с потёртой клеёнкой, стены цвета запёкшейся каши.

Даже освещение было таким, будто лампочки когда-то тоже работали на государственном предприятии и давно потеряли веру в светлое будущее.

И главный экспонат — длинный стол, вокруг которого сидело человек восемь, друзей Дмитрия.

Все — большие, громкие, с лицами, на которых жизнь оставила заметки не чернилами, а, кажется, зубилом.

Лица эти были выразительными, многофункциональными и явно рассчитанными на эксплуатацию в тяжёлых климатических условиях.

Меня усадили в центр, как почётного гостя, что сразу насторожило.

Причём усадили с такой заботой и синхронностью, будто я был не человеком, а редким экспонатом из Лондонского музея, который временно передали на выставку в провинцию.

Почему-то в таких случаях почёт всегда стоит дорого.

Очень дорого.

(На этом месте моя интуиция робко подняла руку, но была немедленно посажена обратно внутренним голосом, который сказал: «Не будь параноиком. Это же просто ужин».)

Появилась водка.

Не бутылка. Ящик.

Настоящий, стеклянный, хрустальный монолит, излучающий холодную угрозу.

Он стоял на столе, как памятник неизвестному алкоголику.

Рядом — тарелки с солёными огурцами, селёдкой, чёрным хлебом и салом.

Это не закуска. Это, как я позже понял, расходные материалы для тушения внутреннего пожара.

Причём пожара, который планировался как затяжной и хорошо финансируемый.

Дмитрий взял первую бутылку.

Звук откручивающейся пробки прозвучал для меня, как щелчок взведённого курка.

В этот момент я впервые задумался, предусмотрена ли в российском уголовном праве ответственность за умышленное убийство печени иностранного гражданина.

— Ну что, друзья! — прогремел он. — Сегодня у нас в гостях Джонатан! Настоящий англичанин! Он приехал к нам в гости! Значит, мы должны показать ему наше гостеприимство! За дружбу народов!

Все загудели одобрительно.

Мне вручили стопку.

Не рюмку. Стопку.

Гранёную, тяжёлую, как гирька.

Я подержал её в руке и подумал, что этим предметом вполне можно было бы забивать гвозди в бетон.

— Но я… я не очень… — попытался я возразить.

— «Не очень» — это не диагноз! — отрезал какой-то бородач по имени Сергей. — Это просто стартовая позиция! За дружбу, Джон!
Все подняли стопки.

(Подняли синхронно, как по команде. Я вдруг понял, что если бы кто-то из них работал дирижёром, оркестр бы начинал играть ещё до взмаха палочки — просто из страха.)

Я, не желая показаться невежливым, поднял свою.

В этот момент я ещё верил, что вежливость — это универсальная валюта, которая спасает во всех странах.

Как же я ошибался.

Все выпили залпом.

Я поперхнулся.

(Мой организм, воспитанный на тёплом эле и умеренном сидре, попытался немедленно вызвать полицию, врача и священника одновременно.)

Огонь пронзил горло, спустился в желудок и устроил там маленький ядерный взрыв.

Мне показалось, что где-то внутри меня загорелась надпись «Аварийный выход».

Мир на секунду поплыл.

— Молодец! — одобрил Дмитрий. — Теперь закусывай! Обязательно! Это закон!

Я закусил огурцом.

Он был холодным, солёным и невероятно вкусным.

Как манна небесная в адском пламени.

(Если в раю есть отдельный отдел для маринованных овощей — я обязательно туда попаду. Хотя бы за это.)

Пока я приходил в себя, стопки были снова наполнены.

Причём наполнены с такой скоростью, будто водка размножалась почкованием.

— А теперь, — возвестил Дмитрий, — за успешное завершение переговоров! Это же важно!

Я открыл рот, чтобы сказать, что переговоры ещё не совсем…

(…что остались протоколы, подписи, согласование бюджета, мелкие юридические детали…)

но моя стопка уже снова была пуста.

Второй взрыв.

Теперь горело уже всё: пищевод, желудок, начинало пылать что-то в районе души.

Я судорожно закусил селёдкой.

Селёдка оказалась неожиданно философской. Она ничего не обещала. Она просто была.

И тут начался кошмар.

Тосты посыпались, как из автомата Калашникова.

Каждый тост был железобетонным, неопровержимым и требовал немедленного, стопроцентного участия.

— За Москву!

(Я никогда не видел Москву при свете дня, но уже был готов за неё умереть.)

— За твою женщину (хотя у меня её не было, но тост прозвучал)!

(Я мысленно извинился перед всеми женщинами Британии сразу.)

— За встречу!

— За здоровье родителей! (Тут уж нельзя было отказаться)

(Моя мать в этот момент, вероятно, спокойно смотрела сериал и не подозревала, что её здоровье только что стало международным проектом.)

— За здоровье! (Ирония ситуации до меня дошла только на следующее утро)

— За мир во всём мире! (Пропустить такой тост — значит, объявить себя сторонником войны)
— Будь.( Я так и не понял)

Я пил.

