RWBY - A Huntsman's Life

Солнце в тот день палило с удивительной силой. Хотя, что тут удивляться — на Патче, кажется, и не бывало иной погоды. Свет был слепящим, и я вынужден был приставить ладонь козырьком ко лбу, пытаясь разглядеть уходящую вперёд просёлочную тропу. Она вилась меж редких стволов, будто змея, и я неспешно следовал по её изгибам.

Хех, забавно. После бесчисленных уговоров миссис Роуз и Тая я всё-таки попал на их знаменитый уютный островок, но увы не из-за их уговоров. И что же мне для этого потребовалось? Ну, не то чтобы много... Всего-то семь долгих лет. Да-да, я тоже считаю этот срок более чем приемлемым — теперь я с чистой совестью могу принять их приглашение! Я фыркнул и лениво сдул со лба прядь светлых волос, которая снова спала на глаза.

«Эх, всё-таки надо было заплести хвост… или сделать что угодно с этими кудрями!» — пронеслась в голове запоздалая мысль. Но нет. Жон Арк — «одинокий волк», лентяй, которой было лень даже легонько тряхнуть гривой, не то, что хвост заплести.

От этой мысли стало на душе веселее, и я, наконец, сбросил надоевший капюшон. Из подсумка нашлась старая красная резинка — ровно то, что нужно. Я быстрым движением собрал мешающую челку в легкий хвостик, перекинув его поверх остальных волос. С новыми силами и куда более живым настроем я зашагал дальше.

Вскоре меж деревьев показался уютный бревенчатый дом. Это был дом миссис Роуз. Почему не дом Тая?.. Что ж, ответ прост — миссис Роуз мне всегда нравилась куда больше. На моих губах расплылась ностальгическая улыбка, а на щеках выступил лёгкий румянец — моё предательское лицо выдавало смущающее воспоминание о нашей первой встрече.

Так что, каким бы крутым ни был Тайян, мне всегда казалось, что последнее слово в их дуэте оставалось за Саммер. Уверен, и дома она правит с тем же изяществом, с которым охотится. Наконец мои ноги вынесли меня на крыльцо, по бокам которого аккуратными рядками красовались маленькие подсолнухи.

Выращивание цветов — забавное хобби для такого сурового парня, как Тай. Говорят, у него аж целый сад при школе, за которым он сам ухаживает. Я на мгновение представил его в соломенной шляпе и с садовой лейкой, и на моём лице тут же расцвела предательская улыбка.

Собравшись, я постучал в дверь. В ответ из-за нее сразу же донёсся бодрый женский голос:

—Иду!

Дверь отворилась, и на пороге возникла незнакомая девушка. Она была выше меня на полголовы, и её солнечно-жёлтые волосы были уложены с небрежной точностью. Приветливая улыбка, игравшая на её губах, испарилась в одно мгновение, едва её взгляд скользнул по мне.

— Ну, и кто ты такой? — потребовала она, с вызывающей непринуждённостью уперевшись о косяк двери и преградив мне путь.

Мой взгляд бегло скользнул по её фигуре, невольно задержавшись на пышной груди, что стало для меня неожиданным открытием. Впрочем, я постарался не акцентировать на этом внимание. В остальном же всё сходилось: светлые шорты, жёлтая ветровка и этот уверенный, дерзкий взгляд — передо мной была Янг Сяо Лун, старшая дочь Тая.

— Привет, Янг. Ты, наверное, меня не знаешь, — начал я, с лёгкой нервозностью потирая тыльной стороной ладони щёку. — Будь добра, позови Тая. Скажи ему, что Жон зашёл проведать старого друга.

В ответ она лишь прищурилась, бросив на меня подозрительный взгляд, который, казалось, просверлил бы меня насквозь. Помедлив, она всё же с театральным вздохом «соизволила» выполнить мою просьбу.

— БАТЬ! ТАЩИ СВОЮ ЗАДНИЦУ СЮДА! ТУТ КАКОЙ-ТО ЖОН ЯВИЛСЯ! — оглушительно проревела она и, заметив, как я поморщился от её крика, довольно усмехнулась.

Ещё не успело затихнуть эхо её слов, как из глубины дома донёсся громкий топот — кто-то стремительно нёсся по лестнице. Янг удивлённо обернулась и буквально столкнулась нос к носу с собственным лохматым отцом, лицо которого сияло от радости.

— Жон! Неужто старина Кроу наконец-то отпустил тебя с поводка? — радостно воскликнул Тай, напрочь игнорируя шокированный возглас дочери. Он слегка отодвинул её в сторону и заключил меня в такие объятия, что у меня хрустнули рёбра.

— Хо-хо, Тай, — я с трудом выдохнул, похлопывая его по спине в тщетной попытке высвободиться. — Да отпусти ты, задушишь ведь!

— Ой! Ха-ха, виноват, виноват, — смущённо засмеялся он, наконец разжимая свои железные тиски. — Просто мы так давно не виделись!

— Да-да, всего-то каких-то пару лет, — проворчал я, отдышавшись и поправляя смятую одежду.

— Тсc, не ворчи, — легко отмахнулся Тай. — Заходи лучше, чайку попьём, расскажешь, как там Лилия поживает.

Тай повернулся и упёрся в испепеляющий взгляд собственной дочери.

— О? — удивлённо вздернул он бровь, будто заметил её впервые. — Янг, а ты-то тут что делаешь?

Эта невинная реплика лишь подлила масла в огонь. Дерзкая особа, кажется, и так едва сдерживалась, а теперь её глаз начал дёргаться от ярости, и пряди золотистых волос вспыхнули алым пламенем.

— А ТЫ-ТО ТУТ ПРИ ЧЁМ?! — взревела она, так что, кажется, задрожали стены. — Это я тебя позвала, чёрт возьми!

Тайян лишь фыркнул, абсолютно невозмутимый перед лицом её ярости, и с лёгкостью развернулся ко мне спиной, как будто отмахнулся от небольшой помехи.

— Ну, Жон, позволь представить тебе мою дочь, Янг, — с пафосом провозгласил Тай, широким театральным жестом демонстрируя пылающую от негодования девушку, словно представлял её на королевском балу. Затем он наклонился ко мне и добавил заговорщицким шёпотом, прикрывая рот ладонью: — Не смотри, что шипит как разъярённая кошка. Сердце у неё золотое, просто спрятано за семью слоями колючек.

С этими словами он так же непринуждённо развернулся к дочери и так же фамильярно преставился к её уху, шепнув что-то настолько быстрое и тихое, что я успел разобрать лишь своё имя.

Я вежливо кивнул в её сторону, стараясь не обращать внимания на исходящий от неё жар.

— Приятно познакомиться.

В ответ она лишь метнула в мой адрес взгляд, от которого могла бы расплавиться сталь. Но, сделав глубокий вдох, она, кажется, взяла себя в руки. Пламя в волосах угасло, сменившись лёгким дымком. Она коротко, почти нехотя кивнула в ответ.

— Взаимно... Жон.

Тайян, наблюдавший за нашей непростой бесед, буквально просиял, видя, что его дочь всё-таки взяла себя в руки и проявила подобие вежливости.

— Ну разве не красавица? Вся в меня! — с гордостью провозгласил он, выпячивая грудь и подмигивая мне.

Я не мог сдержать улыбки и утвердительно кивнул:

— Согласен. Очень...горячая особа.

Мой дипломатичный ответ удостоился одобрительного хлопка по плечу от отца и раздраженного взгляда, брошенного исподлобья со стороны его дочери.

