Рвань

Илья Беляев битый час колотил в ворота, тщетно пытаясь обратить на себя внимание. И хотя в этом месте время, как таковое, значения не имело, для него, всё ещё «свежего», оно тянулось невыносимо долго.

— Эй! — кричал он всё громче, целясь голосом в дремавшего арфиста. — Эй, мать твою!

Илья вновь схватился за прутья и принялся трясти ворота. Сила в нём не убывала — наоборот, казалось, он вот-вот вырвет створки с корнем. Он присел, будто готовясь к становой тяге, сунул руки под основание и рванул на себя. Металл заскрипел так пронзительно, что арфист вздрогнул и очнулся. Ему ещё не доводилось слышать столь уродливых звуков.

— Эй! — крикнул он, судорожно сжимая маленькую арфу. — Что ты там, чёрт тебя подери, делаешь?!

Беляев остановился и взглянул на него. Арфист инстинктивно прикрыл рот рукавом.

— Херли ты дрыхнешь на посту? — спросил Илья, выпрямляясь во весь рост и разводя плечи. Он смотрел на арфиста сверху вниз, и тому стало как-то не по себе.

— Я здесь просто подменяю, — поспешил оправдаться страж.

— В пижаме? — мужчина указал на его одеяние.

— Это туника, — отрезал арфист, горделиво вскинув подбородок.

Беляев залился искренним, громким смехом.

— Σουργελίνι δεν υπάρχει? — спросил он вдруг на безупречном греческом, — δεν έχω τίποτα να ρίξω στο μαρτίνι μου.

— Смешно? — хмыкнул арфист, не поняв ни слова, но уловив насмешливый тон. — Ну-ну, посмотрим, как ты заговоришь с высшими чинами.

Илья смерил его долгим, оценивающим взглядом.

«Дурачок», — подумал про себя.

Он отступил на шаг, раскинул руки и оттолкнулся от воздуха. Облако, служившее ему опорой, прогнулось под тяжестью тела и тут же распушилось вновь.

«Надо было ногой тарабанить, — мелькнуло у него в голове. — И эффективнее, и проще».

Теперь уже арфист с высоты своего места смотрел на него сверху вниз, и в его разуме теплилась ровно та же мысль: «Дурачок».

Чтобы скоротать ожидание, Илья начал отсчитывать время, мысленно отправляя в море по тысяче пружин. Они дружно тонули — следующая без тени сомнения шла за предыдущей. На каждое погружение уходило в среднем шесть секунд. На девятьсот тринадцатой пружине ворота наконец содрогнулись. Старые навесы взвыли, и арфист в ужасе зажал уши.

Беляев лениво поднялся, сел по-турецки. За воротами на него теперь взирали двое: смущённый арфист и высокий статный мужчина с длинным копьём. Пришелец хрустнул шеей — и у него за спиной веером расправились два чернёных крыла.

Илья тоже хрустнул шеей. В его положении ничего не изменилось.

— Как попал? — громогласно спросил Михаил.

— Помер, — пожал плечами Илья. — Можно как-то иначе?

— Чьего роду-племени будешь?

— Тут загвоздка, — улыбнулся Беляев. Подобное нарочито-важное чинопочитание тешило его донельзя. — Матерью брошен, об отце не ведаю. Но тот, кто воспитал, нарёк меня Ильёй. А рода я буду Беляевского. Того же, что и отец мой названный.

Михаил повернулся к арфисту.

— Раз пришёл, стало быть, достоин, — произнёс он, кладя руку на плечо подчинённого. — Попроси Гавриила снизойти. Пусть оценит деяния пришельца.

Арфист поклонился так низко, что Илья разглядел на его левой лопатке потрёпанное, ободранное крыло.

— Этот что, из тех, кто заслужил прощение? — спросил Илья, когда страж удалился.

Михаил едва заметно повёл головой.

— Откуда тебе ведомо?

— Да так, — отмахнулся Беляев, — сложил два и два.

Он смотрел на архангела, на его оружие.

— Приходилось сражаться?

Михаил кивнул.

— А братьев убивать приходилось?

Михаил кивнул снова, но с паузой. Илья поднялся, потянулся, как после долгого сна. Прошёлся вдоль ворот. Кроме них — ничего. Заглянул сбоку — пустота. Глянул сквозь прутья — страж на месте. Обошёл, чтобы взглянуть сзади, — и снова увидел архангела за решёткой. Илья скривил губы.

— Давно здесь? — спросил он, чтобы скрасить томительное ожидание.

— С начала, — ответил Михаил.

— Да… — протянул Беляев. — «И создал Бог два светила великие…» Так, кажется, писалось. Или об этом говорил какой-то блаженный…

Илья опёрся на ворота, просунул голову между прутьев. Страж не возражал. Всюду, куда хватало глаз, раскинулись бескрайние сады.

