RWBY: Окружён но не сломлен

— Как же мне вас не хватает...

Мужчина сидел, облачённый в строгий, хоть и поношенный костюм: рубашка, брюки, пиджак. Видно было, что он носит эту одежду постоянно — ткань на локтях потёрта, воротничок слегка выцвел. Его внешность была самой обыкновенной: ни яркой причёски, ни особой выразительности в чертах — один из тех, кто теряется в толпе. И всё же сейчас, сидя в тишине, он выделялся одним — слезами на лице.

Он всё ещё не мог прийти в себя после потери. Боль не отпускала. Он любил своих близких — глубоко, искренне. Но их больше нет. Катастрофа, неожиданная и жестокая, забрала их слишком рано. Теперь он остался один. Один — в мире, полном равнодушия, среди людей, которым до него нет никакого дела.

Мужчина находился в школе — не как ученик, как учитель. Сейчас он сидел в пустом классе и проверял контрольные работы.

— Хм... — пробормотал он, поднося к глазам тетрадь. — "Скорость равна произведению расстояния и времени"... ну, хоть величины правильные. Только перепутал формулу. — Он тяжело вздохнул. — Они вообще учебник открывали?.. Чёрт побери.

С раздражением он отложил тетрадь в сторону, встал со стула и, не торопясь, начал складывать вещи в потёртую сумку.

Он шёл к двери, будто бы в никуда. Его шаги были тяжёлыми, взгляд — потухшим. Внутри не было ни надежды, ни цели. Лишь пустота и воспоминания, от которых не скрыться.

Он вышел из школы, запах старого кирпича и мокрого асфальта тянул за собой воспоминания. Вечерний город жил своей жизнью: прохожие шли мимо с опущенными взглядами, машины ревели, окна домов светились теплом, которого у него больше не было.

Он шёл молча, не замечая ни витрин, ни людей. Словно просто тело двигалось вперёд по инерции, а душа давно осталась где-то в прошлом — там, где ещё был смех, уют, любимый голос, протянутые к нему руки.

Спустившись в метро, он прошёл к платформе. Вокруг шумели поезда, дул холодный сквозняк. В голове стояла тяжесть. Он встал ближе к краю — не с намерением, нет… просто бессознательно. Впрочем, мысль промелькнула. Как и всегда. Но, как и всегда, он её отогнал. Не сейчас. Не здесь.

Прибыл поезд. Он зашёл в вагон, сел у окна. Вокруг было пусто — лишь пара человек тихо смотрели в телефоны. Метро тронулось, и слабое покачивание действовало убаюкивающе.

Он уставился в мутное окно. Там отражался кто-то — не он. Слишком уставший. Слишком потерянный. Он отвернулся.

— Хотя бы уснуть, — прошептал он. — Просто... на миг забыться.

Станции сменялись одна за другой, свет гас и загорался. Монотонный шум путей, усталость, тьма — всё это обволакивало, тянуло в бездну.

Глаза закрылись.

Сон пришёл, как падение в ледяную воду. Без снов. Без формы.

А потом...

Что-то щёлкнуло.

Будто прервалась плёнка. Будто вагон дернулся, но тело его не почувствовало. Только резкий, странный холод, пробежавший по позвоночнику. Затем — тишина. Не привычная тишина метрополитена, а гнетущая, неправильная.

И вот он уже не в поезде.

Он резко вдохнул.

Воздух обжёг лёгкие — сырой, пахнущий пылью, плесенью и чем-то ещё… затхлым, будто гнилой тканью. Тело вздрогнуло. Он открыл глаза.

Потолок. Облупленный, с черными пятнами сырости. Свет слабый, будто пробивается сквозь грязное окно. Где он?

Он попытался сесть — и тут же почувствовал, что-то не так.

Тело. Маленькое. Лёгкое. Руки — тонкие, словно палки. Пальцы — грязные, с порезами. Грудь вздымалась часто, сердце колотилось, как барабан.

Он посмотрел на свои руки. Не его руки. Не мужские, крепкие и натруженные. Это были руки ребёнка.

— Что за... — голос сорвался. Высокий. Детский.

Он подскочил, тяжело дыша. Паника душила изнутри. Он подошёл к осколку зеркала, торчащему из пола, покрытое пылью. Стёр рукавом грязь.

И увидел лицо.

Лет шесть, может семь. Щёки впалые, синяки под глазами, а губы потрескались. Но самое пугающее — это лицо было чужим.

Он отшатнулся. Пошатнулся. Ударился спиной о стену и осел на пол. Он трясся.

— Нет... нет-нет-нет... — прошептал он. — Это сон. Это... просто кошмар.

Он сжал голову руками. Закрыл глаза. Пробормотал:

— Проснуться... Просто проснуться...

Но ничего не происходило.

Никаких звуков метро. Ни скрежета рельсов, ни гудков. Только сквозняк, где-то за тонкой стеной — и далёкие шаги.

Вдруг скрипнула дверь. В проёме показался подросток. Лет четырнадцати, с хмурым взглядом, в дырявой майке и грязных ботинках.

— Очнулся, новенький? — произнёс он с усмешкой. — Добро пожаловать в задницу мира. Надеюсь, ты умеешь держать удар. Не благодари.

Он бросил на пол кусок чёрствого хлеба и ушёл, не дожидаясь ответа.

Он остался один. С хлебом, чужим телом… и без малейшего понимания, как он сюда попал. Или почему.

Но одно он понял точно: это — не его мир.