— Ну-ну, хватит стоять на пороге! — весело скомандовал Тай, вновь отвешивая мне дружеский шлепок, от которого я качнулся вперёд. — Идём, Жон, выпьем, как в старые-добрые!

С этими словами он уверенно зашагал вглубь дома, оставив меня наедине с Янги в прихожей. Та, скрестив руки на груди, наблюдала за мной с каменным, нечитаемым выражением лица.

Я медленно снял плащ, открыв взору своё походное снаряжение. Острый взгляд Янги немедленно скользнул по нему, изучая каждую деталь. Спокойно повесив плащ на вешалку, я аккуратно прислонил к стене свой меч. Немного помедлив, я всё же расстегнул кобуру с тяжёлым револьвером и бережно положил его поверх ножен, демонстрируя свои мирные намерения.

Кухня встретила меня тёплым, уютным запахом свежезаваренного чая и шоколадных печенек — тех самых, что я обожал. Саммер всегда угощала меня ими с самого нашего знакомства, и со временем это маленькое лакомство стало для меня вкусом самого что ни на есть гостеприимства.

Я занял место на одной из табуреток и принялся осторожно дуть на обжигающе горячий чай, в то же время бегло осматривая комнату. Это была самая обычная, милая и обжитая кухня, каких тысячи, но в этой простоте и скрывалось её очарование.

— Смотрю, ты в полном боевом облачении, — заметил Тай, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно скользнул по моей фигуре, от плеча, на котором аккуратно лежала моя металлическая маска, до сапог, запылённых с дороги. Я невольно выпрямился, мышцы спины напряглись сами собой под этим пристальным вниманием ветерана.

Тай, словно поймав мою реакцию, усмехнулся уголком губ и махнул рукой, разряжая обстановку.

— Ну-ну, Жон, расслабься. Здесь тебе не грозит ничего опаснее моих неудачных кулинарных экспериментов, — он опустился на табурет напротив, который жалобно скрипнул под его тяжестью. — Так как тебе Патч? Неправда ли, замечательное место?

Я одобрительно кивнул, делая небольшой глоток душистого чая.

— Да, тут и правда царит умиротворённая атмосфера, — непринуждённо ответил я, протягивая руку к печенью.

Янг вошла следом за нами. Её взгляд на мгновение задержался на моей подсумке, прежде чем она молча устроилась рядом с отцом. Я чувствовал на себе её изучающий взгляд, блуждающий по мне и, казалось, подмечавший каждую мелочь. Наши глаза встретились. Я позволил себе короткую, дружелюбную улыбку. В ответ Янг лишь фыркнула и демонстративно отвернулась к окну, будто вид за ним был внезапно стал самым интересным зрелищем на свете.

— Это точно. Ну, как там семья? — Тай по-доброму усмехнулся и отпил из кружки. — Вас все еще семеро? Или родители снова сделали тебе нового родственника?

— Уже восьмеро, — я тоже улыбнулся и достал из-за пазухи свой свиток. — Вот, смотри. Это моя младшая сестрёнка. — Я прокрутил экран до семейного фото и указал на самую маленькую девочку. — Её зовут Абигейл. Она уже очень резвая.

Две пары глаз устремились на экран. На лице Тая расцвела ностальгическая улыбка — он искренне радовался за друга. Янгу же, кажется, было не до улыбок. Она смотрела то на меня, то на фотографию, застыв в немом шоке.

— Семь сестёр? — наконец выдохнула она. — Серьёзно? Как… как такое вообще возможно? — Её брови удивлённо поползли вверх, а во взгляде читался неподдельный ужас. — То есть… это даже не смешно. Ты единственный парень среди… СЕМИ сестёр. Это просто… Вау.

— Ха-ха, вот именно, — Тай весело хохотнул, глядя на бурную реакцию Янги. — Мои поздравления, Жон. Надо будет как-нибудь навестить Адриана, я давно не видел твоего старика.

Я лишь молча кивнул, предоставив им спорить о семейных идеалах. Принявшись за чай, я погрузился в воспоминания о родных. Теперь я не смогу еще долго встречаться с ними... От этой мысли сердце сжалось ледяной хваткой, а по телу разлилось чувство щемящего одиночества. «Но таков путь взросления, — попытался я утешить себя. — Да и в Биконе я не буду один. Всё наладится».

— А где миссис Роуз? — спросил я, чтобы перевести тему.

Тай ответил лишь заговорщицкой ухмылкой, а Янг удивлённо подняла бровь, но ответить им было не суждено.

— Она скоро... — начал блондин, но его слова потонули в громком скрипе распахнувшейся двери и топоте быстрых шагов.

— ПАПА! ЯНГ! ВЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЧТО Я УЗНАЛА! — оглушительный возглас эхом разнёсся по дому, опережая появление самой виновницы шума.

Дверь на кухню с силой распахнулась, и в комнату ворвался самый настоящий вихрь из кружев, алых лепестков и растрёпанных чёрных волос. Девочка пронеслась вихрем вокруг сестры, без умолку тараторя, но её взгляд внезапно наткнулся на меня.

И тут же буря стихла.

Казалось, кто-то щёлкнул выключателем — её бьющая через край энергия угасла в одно мгновение. Ослепительная, солнечная улыбка сменилась растерянной и немного кривой ужимкой, а по её щекам разлился яркий румянец смущения. Она молниеносно юркнула за широкую спину сестры, пытаясь полностью скрыться от моих глаз, и принялась застенчиво переминаться с ноги на ногу, будто пол под ногами внезапно раскалился.

Я не мог оторвать взгляда от этой живой миниатюры Лето. На ней было такое же готическое платьице, какое я всегда ассоциировал с миссис Роуз — тёмное кружево и лёгкий шёлк, такие же, как в моих воспоминаниях. Её большие серебряные глаза, словно пойманные в ловушку, метались по комнате в поисках спасения от неловкости. Видеть это искреннее, детское смущение было до того трогательно, что я не смог сдержать тёплый, мягкий смех.

— Смотрю, маленький романтик всё-таки решился нас навестить, — послышался из дверного проема знакомый, тёплый, словно мёд, голос.

Мой взгляд сам собой устремился к двери. В проёме, озарённая светом из гостиной, стояла она — миссис Роуз. Время щедро добавило ей несколько морщинок у глаз, но лишь подчеркнуло её утончённую, словно выдержанное вино, красоту. Мои глаза встретили её лукавый, полный доброго юмора взгляд, и на моих губах сам собой расцвела тёплая, искренняя улыбка.

— Приветствую, миссис Роуз. Кажется, с каждым годом вы только хорошеете, — поприветствовал я Саммер, в то время как моя рука привычным движением опустилась в подсумок.

Она мягко улыбнулась, но на её лице тут же появилась наигранно-обиженная гримаса.

— И это всё? Жон, Жон... Я столикому тебя учила, а ты встречаешь меня такими заезженными комплиментами? — произнесла она с игривым укором.

Я лишь фыркнул в ответ и наконец извлёк из сумки то, что искал: единственную, идеально сохраненную розу, бережно укутанную в мягкую ткань. Сделав лёгкий театральный шаг вперёд, я склонился в изящном полупоклоне и протянул ей цветок, держа его изящно тремя пальцами.

— Простите мою косноязычность, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ваше обаяние по-прежнему лишает меня дара речи. И даже видавшее вас несчётное число раз сердце продолжает замирать от восторга.