— Слушай, — он обернулся к Михаилу, — а если на заднице у того арфиста партитуру нарисовать, он сыграет?

Архангел слегка прищурился. Уголок его губ дрогнул, но выражение лица осталось каменным. Илья заметил это. Он ловко повернулся и… протиснулся в ворота. Обернулся. В замке торчал золотой ключ. Беляев хлопнул себя по лбу.

— Так можно было просто войти?! — он расхохотался. Его смех оказался заразительным: Михаил бросил копьё, схватился за живот и залился таким же искренним хохотом.

— А я уж думал, — начал он, давясь смехом, — ты как тот мужик просидишь у врат Закона, пока смерть не придёт.

Беляев хмыкнул, оценив шутку. Уселся на тёплую землю сада, прислонившись к воротам. Вдали, в высокой, колышущейся траве, показалась фигура в простой белой рясе на серебряных крыльях, с лицом, скрытым саваном. «Гавриил», — предположил Беляев.

Пришелец замер рядом с Михаилом, который уже поднял копьё.

— Этот? — сухо осведомился скрытый голос.

Страж кивнул. Гавриил протянул вперёд костлявые пальцы. Тяжёлая скрижаль материализовалась в его руках. Он повернул голову к Илье. Тот ощутил пронзительный взгляд даже сквозь плотную ткань. Воцарилась тишина. Смолк ветер, застыли запахи.

— Что помнишь перед смертью? — спросил Гавриил.

— Ηρεμία, — без раздумий ответил Илья.

— Что чувствовал, занося клинок над невинным?

— Спокойствие, — повторил он.

— Что же чувствуешь теперь, сын божий?

Беляев посмотрел туда, где должны были быть глаза вопрошателя.

— Спокойствие, — ответил он твёрдо. — А ты, посланник и судия, что чувствовал, когда с небес наблюдал за огнём своего Отца? Что чувствовал, когда твои дети задыхались под толщей вод?

Гавриил коснулся земли. Из-под рясы показались костлявые ступни. Он сбросил саван, но под ним не было лица — лишь тонкая щель. С мерзким, влажным звуком она раскрылась, и жёлтое око, будто пробуждаясь, медленно повернуло зрачок к дерзкому человеку.

— Чист, — проскрежетало что-то, и сад содрогнулся.

Гавриил хотел возразить, но все вновь услышали это тягостное:

— Чист.

— Не бойтесь, — Беляев поднялся, отряхнул штаны. — Я не превращу это место в сон смешного человека.

Гавриил скрыл лик.

— Ты бы и не смог, — так же беззвучно ответил он.

Илья подошёл и положил руку ему на плечо.

— Я так и не услышал, — тихо сказал он, — что же ты чувствовал в те мгновения?

— Ηρεμία, — прозвучало в его сознании.

И все трое снова рассмеялись — странным, освобождающим смехом, растворяющимся в внезапно ожившем воздухе.

— Ну что, — начал Беляев, когда смех утих. Ветер снова заиграл в тёмных волосах Михаила, наполняя мир ароматами. — Когда же я увижу Яхве? Или Элохима? Или как вы Его здесь величаете?

— ОНИ НЕ СМЕЮТ, — обрушилось в его сознание чистой, сокрушающей волной запрета. Илья скрючился от чудовищной боли. Архангелы вжались в землю. Сад залил обжигающий, неестественный свет, болезненный для него самого. Перед ними предстала Монструозная, необъяснимая фигура. Она не имела формы, но была исполнена формы; не была материей, но была плотней материи. Это была спираль, вибрирующая струна, геометрия, разрывающая разум, бесконечность, свернувшаяся в точку и взирающая сама в себя. Не Бог любви или гнева, а Бог как Ужасающий Факт, как Абсолютная Инаковость, чьё присутствие было пыткой для сознания твари.

Илья схватился за лицо. Его глаза — сама способность видеть — обугливались. Он хотел закричать от открывшегося откровения, но понял тщету крика. Всё, что ему оставалось, — ждать, пока сознание приспособится к боли. Но адаптация была невозможна. Он обращался в пепел — в ничто, в отрицание себя — быстрее, чем мог постичь крупицу Истины.

— Этот хотя бы дошёл, — прозвучала в пустоте мысль. И Существо исчезло.

Там, где секунду назад сидел Илья Беляев, медленно кружилась горсть холодного пепла. Михаил поднялся, его лицо было пепельно-серым. Гавриил вновь воспарил над землёй.

— Убери, — сказал хранитель греха, обращаясь к стражу. — Запустил ты это место.