И назад пути, похоже, нет

Он не притронулся к хлебу.

Голод давил — желудок сжался в узел, тошнило от пустоты. Но страх был сильнее. Он просто сидел в углу, обхватив колени руками, как будто мог спрятаться от мира внутри самого себя.

Прошло неясно сколько — может, час, может, больше — прежде чем он заставил себя встать.

Дверь осталась приоткрытой. За ней — длинный, тускло освещённый коридор с бетонным полом. По стенам — трещины, где-то облезлая краска, где-то проступившая ржавчина. Где-то вдалеке слышались детские крики, ссоры, глухой стук. Всё это звучало не как жизнь, а как выживание.

Он вышел, медленно, опасливо.

На него никто не обратил внимания. Несколько подростков, сидящих у стены, лишь мельком скользнули по нему взглядами — и тут же отвернулись. Кто-то ругался в комнате слева. Справа, в полуоткрытом дверном проёме, мальчик лет десяти что-то мастерил из проволоки.

— Эй... — негромко произнёс он, но голос дрогнул. Он не узнал себя.

Мальчик даже не посмотрел.

Тогда он двинулся дальше, пытаясь осмотреться. Всё выглядело, как приют… или его пародия. Кровати без матрасов. Старые, сломанные шкафы. Кто-то спал прямо на полу, завернувшись в куртку. Была и кухня — грязная, с вонючей раковиной и тараканами.

Наконец, он увидел доску у выхода. На ней был прикреплена табличка:

«Дом приюта "Шестая улица".

А под ней было графити из красной краски, покрайней мере мальчик так хотел думать, где было написано:

Крышуется бандой Кости

Он перечитал это трижды. И только потом понял, что кто-то стоит у него за спиной.

— Новенький, да? — голос был низкий, ленивый, но в нём сквозила угроза.

Он обернулся. Перед ним стоял крупный парень лет пятнадцати, с коротко остриженной головой и шрамом на щеке.

— Слушай сюда, щенок, — продолжил тот. — Здесь не школа, понял? За хлеб, за матрас, за безопасность — платят. И платят по-разному. Хочешь жить — будь полезным. Или научись прятаться. И молиться.

Он хлопнул его по плечу так, что тот пошатнулся. Усмехнулся и ушёл.

Он остался стоять, ошеломлённый. Мир будто бы давил на него со всех сторон.

Он не знал, где находится, как попал сюда, и как отсюда выбраться. Но чувствовал — если он не приспособится, не поймёт правил, не начнёт действовать — его просто сожрут.

Мир не будет терпеливо объяснять. Он ломает тех, кто медлит.

И всё, что у него было — это чужое тело, чужая жизнь и воспоминания взрослого человека.

Он не спал всю ночь.

Лежал на тонком покрывале в углу общей комнаты, уши старались улавливать каждый звук: шаги, шепот, стук. Мир больше не казался чужим — он был враждебным. Здесь не было взрослых, которые заботились. Здесь не было жалости. Только борьба за выживание.

Но он всё ещё был человеком. И, чёрт возьми, ему не хотелось терять это.

На следующий день он увидел того самого мальчика, который накануне что-то мастерил в комнате — теперь тот сидел возле лестницы, сжался в комок. Его лицо было заплаканным, подбородок дрожал.

К нему подошли двое старших подростков — один с кожаным ошейником на шее, другой в обрывках камуфляжа. Ошейник ухмыльнулся.

— Эй, Грызун, слышал, ты нашёл медные провода? Поделись, если хочешь, чтобы твои пальцы остались при тебе.

Мальчик молчал. Дрожащими руками прикрывал грудь, как будто у него там что-то было спрятано.

— Я с тобой говорю, уродец, — рыкнул второй, замахиваясь.

— Эй! — он не заметил, как крикнул.

Все трое обернулись.

Он шагнул вперёд. Горло сжалось. Зачем ты это сделал?! — кричало что-то внутри. Но он уже не мог остановиться.

— Отстаньте от него. Он… он же ребёнок, чёрт возьми!

Первый медленно повернул голову, как удав. Посмотрел на него с изумлением — а потом рассмеялся.

— Ну ты и идиот, новенький.

Он толкнул мальчика ногой — тот заскулил и отполз. Второй шагнул к нему.

Он попытался уйти в сторону, но удар был быстрым. Кулак ударил его в живот, воздух выбило. Он согнулся пополам, но попытался встать.

Второй удар — по лицу. Пол закачался. Кровь из носа капнула на пол.

Он упал. Рядом кто-то закричал — кажется, тот мальчик. Потом всё затихло. Шаги удалились.

Очнулся он уже в темноте, в одиночестве. Кто-то положил на него старую куртку. В животе всё горело. Лицо пульсировало от боли.

Дверь тихо скрипнула. Тот самый мальчик — с короткой стрижкой, в тени выглядел ещё младше.

— Почему ты… помог? — прошептал он.

Он с трудом повернулся. Слова давались тяжело, но он выдавил:

— Потому что… если мы не помогаем… то кто мы тогда?

Слова его прозвучали с теплотой и с какой-то странной заботой. Мальчик молча сел рядом. Из-под рубашки достал рваный пакет и протянул кусок хлеба. Настоящего, мягкого, ещё тёплого.

— Я… стащил его с кухни, — виновато прошептал он. — Только… никому.

Он взял хлеб, не веря. Слёзы навернулись сами собой.

Он помог, но какой ценой.

Но он всё ещё был человеком.