Мой комплимент заставил её серебряные глаза вспыхнуть искорками смеха. Она с лёгкостью приняла розу, на мгновение прикоснувшись к лепесткам, чтобы вдохнуть их аромат, а затем с привычной грацией поставила цветок в вазу, будто та и вправду всё это время ждала именно его.

— Сколько лет проходит, а ты всё тот же маленький романтик, — с тёплой улыбкой произнесла она, делая шаг ко мне.

Я уже мысленно приготовился к милым, почти материнским объятиям, но вместо этого её пальцы с силой ухватились за мои щёки и принялись безжалостно мять мои волосы.

— Ну посмотрите только, каким милым вырос этот негодник! — воскликнула она, не прекращая своего «нападения». Её руки переместились к моим бокам, и началась настоящая пытка щипками. — Скольким же бедным девушкам ты уже разбил сердца?

Со стороны эта картина, наверное, выглядела бы душевно и мило: улыбающаяся красавица и юный парень, предающиеся беззаботной возне. Но реальность ощущалась иначе. Чёрт возьми, её пальцы впивались в меня с силой гидравлического пресса! Каждое её «нежное» тисканье жгло кожу, словно раскалённая докрасна клешня жнеца. Откуда в этом изящном теле таилась такая адская мощь? Это не было приятно. Это была пытка. Чистейшей воды, беспощадная пытка.

Но годы общения с Саммер научили меня главному — стойкости. Стиснув зубы и затаив дыхание, я принял свою участь с видом древнего философа, с достоинством принимающего удары судьбы.

— Хо-хо, милая, полегче! — рассмеялся её муж, становясь моим невольным спасителем. — А то Жон развалится на части в твоих прелестных объятиях, так и не успев рассказать свою историю.

Саммер лучезарно улыбнулась, в последний раз по-матерински потрепала меня по волосам и наконец отпустила. Сделав долгожданный глоток воздуха, я смог отдышаться и вернуться на свой табурет.

И тут мой взгляд поймал на себе другой — робкий и полный любопытства. Маленькая девушка застенчиво выглядывала из-за спины сестры. Её серебряные глаза, широко распахнутые, с детской непосредственностью изучали меня, будто пытались прочитать на моём лице ответы на десятки невысказанных вопросов.

Вероятно, она никак не могла понять, почему какой-то незнакомый парень дарит её маме цветы, а папа лишь добродушно улыбается этому.

Стоит отметить, что подобный, хоть и куда более мрачный, взгляд я ловил и со стороны Янг. Только в её случае любопытство подменялось откровенной подозрительностью. Она хмурилась так сильно, что у неё на лбу проступали морщинки, а во взгляде читалось немое требование объяснений.

Впрочем, Янг меня мало интересовала. За свою жизнь я повидал множество девушек, и даже её сногсшибательная внешность не могла расшевелить моё серое сердце. А её дерзкое и агрессивное поведение лишь отталкивало, окончательно сводя на нет всякое возможное любопытство с моей стороны.

Но её младшая сестра... Мой мозг тут же услужливо подсказал её имя, словно нашептывая его: Руби. Так звали эту маленькую милашку. В ней было что-то особенное... Да, она не могла сравниться ослепительной, почти вызывающей красотой своей сестры, но в ней горела та самая искорка — искренняя, чистая и яркая, что когда-то в детстве так пленила меня.

Она сияла, как маленькое солнышко, и даже её неуклюжая, стеснительная неуверенность казалась очаровательной. Меня развеселила эта мысль: Руби была точной копией Саммер, но глядя на неё, мне хотелось сказать, что это Саммер была похожа на неё — на эту искру жизни в её чистом виде.

И тогда я решился на нечто для себя несвойственное. Я редко делал комплименты девушкам (Саммер не в счёт), но сейчас мой разум будто отключился, а тело действовало само по себе, повинуясь внезапному порыву.

Я мягко поднялся с табурета. Взгляды всех присутствующих немедленно устремились на меня, но это не смутило меня. Ловким движением пальцев я подхватил со стола красную бумажную салфетку.

Мои руки, действуя на автомате, за несколько отточенных движений превратили её в изящную розочку. Я научился этому трюку много лет назад, чтобы радовать своих сестёр. Катарина обожала розы, и ради её счастливой улыбки я довёл это умение до совершенства.

Всё произошло почти мгновенно. И вот я уже делаю шаг к маленькому солнышку, сжимая в пальцах хрупкий алый цветок. Едва между нами осталось лишь расстояние вытянутой руки, я ощутил на себе тяжёлый, колкий взгляд её сестры. Хах, это было даже забавно. От Янги исходила ощутимая аура опасности, но в ней не было и капли истинной кровожадности — лишь чистая, безоговорочная готовность защищать. Такая ярая опека старшей сестры вызвала у меня лишь тёплую улыбку, а не трепещущий страх, на который так и рассчитывала Янг.

Я мягко опустился на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и протянул только что созданную розу. Этот жест окончательно смутил и без того растерянную девочку, но я лишь мягко улыбнулся.

— Теперь мне стало ясно, в кого Саммер выросла такой лучезарной. Прими этот маленький подарок в знак моего восхищения, маленькое солнышко.

Я отдавал себе отчёт, что комплимент прозвучал немного глуповато и по-детски. Но почему-то именно эти простые слова первыми пришли мне на ум, и я не смог их сдержать. И, видя, как её смущённое личико заливается ярким румянцем, почти сливаясь с алым капюшоном плаща, я ни капли не пожалел о своей маленькой глупости.

Я застыл в ожидании. В кухне повисла звенящая тишина, которую через пару секунд нарушил тихий шорох ткани. Руби нерешительно приняла мой подарок и тут же, словно улитка, полностью закуталась в свой плащ, прижимая бумажную розу к груди обеими руками.

Казалось, эта неловкая пауза могла длиться вечность, но её внезапно разорвал скрип открывающейся двери. На пороге возникла новая фигура. Это был Кроу. Потрёпанный жизнью старик мрачным взором окинул комнату, пока его зоркий глаз не наткнулся на меня, стоящего на колене перед красным, клубкообразным существом, из которого лишь робко выглядывали серебряные глаза, и на разъярённую Янг, что заслоняла сестру собой, словно разгневанный гримм.

Угрюмое выражение его лица мгновенно сменилось язвительной усмешкой. Он, не меняя привычки, сделал глубокий глоток из своей вечной спутницы-фляги и хрипло произнёс:

— Чертовы блондины.

Я рассмеялся в ответ на заявление моего старого наставника и поднялся на ноги, отряхнув пыль с колен.

— И тебе не хворать, старик. Уж думал, твоя печень давно сдалась под натиском «работы», но, вижу, тебе всё-таки вживили запасную.

Моя колкость вызвала на его суровом лице редкую, но искреннюю ухмылку. Он убрал флягу за пазуху, и мы обменялись крепким, дружеским объятием, в котором угадывались годы общей истории и взаимного уважения.

— А ты всё такой же острый на язык, птенец, — проворчал он, по-медвежьи взъерошив мои волосы своей грубой рукой.

— Я всего лишь стараюсь перенять лучшее у своего учителя, старый ворон, — парировал я, опускаясь на стул. — Скромность, конечно, не в счёт.

Кроу фыркнул, с готовностью подхватывая нашу привычную игривую перепалку.

— Да? А мне всегда казалось, что лучше всего у меня получается опустошать флягу.

— Некоторые вершины мастерства мне ещё только предстоит покорить, учитель. Не сваливайте на меня весь свой арсенал так сразу — я и так едва успеваю, — отбился я, тем временем наливая нам обоим чай.