Я уже не чувствовал вкуса.

Я чувствовал только этапы: поднесение, жжение, отчаянное закусывание, короткая передышка, и снова.

Мой организм превратился в конвейер без права на забастовку.

Мои новые друзья тем временем разгорячились.

Они рассказывали анекдоты, которые я не понимал,

(но смеялся из вежливости, потом из солидарности, а затем просто по инерции),

пели песни, которых я не знал, (но припевы угадывал сердцем),

и обнимали меня так, что рёбра трещали.

Я улыбался стеклянной улыбкой и думал только об одном: когда же это кончится?

Ответ был прост: когда кончится водка.

А водка, как выяснилось, только начинала свой победный марш.

— Знаешь, Джон, в чём сила? — спросил меня Сергей, наливая уже непонятно по какому поводу. — Сила — в правде! И в «по одной»! Это наш принцип! Чтобы никому не было обидно! Ты — гость. Ты не отказываешь. Мы — хозяева. Мы не скупимся. По одной! Да?

(В этот момент я понял, что выражение «по одной» в России означает примерно то же самое, что «ещё немного» у дантиста.)

«По одной».

Эти слова прозвучали как смертный приговор.

Раньше тосты были хоть как-то привязаны к событиям.

Теперь событием стало само выпивание.

Каждый поднимал стопку — и все должны были сделать то же самое.

Раунд.

За раундом.

Я превратился в автомат по приёму и переработке спирта.

Мои мысли текли медленно, как патока.

«Одна… нужно закусить хлебом… два… почему у бороды Сергея три конца?.. три… кажется, я люблю всех этих людей… четыре… мой желудок подаёт сигналы бедствия… пять… а Дмитрий, оказывается, поэт…»

(Где-то на цифре «шесть» мой мозг подал заявление об увольнении.)

Где-то после десятого «по одной» я пересёк невидимую границу.

Страх и дискомфорт исчезли.

Появилось вселенское блаженство.

Я тоже начал рассказывать анекдоты.

На английском.

Их никто не понимал, но все смеялись.

(Смеялись щедро, громко, с готовностью верить в лучшее в людях.)

Я обнимал Сергея и говорил ему, что его борода — это чудо инженерии.

(Он плакал.)

Я пытался петь «God Save the King», но перешёл на «Катюшу», которую, видимо, знало моё подсознание.

Я был счастлив.

Я был своим.

Я был частью этой большой, шумной, щедрой компании.

Я даже попытался сказать тост — за королеву.

Но сказал «за корову».

Все с восторгом поддержали.

Последнее, что я помнил внятно — это как Дмитрий, обняв меня за плечи, сказал, глядя мне в глаза с невероятной, пьяной искренностью:

(Его зрачки были размером с двухрублёвые монеты, а лицо выражало ту степень братской любви, за которую в других культурах уже вызывают полицию.)

— Джон… ты понял главное. Русская душа… она открывается только через это стекло. Ты прошёл посвящение. Теперь ты брат. Всё, что моё — твоё. И наоборот. За братство!

Мы выпили.

(Слово «мы» здесь условно. Выпивали в основном они. Я скорее выполнял функцию героического сосуда.)

После этого — провал.

Не постепенное затухание, не элегантный уход в небытие, а именно провал. Как будто кто-то нажал кнопку «off» на пульте управления Джонатаном.

Я очнулся в своей гостиничной комнате.

Очнулся — это громко сказано.

Я вернулся в сознание, как космонавт, выброшенный из корабля в открытый космос.

Медленно. Вращаясь. Без инструкции.

Голова была не моя.

Это была какая-то бетонная болванка, внутри которой стучали три небритых дятла.

Причём каждый из них, судя по звуку, работал в ночную смену и ненавидел своего начальника.

Рот напоминал дно клетки для попугая.

Каждая клеточка тела подавала отдельный иск о возмещении ущерба.

Юридически грамотно. С перечнем нарушений.

А печень…печень просто молчала.

Это была тишина павшего на поле боя солдата.

Та самая, уважительная, окончательная, без надежды на апелляцию.

Я понял, что с ней покончено.

Она выполнила свой долг перед родиной и тихо отбыла в мир иной.

(Причём, насколько я понимал, перед чужой родиной.)

Я с трудом сел на кровати.

Движение заняло столько усилий, будто я поднимал не тело, а ипотеку.

Рядом на тумбочке лежал мой кожаный портфель.

Он был открыт.

Внутри, где обычно лежали , деньги, царила пустота.

Идеальная, выметенная пустота.

Такая, какой бывает только в музеях современного искусства и после визита профессионалов.

Только одинокий один фунт стерлингов грустно лежал в уголке, как последний выживший после катаклизма.

(Я посмотрел на него с уважением. Этот фунт прошёл через ад и не сдался.)

Рядом с портфелем стояла пустая бутылка водки «Пшеничная» с одной этикеткой, оторванной наполовину.

И лежала записка.