За нашим стремительным вербальным фехтованием наблюдала вся семья, но никто даже не посмел вставить и слова, будто заворожённый этой странной, но отточенной годами динамикой.

— Ладно, ладно, — наконец сдался Кроу, делая большой глоток душистого чая. Его лицо тут же сморщилось в гримасе отвращения. — Фу, что за дрянь!

Не долго думая, он щедро подлил в свою чашку содержимое фляги с самодовольным видом знатока и сделал новый глоток. — Так-то лучше.

— И я рад тебя видеть в строю, Кроу, — ответил я, внутренне радуясь, что он остался всё тем же циничным стариков, каким я помнил его все эти годы.

— Я ещё тебя переживу, птенец, — хрипло усмехнулся Кроу, и я начал свой рассказ о том, что приключилось со мной за эти годы, конечно, опуская самые острые углы и кровавые подробности, не предназначенные для детских ушей. Хах, забавно... Янг почти столько же лет, но в моих глазах она всё ещё ребёнок. Это моё высокомерие или просто упрямое невежество?

***

Тем временем в голове у Руби бушевал настоящий ураган из эмоций и вопросов. Сегодняшний день начинался как самый обычный: она веселилась с мамой, а та даже купила её любимые шоколадные печенья. Вот только Саммер почему-то не разрешала их есть, всё время бросая на запретную упаковку странные, настороженные взгляды.

Это было первым звоночком — мама никогда раньше так яростно не охраняла сладости. Потом, во время прогулки, она обмолвилась, что вечером ждёт гостя. Но сказала это так невзначай, так легко, что Руби не придала этому значения, продолжая наслаждаться солнцем и свежим воздухом.

И вот, ворвавшись в дом с привычной стремительностью, она тут же набросилась на сестру с расспросами — куда та пропадала с утра? Но едва выпалив всё одним духом, Руби заметила его.

Незнакомец. Третий блондин в этом доме. На нём была потёртая кожаная жилетка, а левая рука — сильная, с проступающим рельефом мышц, — была открыта почти полностью, если не считать странного маленького наплечника. Она не была такой же исполинской, как у отца, но в ней чувствовалась скрытая мощь. Правая же рука была скрыта под тёмным рукавом футболки. Низ его одежды составляли простые тёмные джинсы.

Его голубые глаза, цвета зимнего неба, внимательно скользили по комнате, ловя каждое движение. И вот его взгляд встретился с её — и на уставшем, покрытом морщинами лице расплылась тёплая, немного усталая улыбка.

Руби, и без того смущённая, мгновенно отпрянула и шмыгнула за спину сестры, как черепаха в панцирь. Её глаза забегали по кухне, цепляясь за любую деталь — трещинку на потолке, узор на занавеске, — лишь бы только не встретиться снова с этими пронзительными, манящими голубыми глазами.

Но затем произошло нечто, окончательно перевернувшее её маленький мир с ног на голову и заставившее юную Роуз застыть в изумлении. Незнакомец... подарил её маме цветок. За всю свою жизнь Руби видела, что дарить Саммер розы было позволено лишь одному мужчине — её отцу. От этого осознания по её щекам разлился новый, ещё более яркий румянец, а в голове тут же зародился рой смущённых и путаных догадок, от которых сознание на мгновение попросту отключилось.

Придя в себя и снова выглянув из-за надёжной спины сестры, она увидела, как Саммер обнимает этого блондина. Руби уже не вслушивалась в слова — всё её внимание было приковано к загадочному незнакомцу, который с лёгкостью завладел вниманием её обычно невозмутимой матери. Кто он? И что ему нужно?

И тогда случилось нечто совершенно неожиданное. Этот блондин... да, он был красивым, призналась себе Руби, что для неё было крайней редкостью. Но его красота была иной — не как у отца или других мужчин. В его чертах, в этой усталой улыбке и глубоких глазах, угадывалось что-то знакомое, что-то от дяди Кроу. Та же грубая, прожитая жизнь на лице и та же искренняя, тёплая улыбка, обращённая к ней, от которой по телу разливалось странное, согревающее тепло, а сердце начинало биться чаще.

И вот их взгляды встретились снова. На его уставшем лице вновь расцвела та самая яркая улыбка. Он взял со стола красную салфетку, и за несколько ловких движений его пальцев она превратилась в изящную розочку.

Руби внутренне сжалась под тяжестью его внимания. Её мысли путались и метались, не в силах осмыслить происходящее. А когда он опустился перед ней на одно колено и назвал её «маленьким солнышком», её сознание окончательно отключилось от переизбытка смущения и неверия.

Собрав всю свою волю в кулак, Руби молниеносно, как ей казалось, выхватила хрупкий бумажный цветок и мгновенно закуталась в свой плащ, словно в защитный кокон, стараясь укрыть от всех любопытных взглядов своё смущение и внезапно вспыхнувший восторг. Она уловила звук шагов дяди Кроу в дверях, но даже это не вывело её из погружения в водоворот собственных переполнявших её эмоций.

По своей натуре Руби всегда была социально неловкой. Простые разговоры со сверстниками давались ей куда сложнее, чем разборка и сборка самого замысловатого оружия. Она предпочитала уединение в мастерской шумным компаниям, а потому в школе у неё было мало друзей. Её не гнобили и не травили — просто считали милой чудачкой и чаще всего обходили стороной, не зная, как подступиться к девочке, чьи мысли постоянно витали где-то далеко.

Позже, когда они с сестрой повзрослели и к Янг начали проявлять внимание мальчики, Руби с удивлением обнаружила в себе странное, колющее чувство. Нет, она по-прежнему считала парней странными существами с другой планеты и не понимала, как можно добровольно проводить с ними время. Но каждый раз, видя, как кто-то дарит Янги подарок или заигрывает с ней, она чувствовала тонкий, но острый укол в самой глубине груди. Это была не зависть к сестре — а жгучее, необъяснимое желание быть хоть немного понятой, замеченной. Желание, в котором она никогда не призналась бы даже самой себе, а уж тем более — грозной и уверенной Янги.

В итоге Руби решила обратиться к единственному парню, с которым могла говорить свободно, не запинаясь и не краснея, — к своему отцу. Дождавшись вечера, когда они остались в гостиной одни, она набралась смелости и выпалила:

— Пап, а почему парни уделяют так много внимание Янг, а меня будто не замечают?

Она понимала, что её сестра невероятно красива и обаятельна, но в глубине души таилось тихое, настойчивое желание — тоже быть замеченной. Хоть раз почувствовать себя не просто странной девочкой с оружием, а кем-то... желанной.

Отец внимательно выслушал её, и с каждой секундой на его лице расцветала всё более умилённая улыбка, что лишь сильнее смущало и раздражало и без того взволнованную Роуз.

—Не уж то моя юная роза заинтересовалась мальчиками, — поддразнил он, глаза его добро смеялись.

— Па-а-ап! — фыркнула она, закутываясь в свой алый плащ ещё плотнее. — Я ничем не интересуюсь! Просто... спрашиваю. Да! Мне просто любопытно. И я точно не хочу такого внимания!

В ответ отец лишь добродушно рассмеялся, потрепал её по волосам и крепко обнял.

— Не переживай, Руби. Я знаю как минимум одного блондина, который будет без ума от тебя.

Руби уткнулась носом в его грудь и буркнула:

— Я знаю, пап. Это ты.

Но к её удивлению, отец лишь горько усмехнулся.

— Нет, моя розочка, это не твой старик. Есть на свете ещё один блондин, чьё сердце ты уже покорила, даже ни разу не встретившись с ним.

От этих слов в груди у Руби вспыхнула маленькая, тёплая искорка надежды. Она подняла на отца широко распахнутые серебряные глаза.

— П-правда?

— Конечно, милая, — твёрдо произнёс Тай, отпуская её и ласково глядя ей в лицо. — Я вас обязательно познакомлю. Уверяю, он будет от тебя без ума.

И вот сейчас незнакомый блондин подарил Руби её первый цветок. Да, это был не живой бутон, а лишь искусно сложенный из алой салфетки, но именно этот хрупкий подарок значил для неё больше, чем все розы в мире. Она бережно прижала его обеими руками к груди, словно это была не бумажная безделушка, а самая драгоценная реликвия, боясь, что малейшее неловкое движение может его разрушить.

Её сердце, обычно такое трепетное и робкое, наполнилось до краев тёплым, сияющим светом. Глупая, счастливая улыбка не сходила с её губ, пока она не отрываясь смотрела на маленькое творение его рук. Она знала — этот цветок был ей дороже всех сокровищ на свете, ведь он заставил её почувствовать себя особенной. Желанной.

Ведь этот блондин... он даже не взглянул на её ослепительную сестру, чья красота затмевала всё вокруг. Вместо этого он опустился на колено именно перед ней. И всё его внимание — всё до последней капли — принадлежало только ей одной.

Возможно, именно о нем ей рассказывал отец, и внутренне соглашаясь с этим утверждением, Руби начинает укладкой поглядывать на него из своего укрытия и вслушиваться в разговор.

***

Я завершил свой рассказ, поделившись с друзьями всеми основными событиями последних лет. Им было искренне интересно услышать, как поживает моя семья. Даже Янг постепенно перестала сверлить меня испепеляющим взглядом и, вопреки себе, увлеклась повествованием. А из-под алого капюшона Руби всё чаще выглядывало заинтересованное личико, и её серебряные глаза с любопытством изучали меня.

За окном уже сгущались сумерки, и Саммер увела дочерей собираться ко сну, оставив нас одних. Янг упёрлась и не хотела уходить, но Тай бросил на неё предупреждающий взгляд — и лишь тогда она нехотя подчинилась, швырнув на прощание в мою сторону очередной колючий взгляд.

В полумраке кухни, освещённой лишь мягким светом над плитой, первым нарушил тишину Кроу.

— Ну так как ты, Жон?

Казалось бы, обычный вопрос, который мне уже задали сегодня десяток раз. Но Кроу произнёс его иначе — тише, глубже, растягивая слова. Он спрашивал не о новостях, а о состоянии души. Я, конечно, понял это с полуслова, но говорить на эту тему не желал категорически.

— Со мной всё в порядке, Кроу, ты же знаешь, — я лениво махнул рукой, и на моём лице расплылась привычная, ни к чему не обязывающая улыбка.

Но Кроу и Тай знали меня слишком давно. Их не проведешь таким дешёвым трюком, и я отлично это понимал. В ответ на мою уловку я получил лишь два пары раздражённых, испытующих глаз, упёршихся в меня в тишине.

— Серьёзно, Жон, мы все здесь в курсе происходящего и очень беспокоимся. Пожалуйста, ответь честно, — с искренней тревогой в голосе произнёс Тайян, поднимаясь из-за стола. Кроу же продолжал молча наблюдать, лишь достал свою вечную флягу, сделал неспешный глоток и уставился на меня тяжёлым, пронизывающим взглядом.

Я прекрасно знал, что Тайян — человек гиперопекающий, всегда готовый прийти на помощь и защитить, особенно когда дело касалось близких. Я ценил в нём эту черту, но сейчас она лишь раздражала — он снова видел проблемы там, где их не было.

— А если я не хочу об этом говорить? Ты об этом не подумал, Тай? — резко огрызнулся я, с силой опуская кружку на стол. Грохот прокатился по тихой кухне. Тайян вздрогнул и поморщился, будто получил невидимую пощёчину.

— Оставь нас, Тай, пожалуйста, — тихо, но твёрдо попросил Кроу, легонько похлопав его по плечу.

Тайян рассеянно кивнул и, опустив голову, медленно поплёлся к выходу. Мне сразу стало стыдно за свою вспышку гнева. Да, его опека порой душила, но он не заслуживал такой грубости — он хотел лишь помочь.

— Тай! — окликнул я его уже у двери.

Он обернулся. На его лице не было обиды, только горькое принятие, как будто он уже не раз получал такие слова.

— Прости... Я не хотел тебя обидеть, — виновато произнёс я, слегка склонив голову.

На строгих чертах старшего блондина появилась грустная, но понимающая улыбка. Он молча кивнул, принимая мои извинения, и вышел, оставив нас с Кроу наедине в звенящей тишине.

Я тяжело вздохнул и повернулся к Кроу. Тот сидел, подперев голову рукой, и смотрел на меня усталым, но понимающим взглядом, в котором читалась вся горечь его собственного опыта.

— Им ведь не понять этого, правда, Кроу? — тихо выдохнул я, в голосе слышалась вся моя усталость.

В ответ я получил лишь раздражённый взгляд. Он сделал ещё один глоток из своей вечной фляги и хрипло произнёс:

— Некоторые вещи невозможно понять умом, Жон. Их можно только прочувствовать кожей. Но это не значит, что ты должен хоронить всё это в себе.

Меня взбесила эта последняя фраза. Ведь именно так он сам и поступал все эти годы — отдалялся ото всех, заливая своё горе алкоголем и решая проблемы в гордом одиночестве. А теперь читает мне лекции! От этой лицемерной заботы стало тошно.

Кроу, словно прочитав мои мысли, горько усмехнулся и отшвырнул флягу так, что она с грохотом покатилась по столу.

— Неужели ты действительно хочешь брать пример с меня, птенец? — он с презрением махнул рукой в свою сторону. — Посмотри на меня хорошенько. Ты правда хочешь закончить таким же старым, циничным алкоголиком?

Я собрался было парировать, метнув в него очередной колкий взгляд, но встретился глазами с его взглядом — полным скорби, боли и безысходности. И внезапно осознал, что на этот раз он не шутит. За его привычной маской цинизма скрывалась искренняя тревога.

— Нет, — тихо ответил я. — Но что ты предлагаешь? Просто взять и забыть, будто ничего и не было?

Кроу посмотрел на моё негодующее лицо и саркастично усмехнулся.

— Ты что, правда думаешь, что ты такой особенный? Что никто не в силах понять твою боль? — его голос прозвучал резко, но в нем читалось тревога. — Чёрт возьми, парень, ты всю жизнь провёл среди гражданских и не до охотников! Конечно, ты чувствуешь себя среди них не в своей тарелке. Я же твердил тебе сто раз — тебе нужно было учиться среди себе подобных, среди настоящих охотников.

Но затем его тон смягчился, стал почти отеческим.

— Но ты выбрал семью. Я уважаю этот выбор и принял его. Однако теперь, когда ты поступаешь в Бикон, тебе пора вылезти из своего панциря. Если, конечно, не хочешь закончить таким же пропащим алкашом, как я.

Я внимательно слушал его пылкую речь, и с тяжёлым, каменным чувством в груди понимал, что он прав. Я не считал себя особенным — я просто слишком долго выстраивал эти стены вокруг себя, чтобы снести их за несколько мгновений. Я не могу просто так...