На разлинованном клочке бумаги корявым почерком было написано:

«ДЖОН! СПАСИБО ЗА ТЁПЛЫЙ ВЕЧЕР! ВСЁ ПРОШЛО НА УРА! НЕ ПОМНИШЬ, КУДА Я ДЕЛ ТВОЙ НОУТБУК? ШУЧУ. ОН У ТЕБЯ. ДЕРЖИСЬ, БРАТ! ДИМА И КОМАНДА. P.S. За такси не волнуйся, мы оплатили».

(Слово «брат» в этот момент резало сильнее, чем свет из окна.)

Я сидел и смотрел на эту записку.

Постепенно, сквозь туман похмелья, начала вырисовываться картина.

Картина тотального разгрома.

«Всё прошло на ура».

Да. Ура.

Мой бюджет на месяц растворился в этом «ура».

Моё здоровье — тоже.

Моё достоинство — я смутно припоминал, что танцевал на столе и пытался изобразить медведя.

(Причём медведь, по отзывам внутреннего критика, получился убедительный.)

Я не просто выпил.

Я профинансировал мероприятие.

Я спонсировал целую культурную дипломатическую миссию, где послом был я же, а принимающей стороной — русская водка и её верные рыцари.

(Никакое британское министерство иностранных дел не подготовило бы меня к такому формату международных отношений.)

Я поднялся, подошёл к зеркалу.

Лицо в отражении было бледно-зелёного цвета, с глазами, похожими на две пуговицы, пришитые к лицу кривыми руками.

(Портной был пьян.)

«Ты прошёл посвящение, — вспомнил я слова Дмитрия. — Теперь ты брат».

Брат, у которого опустошён кошелёк, отравлен организм и навсегда подорвано доверие к слову «культурная программа».

Но в этом был и странный, извращённый комплимент.

Меня не обманули.

Меня… включили.

По полной программе.

Я оплатил вступительный взнос в клуб под названием «Русское Братство».

Плата была высока: финансовая стабильность, душевное спокойствие и несколько миллионов печёночных клеток.

Весь день я пролежал в номере, восстанавливая контакт с реальностью.

Контакт был нестабильным, как Wi-Fi в сельской местности.

Вечером позвонил Дмитрий.

— Джон! Жив? Молодец! Как самочувствие?

— Дмитрий, — проскрипел я. — Мои деньги…

(Слово «деньги» я произнёс так, будто это имя погибшего родственника.)

— А, деньги! — бодро перебил он. — Не переживай! Это же не просто деньги! Это инвестиция! Инвестиция в дружбу! Ты же не пожалеешь о дружбе? Мы тебя вчера как своего приняли! Мы за тебя горой! Если что — звони, прикроем! За такие деньги мы тебя хоть до Урала доведём и обратно! Ха-ха!

Он говорил так искренне, так по-доброму, так уверенно в правильности происходящего, что у меня даже злость растаяла, оставив после себя лишь горький осадок просветления.

Я понял всё.

Это была не жадность.

Это был своеобразный обмен.

Они брали мои деньги не как добычу, а как материальное подтверждение нашей новой, скреплённой алкоголем и опустошёнными стопками, связи.

Они купили на них еду, выпивку, может, такси.

Но главное — они купили возможность устроить для меня, глупого иностранца, настоящий русский пир.

А пир, как известно, всегда за чей-то счёт.

В этот раз — за мой.

Когда я улетал, Дмитрий приехал в аэропорт.

Он обнял меня, похлопал по спине

(от чего я едва не потерял равновесие и остатки внутренних органов) и сунул мне в руку свёрток.

— На, брат. Сувенир. Чтобы помнил.

В самолёте я развернул.

Это была… пустая стопка.

Та самая, гранёная.

И маленькая бутылочка что продаются в Дути фри, той самой «Пшеничной».

С запиской:

«На опохмел. И для следующего раза. Ждём. Твой русский брат Димон».

Я смотрел на этот «сувенир» и смеялся.

Тихим, истерическим смехом, от которого стюардесса озабоченно поинтересовалась, всё ли в порядке.

Всё было в порядке.

(По крайней мере, хуже уже быть не могло.)

Я понял, что купил не просто похмелье.

Я приобрёл бесценный опыт.

Опыт тотального, сокрушительного, разорительного, но по-своему честного русского гостеприимства.

Где счёт за вечер — это не просто счёт.

Это квитанция о принятии в братство.

Где твоя печень — не орган, а поле боя, где была одержана победа дружбы над здравым смыслом.

И где фраза «по одной» означает «до полной капитуляции твоего кошелька и твоего организма».

Я поставил стопку на полку дома.

Как трофей.

Как напоминание.

О том, что в мире есть вещи, которые нельзя измерить деньгами.

Их можно только оплатить.

И очень дорого.

А потом всю жизнь вспоминать с ужасом и какой-то странной, ностальгической теплотой.

Потому что это и есть Россия, брат.

Бери стопку.

Сейчас будет тост.

За твою печень, которая стала достоянием республики.

И за мой кошелёк, который мирно упокоился где-то в недрах московского заведения «У Данилы».

По одной.