— И что, мне просто стоит забыть?.. — голос мой прозвучал сдавленно.

Кроу горько усмехнулся.

— Сейчас тебе кажется, что убийство всякой шпаны — это нечто из ряда вон выходящее. Но для охотников это обыденность. К концу обучения в Биконе вы все станете такими. Не забывай о том, что ты сделал, но не позволяй этому чувству сковывать тебя. Возможно, ты думаешь, что все вокруг тебя белые и пушистые — может, так оно и есть. Но Бикон... — он ностальгически хмыкнул. — Это сборище таких же убийц. Настоящих охотников. Так что ты не запачкаешь их своей кровью — они уже давно плавают в кровавом океане по самую макушку.

— Ладно, — сдавленно ответил я, не в силах хоть как-то противоречить его словам. Я всё ещё не понимал, говорил ли он правду или просто пытался меня утешить, но сопротивляться уже не оставалось сил.

Наконец Кроу с лёгким стоном поднялся со стула и подобрал пустую флягу.

— Давай уже на боковую. Утро вечера мудренее, так сказать. Тебе ведь завтра со мной в школу идти. Ты ведь не забыл, зачем я тебя позвал?

— Не забыл, — буркнул я, следуя за ним по коридору.

Я прекрасно помнил, что начинается последняя неделя экзаменов, которые мне предстояло сдать. Именно ради этого я и приехал на этот остров — Кроу числился моим официальным наставником, а потому должен был присутствовать на экзаменационной комиссии во время моих испытаний. Но поскольку он уже несколько лет сам работал учителем в Патче, то не мог отлучиться в другую школу, принимая экзамены у своих собственных учеников.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, где Кроу молча указал на открытую дверь в гостевую комнату — моё пристанище на предстоящую неделю.

— Напротив ванная, в конце коридора — туалет. Завтра последний учебный день перед экзаменами, так что встанешь к восьми вместе с моими племянницами, — лаконично проинструктировал меня Ворон и, уже уходя, бросил через плечо: — Спи спокойно, Жон. Никто не потревожит твой сон сегодня.

Я рассеянно кивнул, мои мысли были слишком перегружены, чтобы вникать в слова старика.

— Спокойной ночи, — успел я выдохнуть лишь тогда, когда его силуэт уже растворился в темноте коридора, оставив меня наедине с тишиной скромной комнаты.

Я опустился на простую кровать, отшвырнул рюкзак к стене и устало лёг, уставившись в потолок. Наш разговор поднял со дна души старые воспоминания, и я медленно погружался в них, вспоминая, как же всё это началось...

***

Вспоминая детство, я чаще всего улыбаюсь. Но если меня спросят, когда оно закончилось, я без колебаний назову цифру: восемь лет. Именно тогда моё детство оборвалось. Забавно, что для кого-то беззаботное время длится лет до четырнадцати — настоящие везунчики.

Тот день начинался как самый обычный, идеальный летний выходной. Никаких забот, никакой школы — только бесконечное солнце и свобода, когда можно часами играть на улице, не думая ни о чём. Не жизнь, а настоящая сказка.

А потом случилось нападение Гримм. Да, тех самых тварей, что населяют наш мир. Даже в мои восемь лет я понимал, что они существуют и что их привлекают негативные эмоции, но сам я их ни разу не видел — они были для меня просто страшными картинками в книжках.

Подобные набеги, увы, уже вошли в рутину. Ещё одна атака — даже не повод для паники, просто досадное недоразумение, ненадолго нарушающее привычный ход жизни. Но в тот день мной овладело странное, необъяснимое желание — увидеть их своими глазами.

Мой отец, Адриан, был охотником. Я им невероятно гордился. Его истории о битвах заставляли моё детское сердце трепетать от восторга и страха. Но со временем даже самые захватывающие рассказы стали привычными, превратились в рутину и уже не вызывали прежнего трепета. Мне захотелось своего собственного, пусть и крошечного, приключения.

Возможно, по глупости, а может, из слепой веры в отца и других охотников, я тайком пробрался на стену, окружавшую деревню. Нет, я не был настолько безумен, чтобы лезть в самую гущу боя — я выбрал участок подальше от эпицентра, на противоположной стороне, откуда надеялся просто понаблюдать за великим сражением издалека, как за зрелищем.

Но в тот день удача решила со мной сыграть в жестокую игру. Едва я забрался на парапет, как на том же участке стены материализовались двое — то ли бандиты, то ли мародёры. Их взоры упали на меня мгновенно, и на их загрубевших лицах расплылись хищные, едкие улыбки, а глаза загорелись грязным азартом.

— Джекпот, Джонни, — сипло прошипел первый, с железной хваткой впиваясь пальцами в мой воротник.

Я попытался закричать, но его ладонь грубо зажала мне рот, превратив крик в подавленное, беспомощное мычание.

— Тихо-тихо, малыш, — насмешливо проскрипел второй, наклоняясь ко мне. — Ты же хочешь домой? Слушайся нас — и вернёшься к своей мамочке целым и невредимым.

Но я не поверил ни единому слову. Да, по натуре я был трусоват, и сестры всегда стояли за меня горой. Но в тот миг — то ли от адреналина, то ли от внезапной, животной уверенности, что назад меня не отпустят, — я изо всех сил вгрызся зубами в его грязную руку.

— Ах ты мелкая тварь! — взревел бандит, на мгновение разжав хватку.

Вот он! — пронеслось в голове. — Мой шанс!

Но не тут-то было. Следующее, что я ощутил, — это грубый удар башмаком в грудь. Воздух с силой вырвался из лёгких, и я с коротким криком полетел назад, на холодные камни.

— Брат, ты совсем офигел, Карл! — закричал второй бандит, судорожно доставая из-за пояса пистолет. — Хватай пацанёнка и пошли, пока кто не пришёл!

— Заткнись! Я что, виноват, что он вертлявый, как чертёнок? — огрызнулся тот, тоже доставая свой ржавый ствол.

Я же в это время пребывал в мутном, болезненном забытьи. Такой боли я ещё не знал. Всё моё существо свела огненная судорога, и я мог только беззвучно реветь, судорожно обхватив живот. Меня грубо подхватили под мышки и потащили куда-то, а я, захлёбываясь слезами и криком, безуспешно звал на помощь, не в силах сделать ничего больше.

Жестокий удар по лицу вырвал меня из болезненного забытья, а у виска я почувствовал леденящий холод металла.

— Заткнись, мелюзга, или мозги размажу. Понял? — прорычал бандит, вдавливая ствол глубже.

Я, и так пребывающий в глубочайшем шоке и переполненный до краёв страхом и болью, уже готов был снова разрыдаться. Что бы он ни говорил — я физически не мог сдержать рыдания, мне хотелось только плакать, пока хватает сил.

Но в тот миг в самой глубине моей груди возникло странное, пульсирующее тепло. Оно разлилось по телу живительной волной, остановив слёзы на полпути. Мне внезапно стало невыразимо спокойно и тепло, словно меня обняла мать, оградив от всего зла в мире. Я моментально затих, закрыл глаза и полностью отдался этому необычному чувству — единственному утешению, что у меня осталось. Голоса бандитов превратились в далёкий, невнятный гул, я ушёл глубоко в себя.

Внезапно всё моё существо содрогнулось от безмолвного призыва, заставившего веки распахнуться. Я смотрел, как двое бандитов подводят меня к третьему сообщнику. Меня уже не тащили насильно — я шёл рядом с ними сам, послушный и безвольный, как запрограммированный автомат.

Третий, их предводитель, стоял у дерева, раздражённо покуривая. Увидев своих подручных, он с досадой швырнул окурок на землю.

— Где вас чёрт носил так долго? — его голос был хриплым от дыма и злости.

Но затем его взгляд упал на меня. И если секунду назад в его глазах читалось лишь раздражение, то теперь в них вспыхнула настоящая, лютая ярость.

— Вы, блять, зачем мелкого избили до полусмерти? — прошипел он, сжимая кулаки.

Бандиты растерянно переглянулись, опуская стволы. Они попытались что-то буркнуть в своё оправдание, но их слова потонули в грохоте двух оглушительных выстрелов.

Я почувствовал, как что-то тёплое и липкое брызнуло мне на лицо, заставив инстинктивно зажмуриться. Когда я снова открыл глаза, оба бандита уже лежали на земле бездыханными.

— Мудаки, — хрипло проворчал предводитель, делая новую затяжку и спокойно опуская дымящийся пистолет. — Думали, я не узнаю? Хотели грохнуть да делишко прибрать к рукам? — Он ядовито усмехнулся, выпуская дым колечками. — Ха, как бы не так.

Он развернулся ко мне спиной, доставая новую сигарету и продолжая ворчать что-то себе под нос. А во мне тем временем поднялась с самых глубин души какая-то проклятая, животная решимость. Всё моё существо кричало, дрожало и рвалось наружу — оно хотело жить и было готово бороться, даже если на кону будет стоять моя собственная жизнь.

На дрожащих, ватных ногах я подошёл к бездыханным телам. Вид их искажённых лиц вызывал тошноту, а медный запах крови заставлял содрогаться. Но что-то, сильнее страха, удерживало меня на ногах и подпитывало мою решимость. Почти не осознавая своих действий, я выхватил из ещё тёплых пальцев одного из бандитов ржавый, тяжёлый пистолет.

Дрожащими руками я поднял непомерную тяжесть и направил её в спину своего последнего обидчика. Тот, даже не видя во мне угрозы, беззаботно продолжал курить, стоя ко мне спиной. Но даже этого было достаточно, чтобы меня парализовало от ужаса. Мои пальцы слиплись от пота на рукоятке, а палец замер над спуском, не решаясь нажать. Даже сейчас, стоя на пороге смерти, я боялся причинить боль другому. Я не хотел убивать, как бы сильно мне ни было страшно.

И в тот миг я снова почувствовал его — то самое тепло, что поддерживало и направляло меня. Оно разлилось по жилам волной странной, незнакомой уверенности. Мой палец сам нажал на курок.

Раздался оглушительный грохот, и отдача чуть не вырвала оружие из моих рук. Вся моя псевдо-уверенность испарилась в одно мгновение, и тело вновь затряслось от страха. Глаза сами собой зажмурились. Но я не прекращал давить на спуск. Пистолет дёргался и прыгал в моих слабых руках, но я сжимал его изо всех сил, пока наконец не перестал слышать оглушительные выстрелы, а лишь сухой, повторяющийся щелчок.

Только тогда я смог, залитый слезами и потом, медленно открыть глаза. Мой взгляд упал на последнего бандита. Он успел обернуться ко мне и теперь медленно, почти беззвучно сползал по стволу дерева, оставляя за собой широкий, алый след. На его груди зияли три кровавых отверстия, из которых ручьём лилась тёмно-алая жизнь. В его глазах, ещё недавно расслабленных и насмешливых, теперь застыла абсолютная, неподдельная пустота шока.

И когда до меня окончательно дошёл весь ужас происходящего, когда я осознал, что стал причиной этой жуткой картины, мои пальцы сами разжались. Пистолет с тяжёлым, металлическим лязгом грохнулся на землю, и в тот же миг моё тело сковала паника, волной накатившая из самой глубины души.

И, услышав шум, его взгляд сфокусировался на мне. Пустота в его глазах сменилась ледяной ясностью, и следующее его действие заставило моё сердце остановиться. С хриплым стоном он выхватил свой револьвер — не ржавый, как у его подручных, а новый, смертельно блестящий, холодный серебром, — и из последних сил направил дуло прямо на меня.

Меня охватил леденящий озноб. Время замедлилось до ползучей скорости. Я, как в кошмарном сне, видел, как дуло револьвера, дрожащее в его слабеющей руке, медленно, неумолимо ползёт в мою сторону. То таинственное тепло, что вело меня всё это время, испарилось без следа, оставив лишь чистый, неразбавленный ужас смерти. Он сковал меня по рукам и ногам; моё тело онемело, и я мог лишь наблюдать, как приближается мой конец.

Единственное, на что у меня хватило сил, — это в последней мольбе закрыть глаза, ожидая неминуемый выстрел.

Но секунды тянулись, а выстрела всё не было. Прошла целая вечность, показавшаяся мне минутой. Я робко приоткрыл один глаз, готовый в последний раз взглянуть смерти в лицо.

Но смерти там не оказалось. Бандит больше не целился в меня. Он просто сидел, прислонившись к дереву, и с невозмутимым видом курил последнюю свою сигарету, выдыхая дым в прохладный воздух. Сквозь тихий шелест листьев я едва различал его хриплый, захлёбывающийся кровью голос:

— Дерьмо... Какая жалкая смерть. — Его слова были пропитаны горьким сарказмом и невыносимой физической болью, что вместе с кровью, сочившейся из уголка его рта, создавало поистине ужасающую картину. — Умереть от рук... чёртова ребёнка...

Он заметил, что я открыл глаза и смотрю на него в немом неверии.

— Что, шкет, думал, я тебя прикончу? — весело усмехнулся он, сплёвывая на землю сгусток крови, от чего я невольно поморщился. — Ха, как бы не так!

Я пребывал в полнейшей растерянности. Первоначальный страх отпустил свою ледяную хватку, уступая место жгучему недоумению. Этот человек хладнокровно убил своих же сообщников, даже глазом не моргнув, а теперь, когда я... когда я его ранил... Мне даже страшно было подумать об этом. И он просто... отпускает меня? Это было настолько странно и противоестественно, что мой разум отказывался верить.

— Поче-му... — мой голос дрожал, сплетая воедино любопытство и остатки страха. — Почему вы... пощадили меня?

Мой вопрос вызвал у бандита новый приступ хриплого смеха, от которого он скривился от боли, но улыбка не сходила с его окровавленного лица.

— Ты высвободил ауру, малыш. Это не случайность... это знак свыше, — произнёс он, и на его окровавленных губах появилась улыбка, полная странной, почти ностальгической горечи. — Моё старое сердце чует — Ты убьёшь больше людей, чем я видел за всю свою грешную жизнь.

Он сделал болезненную паузу, и его искренний голос произнёс:

— Так что не обольщайся. Я тебя не пощадил. Я лишь отсрочил начало твоих истинных мучений... которые продлятся до самого конца твоих дней.

Я опешил от такого странного заявления, но, будучи ошеломлённым и измотанным, не придал его словам особого значения, списав всё на предсмертный бред. Сейчас меня мучил лишь один вопрос, который я задавал самому себе.

— Почему? — спросил я, не отрываясь от его уже потухающего взгляда. Мой голос окончательно потерял былую робость и страх, став тихим и монотонным, почти безжизненным. — Зачем? Всё это... Зачем я вам нужен? Почему вы хотите причинять боль невинным?

Я увидел, как улыбка медленно сползла с его лица, сменившись искренним удивлением. Бандит, казалось, был ошарашен такой простой, но прямой формулировкой. Подумав, он снова усмехнулся, но на этот раз в его улыбке не было и тени прежней веселости — лишь усталая горечь.

— Деньги, конечно. Что за глупый вопрос.

Я был ошеломлён до глубины души такой примитивной, чудовищной в своей простоте причиной.

— Почему? — снова выдавил я. — Почему нельзя заработать другим способом? Неужели ради денег нужно... всё это?

Его ответ поверг меня в шок. Я никогда не задумывался, что ради денег можно переступить через всё. Ведь жизнь — бесценна. Мне всегда так говорили...

— Ха-ха, наивный до слёз, — хрипло рассмеялся он, выбрасывая окурок. — Наш мир — ещё то дерьмо, дитя. Не всем везёт в жизни завести друзей, найти любовь, работать на честной работе и жить счастливо. Кто-то рождается в таком аду, где нет места ни дружбе, ни семье — только выживание в гордом одиночестве. — Полумёртвый человек произнёс это, устремив пустой взгляд в небо, а затем лишь горько усмехнулся. — Хотя... кому я это рассказываю? Ты ещё слишком мал, чтобы понять. Просто запомни, малыш: наш мир — ещё то дерьмо. И не каждый может выбраться из него чистым.

Мне стало не по себе от такой честной, но пугающей исповеди. Я не мог поверить, что в мире существуют настолько ужасные места, которые способны сломать человека и заставить его идти на такое ради выживания. Его простой, циничный ответ поверг меня в глубокий шок, и я выпал из реальности, пытаясь осмыслить услышанное.

Но меня вывел из оцепенения настойчивый, хриплый оклик:

— Эй, дитя...

Я поднял голову на звук. Это был всё тот же бандит, державшийся из последних сил, но на его лице по-прежнему играла та же загадочная улыбка.

— Ты ведь хочешь сделать доброе дело?

Я молча кивнул, не в силах вымолвить и слова. На моё согласие он отреагировал с явным облегчением.

— Подойди ко мне.

Я послушно пошёл, даже не задумываясь в тот момент о возможной ловушке. Мною двигало лишь одно желание — исполнить просьбу человека, который даровал мне жизнь. Но, вновь увидев эту леденящую душу улыбку на его предсмертном лице, я замер на месте и тихо спросил:

— Почему... почему ты улыбаешься?

Он ничуть не смутился моему вопросу, словно ждал его.

— У меня была дерьмовая жизнь, парень. И после всего того ада, через что мне пришлось пройти, я хочу встретить смерть с улыбкой на губах. Просто чтобы послать этому миру напоследок ещё одно «пошёл ты».

Тогда я не до конца понял смысл его слов и просто продолжил свой путь. Осознание пришло ко мне гораздо позже. Вероятно, он так яростно цеплялся за жизнь, выживал и выкарабкивался из той грязи, что теперь, чувствуя приближение конца и вспоминая все те битвы, что он выдержал ради жизни, лишь горько усмехался над абсурдом ситуации. Как бы силён он ни был, как бы ни боролся — его погубил ребёнок и собственная глупость. В этом была своя чёрная ирония.

Когда я наконец подошёл вплотную, он внезапно схватил меня за руку. Я дёрнулся и вскрикнул от неожиданности, но затем почувствовал в своей ладони что-то холодное и тяжёлое. Опустив взгляд, я с ужасом увидел, что он вложил мне в руку свой револьвер. Затем он сам направил дуло себе в лоб, приставив мой палец к спусковому крючку. Я застыл, затаив дыхание, наблюдая за этим безумием и не понимая, какое же «доброе дело» я должен совершить.

Но, встретившись с его усталым, но твёрдым взглядом, я всё понял. И ужаснулся. Я попытался вырваться, выбросить оружие, но его хватка, крепкая даже в агонии, не отпускала меня.

— Сделай это, малой. Сделай для меня последнее одолжение... Убей меня, — вымолвил он с мольбой в глазах и той же мягкой, прощающей улыбкой на устах.

Я не мог. Какое же это доброе дело — отнять жизнь? Я не хотел этого. Не мог. Я отчаянно замотал головой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Ну пожалуйста... — тихо, почти шёпотом, взмолился он.

— Н-нет... я не могу... не надо... — я продолжал мотать головой, чувствуя, как слёзы накатывают на глаза. Каждая клеточка моего тела отвергала саму возможность этого ужаса.

Бандит тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула тень смирения.

— Ну ладно... ладно... — прошептал он.

Я облегчённо выдохнул, готовый рухнуть на землю от свалившегося с плеч груза. Казалось, кошмар окончен...

— С первой кровью, шкет... — его голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Я почувствовал, как его палец резко надавил на мой, лежавший на курке. Раздался оглушительный выстрел.

Я вздрогнул от грохота и отдачи. Его хватка ослабла, и рука безжизненно опустилась, но оружие так и осталось зажатым в моих пальцах. Я медленно открыл глаза — и передо мной предстала ужасающая картина. Мужчина с закрытыми глазами лежал у подножия дерева. На его лбу алела аккуратная дырочка, из которой медленно сочилась кровавая струйка. И на его бледном, уже безжизненном лице застыла всё та же умиротворённая улыбка...

Так он и ушёл — с улыбкой. А я застыл над его телом, не в силах пошевелиться. Мир вокруг потерял краски и звуки. Мне было всё равно. Я чувствовал себя опустошённым, разбитым. Я убил его. И что-то внутри меня — что-то невинное и светлое — умерло в тот миг вместе с ним.

Спустя время за мной пришёл отец. Я всё так же стоял, вглядываясь в застывшую улыбку мертвеца и пытаясь понять нечто неподъемное. Отец сыпал вопросами: что произошло? Как я? Он тряс меня за плечи, его голос дрожал от беспокойства. Но я не мог издать ни звука.

Я лишь отстранённо, словно не сам, спросил:

— Пап... а наш мир... он правда хороший?

Вопрос, словно удар кинжалом, заставил Адриана побледнеть. Я видел, как кровь отлила от его лица, а в глазах вспыхнула настоящая, глубокая боль.

— К-конечно, хороший, сынок! — голос его дрогнул. — В нашем мире столько прекрасного... вот увидишь...

Он подхватил меня на руки, прижимая к груди, пытаясь укрыть от ужаса реальности. Но я видел. Я видел, как он лжёт. Мой отец — мой герой, всегда сильный и правдивый, — лгал мне прямо в глаза.

И в тот миг внутри меня сломалось ещё одно ребро моей веры. Я знаю, он хотел лишь утешить, оградить меня от боли. Но в тот день своим добрым обманом он добил моё рушащееся представление о мире. И теперь я считаю, что тот день был концом мое детства, моим первым убийством…

***

Даже сейчас, спустя столько лет, воспоминания о том дне оставляет после себя горький привкус. Но сейчас не время для призраков прошлого — пора отдыхать. С тяжёлым вздохом я поднимаюсь с кровати и начинаю снимать потрёпанную временем кожаную броню. Наверное, не стоило в ней валяться на постели — оставил помятости, да и пахнет пылью и потом. Но я настолько привык засыпать в доспехах, всегда готовый к атаке в любой момент, что теперь это вошло в привычку.

Постояв так минуту, я всё же решил раздеться до конца. Снял пропотевшую рубаху, скинул поношенные штаны и остался лишь в нижнем белье. Лёг на прохладные простыни, чувствуя, как усталость накрывает меня тяжёлым, но долгожданным покрывалом.